Книга Астрид

Иккинг вернулся домой в пять, точно, как он сказал. Я не стала готовить ужин, потому что я не была уверена, что он будет верен своему слову. Он нашел меня, развалившуюся на кресле веранды. — Привет, — говорит он. — Как прошел твой день? — у него с собой небольшой мешок с продуктами в одной руке. Я вижу прозрачный контейнер клубники. — Скучно, — говорю я ему. Следует слишком долгая пауза. — Как твой? Он пожимает плечами, поворачивается, чтобы поставить пакет на стол. — Хорошо. Спокойно, — он садится в кресло напротив меня. — Ты слишком умна, чтобы сидеть здесь весь день и смотреть на стены, — говорит он. — Откуда ты знаешь, что я умна? Он просто смотрит на меня. В такие моменты можно легко увидеть, что он был рожден, чтобы стать лидером. У него лицо, которое запугивает. Он очень красивый, это почти страшно. У него крепкая челюсть, чуть похожая на челюсть его отца, высокие скулы и ясные зеленые глаза под прямыми бровями. Но он не ведет себя так, будто он страдает от своей собственной красоты. Казалось, что ему вообще плевать на то, как он выглядит. — Так, так… ага, — бубню я. — Я согласна. Мне нужно что-то делать, — большинство жен не работают. Это не запрещено, но это не поощряется. Если везет, то сразу рождаются дети. Некоторые работают учителями или медсестрами. Или торгуют на рынке, если не могут иметь детей. Но все, что мы должны делать, — создавать уют в семье и продолжать род. Мой отец всегда рассказывал истории о времени до войны. О женщинах-судьях, женщинах-врачах и даже о женщинах-президентах. Не каждая женщина работала, некоторые сидели дома и вели хозяйство.Но это было их решение. Тогда у женщин был выбор — когда и за кого выходить замуж и выбирать свой путь. Это кажется несбыточной мечтой для меня. — Ты могла бы работать в больнице, — говорит Иккинг. — Или в одной из школ. Им всегда нужны учителя, я знаю, — я смотрю на него удивленно. Кажется, ему не наплевать на меня. Или он просто искусный актер, о чем говорила мне Кэтрин. Шаг второй — найти вход в здание суда. Но нужно быть осторожной и ждать подходящего момента. Но не ждать слишком долго. Даже не зная об этом, Иккинг дал мне то, что нужно. — Как насчет работы в суде? — спрашиваю я. — Мне нравится идея работать с судьями, — я пожимаю плечами, будто мне все равно. — Мне кажется это интересным. — Ладно, — говорит Иккинг. — Я поговорю со своим отцом. Я думаю, он сможет дернуть за ниточки. Я ненавижу мысль о связи с Президентом Хеддоком, но мне нужен доступ в здание суда. Я улыбаюсь. — Спасибо. Мы сидим в тишине в течение минуты, слушаю шорох листьев дуба во дворе. Интересно, мы когда-нибудь сможем нормально поговорить или хотя бы сделать тишину менее напряженной? — Пошли, — говорит Иккинг, вставая. Я тоже встаю. — Куда мы идем? — Увидишь. Я смущаюсь, когда вижу, куда он направляется, мои шаги замедляются и я еле. Иккинг останавливается возле забора дома его родителей. В вечернем свете, я замечаю, что вокруг его изумрудных глаз более темная оболочка. — Почему мы здесь? — спрашиваю я. Я засовываю руки в задние карманы. Я пытаюсь сохранять спокойствие, пока мое сердце колотиться, как бешеное. — Нас не приглашали. — Их нет дома, — говорит Иккинг. — Но они не будут против, — он толкает калитку, и она распахивается. У меня нет иного выбора, кроме как следовать за ним.