Ересь

«Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость». (К Ефесянам 6:1)

В субботу Трэвис проснулся с чётким осознанием того, как сильно он жалеет, что этот и следующий дни — неучебные. За окном стояла тяжёлая пасмурная погода, так что настроение у парня находилось примерно на одном уровне с плинтусом. Утренняя служба, на которую из-за непогоды пришёл всего один человек — старенький молчаливый мужчина, не пропускающий ни одной проповеди — проходила слишком спокойно и медленно, словно длилась не час, а вдвое больше. Фелпс слушал отца вполуха, пребывая в своих размышлениях о вчерашнем дне, внимательно анализируя каждый его момент и стараясь разложить всё по полочкам; склонность к рефлексии наблюдалась у него с довольно раннего возраста. Парень решил, что не будет мешать самому себе в чём-то, что делает его жизнь хоть чуточку лучше, потому что с этим давно и успешно справляется его отец. Общение с Салли, хоть общением это назвать можно было только с натяжкой, ему нравилось; его спокойный размеренный голос успокаивал и заставлял забыть на время про то, что на свете было что-то ещё кроме длинного и откровенно бесполезного монолога, над которым так старательно распинался Фишер. Трэвис восхищался этой невероятной открытостью и идущей от самого сердца искренностью Сала, потому что это были именно те качества, которыми ему бы хотелось обладать. После генеральной уборки в церкви — каждую субботу уже на протяжении нескольких лет Трэвис занимался этим лично по настоянию отца — у него оставалось ещё много времени до вечера, которое он мог бы провести в своё удовольствие, но был вынужден тратить его на чтение Нового Завета вслух. Буквы плыли перед глазами, смешивались между собой, и парень очень удивлялся тому, как ему вообще удавалось не запинаться через каждое слово; возможно, большую роль играло то, что многие главы он знал наизусть, да и страх совершить ошибку перед отцом, который внимательно слушал его, сидя в кресле, тоже значил немало. Голос Трэвиса звучал чуть приглушённо, но чётко, разряжая тишину, царящую в доме; где-то едва слышно тикали стрелки настенных часов, а за окном также монотонно и глухо завывал ветер. «Один законник встал и, искушая Иисуса, сказал: — Учитель! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Он же сказал ему: — В законе что написано? Как читаешь? Он сказал в ответ: — Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим. И возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иисус сказал ему: — Правильно ты отвечал. Так поступай, и будешь жить вечно». За окном послышалось мелодичное постукивание: пошёл мелкий дождь, ударяясь своими каплями о поверхность крыши и подоконников. «Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: — А кто мой ближний? На это сказал Иисус: — Некоторый человек, еврей, шёл из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шёл той дорогою и, увидев его, прошёл мимо. Также и левит, быв на том месте, подошёл, посмотрел и прошёл мимо». Дождь стал сильнее; когда он прекратится, на улице будет стоять тот самый приятный запах свежести, бодрости, мокрой травы и асфальта. «Самарянин же, проезжая мимо, нашёл его и, увидев, что с ним случилось, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино. И, посадив его на своего осла, привёз его в гостиницу и позаботился о нём. А на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: «Позаботься о нём; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе». Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний раненому еврею? Он сказал: — Оказавший ему милость».

***

Утро понедельника встретило Трэвиса привычным звоном будильника и сильно ощутимой прохладой; его комната была самой холодной в доме из-за такой непосредственной близости с крышей. Парень нехотя вылез из-под тёплого одеяла, сонно и неторопливо принимаясь за сборы к служению и школе. Погода за окном постепенно приходила в норму после продолжительного ливня на выходных; если верить прогнозу, который Трэвис как-то случайно услышал вчера по телевизору, то неделя обещала быть облачной и без осадков. Фелпс героически отсидел утреннюю службу, стараясь не выдать свою усталость, и благополучно слинял сразу после неё. Он шёл в школу, пребывая в довольно хорошем настроении, виртуозно обходя дождевые лужи, что в большом количестве встречались у него на пути, и с удовольствием вдыхая прохладный чистый воздух. Ему нравилась такая погода: можно было надеть джинсы, какую-нибудь тёплую толстовку и, накинув сверху ветровку, чувствовать себя максимально комфортно. Зима, которая с каждым днём подбиралась всё ближе и ближе, была для парня самым нелюбимым сезоном. Трэвис добрался до школы как всегда рано и, даже поздоровавшись с миловидной старенькой вахтёршей, чего он обычно не делал, направился к нужному кабинету, планируя посидеть на подоконнике до начала урока. На улице было уже более-менее светло, а небо и правда, как и передавали в прогнозе, пряталось под плотной пеленой облаков. Фелпс достал из рюкзака свой потрепанный альбомчик и простой карандаш, увлечённо принимаясь рисовать пейзаж, что был виден ему из окна: практически голые деревья, еще недавно пестрящие всеми красками, высушенная жёлтая трава, блестящая от дождевых капель, проржавевший во многих местах школьный забор и необъятное бело-серое небо. Пейзажи у парня получались особенно красиво, хотя портреты или натюрморты он рисовал тоже далеко не плохо. Так Трэвис просидел до тех пор, пока к кабинету не стали подтягиваться первые ученики, что послужило поводом убрать альбом обратно в рюкзак и придать выражению лица больше равнодушия. Фелпс спрыгнул с подоконника, поворачиваясь лицом к стеклу, не особо желая смотреть на своих «любимых» одноклассников, просто уставляясь куда-то вдаль и погружаясь в свои мысли. — Привет, — очень знакомый голос, прозвучавший рядом спустя минут десять, заставил Трэвиса вздрогнуть от неожиданности и резко повернуться к его источнику. Салли стоял перед ним, одетый так же, как и в пятницу, в большое чёрное худи и рваные на коленях бордовые джинсы; он смотрел на него ясным приветливым взглядом, видимо, ожидая ответа. Фелпс немного завис, обдумывая, как ему стоит отреагировать на чужие слова, но, поняв, что слишком глупо так париться над каждым словом, просто пробурчал ответное «привет». Трэвису было непривычно, что кто-то в принципе подошёл к нему на перемене с каким-то банальным приветом; все его разговоры в школе обычно ограничивались более однозначными, но менее цензурными фразами. — Как прошли выходные? Я хотел узнать твой номер в пятницу, но ты так быстро ушёл, — обыденно начал Сал, опираясь спиной о подоконник. — Нормально прошли, — ответил Фелпс, всё ещё откровенно не вдупляя, как ему стоит себя вести; парень заметил на себе не один любопытный взгляд, отчего ему стало до ужаса некомфортно. — Слушай, шёл бы ты отсюда, Кромсали… — проговорил он совсем беззлобным расслабленным тоном, чувствуя, что от подобного внимания одноклассников ему очень скоро захочется убивать. — Тебе что, действительно так важно, что они подумают? Трэвис снова посмотрел на Фишера, но более недовольным взглядом. — Когда я сказал, что не против пообщаться, я не имел в виду, что нанимаю тебя своей совестью и моральным компасом, — произнес он, не признаваясь даже самому себе, что Сал прав: ему важно, что о нём подумают. — С этим я как-нибудь сам справлюсь. Кажется, Салли хотел что-то ответить, но его очень бестактно перебил звонок, предупреждающий о начале первого урока. Трэвис пожал плечами, мол, какая досада, и поспешил в класс, занимая своё место и готовясь к уроку. Ему было стыдно и неловко от своего же поведения — сначала сказал, что не против общаться, а теперь прогоняет при первой же возможности. Он глубоко вздохнул, ища оправдание своим действиям. Оно нашлось довольно быстро: одноклассники слишком пристально