Иккинг вводит код в кодовый замок на входной двери и впускает нас внутрь. В фойе прохладно и тихо, наши шаги заглушил толстый ковер, который покрывал почти все широкое пространство. В центре стоял богато украшенный круглый стол, с огромной композицией из цветов в центре. Был приторный запах, похожий на запах гниющих растений. В неподвижном воздухе, освещенном вечерним солнцем, висят маленькие пылинки. — Что мы делаем? — шепотом спрашиваю я. Иккинг улыбается. — Ты можешь не шептать, — говорит он в полный голос. Я смотрю на две широкие лестницы, ведущие наверх, которые уже купались в тени. Я не могу представить, как Иккинг бегал по ним в детстве, топая ногами и радостно крича. В его сердце наверняка пустота. Расти единственным ребенком нелегко. — Сюда, — говорит Иккинг, указывая вправо от правой лестницы, и ведет меня по коридору. Пока мы идем, я смотрю влево и замечаю чей-то кабинет. Благодаря приоткрытой двери, я вижу большой деревянный стол, пару стульев и печать президента в рамочке на стене. В конце коридора, Иккинг толкает толстую дверь и включает в помещении свет. Это библиотека. Книги заставляли три стены, от пола до потолка, а возле дальней стены стояла лестница. Недалеко от нее стояли два кресла, а возле них — светильники. Я не хочу быть впечатленной, я не хочу быть в восторге, но я ничего не могу поделать. У нас есть публичная библиотека в городе, но там слишком много народу и слишком мало книг.Часто, когда я брала почитать книгу, то перечитывала ее десятки раз, прежде чем вернуть. Я очень хотела потеряться в написанной истории. — Почему они все не в библиотеке? — спрашиваю я, разрываясь между гневом на президента, который копит эти книги для себя, и благодарностью за то, что возможно я смогу читать их. Иккинг проводит рукой по корешкам книг. — Он отдал много книг в библиотеку. Но он любит свою собственную коллекцию, — он поворачивается ко мне. — Ты можешь брать любые книги на любое время. И можешь приходить сюда без меня. Я напишу тебе код для двери. Мой отец не будет против, если ты будешь приходить. Я не могу представить себе, что я пришла сюда одна, гуляю по коридорам и провожу время в этой комнате, зная, что президент Хеддок где-то в доме. Но код пригодится. И я не удивлена, что Иккинг предложил его мне. Никто не беспокоится о безопасности президента. Большинство людей счастливы иметь еду на столе, лекарства в больнице и мир за дверью. Никто не будет ранить президента. Но все же, я не хочу оставаться с ним наедине. — Тебе не нужно бояться его, — говорит Иккинг, сделав шаг ближе. — Он не монстр. На языке вертится «ну, конечно», а в голове мигает предупреждение Кэтрин. «Не нападай на него». Поэтому я глотаю горящие слова и не отвечаю, притворяясь, что увлечена книгами передо мной. — Ты сказала, что любишь читать, — сказал Иккинг за моей спиной. Я даже не слышала его шагов. — Я подумал, что это место может сделать тебя счастливой. Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к нему лицом, рукой держась за книжную полку. Он стоит близко ко мне, достаточно близко, чтобы коснуться, но он держит руки по швам. Его глаза бродят по моему лицу. — Спасибо, — отвечаю я. Мои пальцы сжали края полки сильнее. Я пытаюсь вспомнить слова Кэтрин, «манипулировать, а не противостоять», но на практике это не так просто. — Почему ты добр ко мне? — спрашиваю я. Я его не понимаю. Книги, клубника, работа, он меня не трогает… Я запуталась. Он хмурится. — А почему бы и нет? Я думаю о наших новых соседей, Сэме и Мередит, о его руке, сжимающей ее руку, об угрозе в его голосе. Я думала, что Иккинг будет обращаться со мной так же, но нет, все наоборот. Я пожимаю плечами, смотрю вниз, пытаясь ответить на его вопрос так, чтобы не показаться злой. — Просто… Большинство браков не такие, — я снова смотрю на него. Он не отвечает, смотрит на меня, будто ждет, что я закончу мысль. Он облокачивается на книжный шкаф и смотрит мне в глаза. Ему действительно интересно. Я не могу вспомнить последний раз, когда кто-то действительно слушал меня. Обычно слушаю я. — Когда парень добиваются девушку, он ведет себя приемлемо, а потом, когда девушка становиться его, он начинает обращаться с ней, как захочет. — Но этого нельзя сказать про каждый брак? — спрашивает Иккинг. — Все зависит от людей и их воспитания не так ли? — он, кажется, искренне заинтересован в разговоре, старается понять мою точку зрения. — Ну, да, — говорю я. — У нас здесь… — осторожно начинаю я. — Большинство парней не считают своих жен за людей, — я не скрываю горечи в голосе. — И все начинают смотреть на тебя по другому, когда узнают, что ты замужем. Иккинг смотрит на меня так пристально, что я начинаю краснеть. — Очевидно, что я не могу говорить за всех, — говорит он, в конце концов. — Но я так не думаю. Я считаю тебя равной себе. Я стараюсь дышать. Улыбаюсь и смотрю на него из-под моих ресниц. — Значит, ты тоже думаешь, что браки по расчету — не очень хороши? — Я этого не говорил, — он сложил руки на груди. — Но это не наш выбор. Я смеюсь. — Говоришь как человек. Он смотрит на меня снова, и я опускаю взгляд. — Мне тоже это не по душе, Астрид, — говорит он. — Никто не спрашивал меня, хочу ли я жениться. — Я знаю, — говорю я оборонительно, думая о том, что даже в обычных браках, парни ведут себя по-свински. — Тебя это не беспокоит? — спрашиваю я. — Что все решили за нас? Иккинг пожимает плечами, а я хочу кричать. Я не понимаю, как он может так спокойно говорить об этом. — Не вижу смысла злиться на то, чего не изменить. — Я не думаю, что есть что-то, чего нельзя изменить, если люди хотят этого достаточно сильно, — говорю я, хотя мой разум шепчет: осторожнее…осторожнее. — Может быть, — говорит Иккинг. — Но мы уже женаты. Хотим ли мы этого или нет. Мы должны научиться с этим жить. У нас нет другого выбора. Я знаю, что есть другой выбор. Его смерть и правление моего отца. — Ладно, — говорю я. — Я постараюсь, — даже для себя я звучу не так убедительно. — Ладно, — говорит Иккинг, отталкиваясь от книжного шкафа. — Теперь, давай найдем тебе что-нибудь почитать. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на кучу книг. Я не знаю, что я хочу прочитать, я просто наслаждаюсь запахом и атмосферой. — Как насчет этого? — спрашивает Иккинг. Он протягивает мне тонкую книгу в черной кожаной обложке. — Ромео и Джульетта. Соперничающие семьи. До смерти влюбленные подростки, — его лицо невозмутимо, но его глаза смеются. — Очень смешно. — Назови меня сумасшедшим, — говорит он. — Но это звучит очень интригующе. Я поворачиваюсь спиной к книжному шкафу, прежде чем он сможет увидеть мою ухмылку. Верный своему слову, Иккинг поговорил с отцом о моей работе в суде. Как я поняла, сначала поняла президент выступил против этой идеи, но, видимо, Иккинг его убедил, потому что я начну завтра. Я в спальне, пытаюсь выяснить, что надеть в свой первый рабочий день, когда Иккинг зовет меня. — Что? — спрашиваю я, проходя в гостиную. Он стоит там с кучей грязной одежды у ног. — Что это? — Я забыл про грязную одежду, — говорит Иккинг. — А она копится. И ее больше. — Оу, — пристыжено говорю я. — Я не успела постирать. Я постираю в эти выходные. — Я сделаю это, — говорит