смотрели на него, и именно подошедший Сал так привлек их внимание. Конечно, вечный задира, предпочитающий исключительное одиночество, и вдруг спокойно беседует о чём-то с новеньким — зрелище, должно быть, любопытное, но Трэвису от этих взглядов было действительно тошно. Парень хотел, чтобы все вокруг продолжали думать, что он независимый грубый одиночка, и Салли грозился испортить его репутацию своим глупым «привет, как прошли выходные?». Какое Фишеру вообще дело до того, как у него прошли выходные? Трэвис чуть тряхнул головой, пытаясь таким образом отвлечься от доставучих мыслей, и уставился в текст учебника. Наверное, Салли и правда было интересно, раз он спрашивал; это ведь именно то, что делают знакомые и друзья — интересуются жизнью тех, с кем общаются или дружат? Трэвис догадывался, что так оно и есть. — Мистер Фелпс. Отвечайте. Парень поднял голову на учительницу, понимая, что даже не услышал её вопроса. — Не знаю, — коротко ответил он, недовольно сведя брови к переносице, просто мечтая о том, чтобы его оставили в покое. Трэвис поймал на себе мимолётный взгляд Сала, выражающий однозначную поддержку, и почему-то на душе стало чуть полегче от осознания того, что он не так одинок, как ему кажется. — Очень плохо, мистер Фелпс, очень плохо. Этот вопрос точно будет в контрольной, и я не знаю, как вы собираетесь её писать. К счастью, женщина не стала развивать тему успеваемости Трэвиса, как она обычно любила делать, стоило только дать повод; вместо этого она продолжила вести урок, повторно задавая вопрос уже другому ученику. Фелпс с облегчением выдохнул, возобновляя бездумное залипание в одну точку. Парень предпочёл бы являться мудаком и наплевать на всё с высокой колокольни, а не чувствовать себя им двадцать четыре часа в сутки, проматывая одни и те же моменты своей жизни снова и снова, ощущая вину и злость. Когда прозвенел звонок на перемену, все в классе зашевелились; следующей по расписанию была физкультура, и Трэвис как-то непроизвольно вспомнил о том, что это нелюбимый предмет Салли. Этот урок вела строгая, уже пожилая женщина, миссис Морган, которая, вероятно, пошла работать в школу только для того, чтобы законно мучить детей, потому что иначе её отношение к ученикам объяснить было сложно. Фелпс доплёлся до спортзала, зачем-то специально стараясь не пересечься с Фишером по пути, что было странно, ведь переодеваться в итоге им всё равно придётся в одном помещении. Мужская раздевалка представляла собой небольшую прямоугольную комнату с тусклым освещением, крашеные стены которой уже, кажется, впитали в себя запах пота. Это было определённо не самое приятное место в школе. Трэвис занял своё привычное место у стены и принялся переодеваться, чувствуя себя, как и всегда, максимально неуютно в месте, где на один квадратный метр приходилось слишком много полуголых парней. Возможно, чужая нагота его действительно смущала, хотя он не особо задумывался над причинами своего дискомфорта. Салли переодевался, расположившись напротив, о чём-то переговариваясь с Ларри по ходу дела; худи Фишера в одно мгновение скользнуло вверх, а затем было отправлено на крючок, и Фелпсу пришлось сделать усилие над собой, чтобы отвести взгляд от такой бледной и хрупкой на вид спины с выпирающими лопатками. Мысленно отругав себя за такое глупое любопытство, Трэвис попытался сосредоточиться на своих вещах; он снял кофту, спешно натягивая на себя белую футболку, а затем также ловко заменил джинсы спортивными шортами. Когда парень переобулся, до звонка оставалась пара минут. В физкультурной форме Салли выглядел, кажется, ещё забавнее: белая футболка, которую он небрежно заправил в шорты, была ему явно великовата, хотя, как понял Фелпс, юноше нравились свободные вещи. Звонок на урок заставил всех бросить свои дела и выйти из раздевалок, ожидая учительницу, которая уже через минуту показалась в рекреации. Женщина была одета в свой вечный тёмно-малиновый спортивный костюм, а выражение её лица как всегда буквально кричало о том, что она не в духе и страдать от этого придётся всем. — Пятнадцать кругов. И поживее! — громким низким голосом скомандовала Морган, после чего дала сигнал с помощью свистка. Салли, не привыкшему к таким повышенным нагрузкам, было действительно тяжело на её уроках, а особенно в первые дни, когда она заставляла их бегать на время и играть в баскетбол. На пятнадцатом круге парня даже занесло, и он ударился о скамейку — настолько не хватало сил у его неподготовленного организма на выполнение таких заданий. — Что с координацией, Фишер? Даже моя семилетняя дочь бегает быстрее, — бодро сделала замечание деспотка; её дочери определённо никто не завидовал. Трэвис, учившийся у миссис Морган с первого класса, уже привык к таким нагрузкам, но из-за нелюбви к спорту и он довольно быстро изматывался, хотя и держался вполне достойно вплоть до конца марафона. После пробежки учительница разделила парней на две команды, отправив девушек тренироваться к зачёту по скакалке, а первых же заставила играть в баскетбол, всю игру крича, что они — настоящие бездари, которым доверить мяч — преступление. Более или менее её устраивал лишь Ларри, чьё преимущество в росте позволяло ему отменно и без особых усилий отправлять мяч в кольцо. Измотанные и уставшие после физкультуры, ученики откровенно отдыхали на биологии, только делая вид, что слушают; возможно, действительно следил за речью учителя только Тодд, у которого было освобождение до конца недели. Трэвис лениво рисовал что-то на полях тетради, думая о том, как ему быть, иногда посматривая на Фишера, что полулежал на своей парте. С одной стороны, общаться с Салли он очень хотел — слова Эшли о том, что ему стоит дать себе шанс, никак не выходили у него из головы — а с другой, их общение будет поводом для косых взглядов и противных перешёптываний, чего Фелпс на дух не переносил. Что из этого перевешивало, парень ещё не понимал, но здравый смысл, говорящий голосом Эш, очень убедительно твердил о том, что чужое мнение не должно его останавливать — он же всё-таки своенравный, грубый, надменный, гордый и так далее по списку, а значит — сам в праве решать, как ему жить и с кем общаться. Эти мысли и правда оказали влияние на него, потому что Трэвис твёрдо решил хотя бы попытаться перестать отталкивать Фишера; а если кто-то посмеет что-то ляпнуть — ещё пожалеет об этом. После биологии наступила такая долгожданная и любимая всеми школьниками большая перемена — именно то время, когда можно хоть на чуть-чуть забыть про то, что ты находишься в школе, посидеть с друзьями за обедом, хорошенько перекусить и просто отдохнуть от учёбы. Вечная толкотня в столовой на большой перемене действительно раздражала; терпеливо отстояв очередь на раздаче, Трэвис взял какой-то овощной салат и сок, чувствуя, что аппетита на что-то большее у него нет, а после направился к своему столику, лавируя с подносом в руках между голодными учениками. Усевшись, он пересилил желание поискать Фишера взглядом, чтобы просто убедиться в его присутствии, и приступил к обеду. Парень успел только вставить трубочку в пачку сока, как на столе прямо напротив него неожиданно возник поднос, заставивший его вздрогнуть и поднять взгляд. Вариантов того, кто же это мог быть, было совсем немного, и самый ожидаемый из них стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, вероятно, сомневаясь в том, что ему рады. — Я присяду? — спросил Салли, смотря на Трэвиса дружелюбным приветливым взглядом. Мозг Фелпса, когда Фишер находился в диаметре меньшем, чем несколько метров, работал, кажется, особенно плохо, потому что иначе постоянные «сбои системы» в его мыслях объяснить было нельзя. Парень окинул столовую рассеянным взглядом, убеждаясь в том, что особо заинтересованных в их столике людей практически нет, и, одёрнув себя, кивнул. Салли, пусть этого не было видно, но Трэвис понял по глазам, улыбнулся и уселся напротив него, обыденно вставляя трубочку в свою пачку сока и вынимая что-то похожее на круассан из пакетика. — Приятного аппетита, — проговорил Фишер, кинув на блондина по-прежнему приветливый взгляд и отстёгивая нижние ремешки протеза; он уже привык к такому способу приёма пищи в общественных местах, и это не было для него проблемой. — Приятного, — Фелпс едва заметно улыбнулся, пытаясь вспомнить, когда в последний раз он слышал это, казалось бы, такое простое пожелание. Трэвис был не против того, чтобы Сал посидел с ним за обедом, хотя какая-то его часть всё ещё грызла душу своим «а если кто-то что-то не то подумает?», «это точно повредит твоей