Иккинг, удивляя меня. Стирка — работа жены. — Просто покажи мне, как, — он чешет затылок. — Я никогда не делал это раньше. — Правда? — спрашиваю я, подняв брови. — Никогда? — большинство парней в моей части города, по крайней мере, знают, как стирать одежду, даже если они редко делаю этого. — Неа. В доме отца есть служанки. Конечно, служанки. Он, наверное, никогда не делал то, что мы делаем ежедневно. Испорченный сын президента. Я хочу разозлиться, но он пытается. И я помню, что сказала мне Кэтрин в парке: чтобы все получилось, нужно держать рот на замке. Я смотрю на кучу одежды. — Возьми стирку и жди меня снаружи. Во дворе металлическое корыто. Я вытаскиваю из дома шланг и начинаю заполнять корыто Иккинг положил одежду на землю и взял пакет с мыльной пеной. — Ладно, — говорю я, — высыпай немного в воду. Нужно вспенить её, — Иккинг кивает и высыпает половину пакета в корыто. — Нет! — кричу я. — Я сказала немного! Немного! — Прости, — говорит Иккинг. — Что мне делать? Вытащить пену? — Можно попробовать. Он использует обе руки, чтобы зачерпнуть половину пены из воды и бросить ее на газон. — Я не думаю, что это работает, — говорит он. — Я явно не предназначен для стирки. — Хорошо, не волнуйся. Это, наверное, единственный раз, когда ты делаешь это. Иккинг хмурится. — Почему ты так говоришь? — Потому что я — жена, — медленно говорю я, — а ты — муж. — Мне все равно, — говорит Иккинг. — Я имею в виду, у тебя теперь есть работа, верно? Поэтому я должен помогать тебе по дому.Я сажусь на корточки, пытаясь найти в его словах подвох. — Ладно, — говорю я, наконец. Иккинг кивает и снова поворачивается к корыту. — Теперь я должен убрать отсюда излишки пены. Неожиданно я хихикаю, и Иккинг смотрит на меня. — Что? — спрашивает он. — Ты выглядишь смешно, — говорю я. Его рукава закатаны, и он весь в воде и пене. Еще один смешок вырывается из меня, и я прикрываю рот тыльной стороной ладони. — Извини, выдыхаю я. Он вытирает руки о свои шорты. — Смейся, смейся, — говорит он, улыбаясь. — Что теперь? — Теперь опусти туда несколько вещей. Две или три! — говорю я, когда он схватил всю кучу. — Не все! — Это будет длиться бесконечно, — бубнит он, бросая в воду две рубашки и пару брюк. — Теперь бери стиральную доску, — я указываю на деревянную стиральную доску рядом с корытом. — И стираешь одежду. Вот так, — я беру одну футболку и провожу ею по доске вверх и вниз. — Потом ополаскиваешь ее чистой водой и вешаешь сушиться. — Понял, — говорит Иккинг. Я ополаскиваю футболку и вешаю ее на веревку. Когда я повернулась обратно, Иккинг драил брюки так, будто хотел протереть в них дыру. — Ты пытаешься сделать их чистыми, — говорю я ему. — А не порвать их. Иккинг смотрит на меня. Его темные волосы падают на лоб, и он начинает смеяться, морща нос. Это делает его моложе, беззаботнее. Мы смотрим друг на друга, и затем он продолжает стирать штаны, на этот раз аккуратнее. Я делаю глубокий вдох, игнорируя горящие щеки. — Так лучше, — говорю я, идя в сторону дома. — Я буду отдыхать на веранде, а тебе нужна практика. Он бросает горсть пены в мою сторону, и я уворачиваюсь от нее с воплем. Когда я отошла на безопасное расстоянии, я поняла, что это первый раз, когда я провела более пяти минут с ним и не думала о плане. Это именно то, чего хотели мой отец и Кэтрин — я вела себя естественно. Я должна быть счастлива. Но я помню смех Иккинга, его морщинистый нос, тепло на своих щеках, и не могу избавиться от ощущения, что я сделала что-то неправильно.