репутации» и прочей подобной чушью. Парень посмотрел на столик, где сидели друзья Фишера, замечая, что те время от времени кидают на них неопределенные взгляды. — Почему ты не сел со своими дружками? — спросил Фелпс, лениво нанизывая кусочек помидора на вилку и переводя на собеседника снисходительный, но всё же заинтересованный взгляд. — Я сказал им, что хотел бы посидеть с тобой, — охотно ответил Салли, после аккуратно кусая свой круассан под протезом. Трэвис чуть приподнял брови, опуская взгляд в свою тарелку; о чём люди говорят за обедом, он даже не представлял, так как ни дома, ни в школе разговаривать за приёмом пищи парень не привык. — Не хочешь погулять после уроков? — спросил Фишер после недолгого молчания, смотря на мучавшего салат парня. — Не особо горю желанием. Мы с твоими друзьями, если ты не знал, не в лучших отношениях, — Фелпс чуть скривился. — Я имел в виду погулять со мной, — уточнил юноша. — Знаешь, мы бы могли бы здорово провести время. — Ну не знаю, — с сомнением произнёс Трэвис, действительно задумываясь над чужим предложением. — Может быть. — Тогда встретимся за школой после занятий, — расценивая это «может быть» как согласие, проговорил Сал, заметно оживляясь. — Тебе вообще нравится гулять? Не придумав, какой колкой фразой можно ответить парню, Фелпс просто и совершенно честно кивнул; гулять, пожалуй, он даже очень любил. — И я, — тоже кивнув, произнёс Салли, наконец найдя хоть какую-то точку соприкосновения. — Раньше много гулял один, теперь появилась компания. Мне нравится просто идти, куда глаза глядят, думать о чём-то своём, это здорово. Трэвис отправил очередную вилку с салатом в рот, после соглашаясь с чужими словами коротким «ага». Оставшееся от перемены время они провели практически молча: иногда Фишер прерывал тишину какими-то глупыми шутками или фразами, чем вызывал у своего собеседника снисходительные смешки и угуканья. — Значит, после уроков за школой, — поспешил напомнить Сал, когда до звонка оставалась пара минут и нужно было уже идти к кабинету. Он был бы не прочь пойти вместе с Фелпсом, но решил не приставать так сильно, дав парню время, чтобы привыкнуть. — Я даже не сказал «да», чудила, — по-доброму усмехнувшись, ответил Трэвис, на что Фишер только закатил глаза.

***

Всё небо по-прежнему было затянуто белыми, как вата, облаками, и даже прохладный западный ветер не мог увести их от городка. Фелпс стоял, облокотившись о железные перила, на заднем дворе школы, всё больше и больше убеждаясь, что это всё — очень плохая идея. Чтобы хоть как-то успокоить свои нервы, парень достал из самодельного тайного кармашка рюкзака потрёпанную пачку «Лаки Страйк» и закурил. Он курил нечасто, примерно раз в день-два, но уже чувствовал время от времени острую потребность в перекуре. Трэвис не представлял, как сильно бы ему влетело, если бы отец узнал об этом, но страх перед наказанием его не останавливал, а только раззадоривал. Глубоко затянувшись, парень прикрыл глаза, чувствуя, как сигаретный дым мягко обжигает горло; через пару секунд он неторопливо выдохнул белые клубы, наблюдая за тем, как плавно растворяются в воздухе их кружева. Послышались чьи-то тихие торопливые шаги, и из-за угла школы показалась голубая макушка, направляющаяся непосредственно к Фелпсу. — Привет, извини, что так долго, — на одном дыхании произнес Салли, подходя ближе. — Эшли очень любит играть в мамочку, поэтому мне пришлось её выслушать. Трэвис снова выдохнул дым из легких в противоположную относительно стоящего Фишера сторону, чувствуя, что от каждой затяжки становится как-то легче и спокойнее. — Привет, а я уж подумал, что тебя с первоклашкой перепутали и на продлёнку оставили, — усмехнувшись, проговорил Трэвис, смотря на Салли. — Очень смешно, ха-ха, — пробурчал тот, ловко усаживаясь на перила, ожидая, когда его собеседник докурит. — Как дела? — Пока не родила, — закатил глаза Фелпс, на самом деле просто не зная, что ответить на этот вопрос. Как у него дела? Да никак. — А у тебя? — В порядке. Они простояли так пару минут; сигарета Трэвиса уже давно закончилась, но почему-то никто не спешил прерывать тишину. Салли внимательно смотрел на небо, а Фелпс, немного погодя, снова чиркнул спичкой и закурил вторую. — Давно ты куришь? — Ну… Полгода где-то, а что? — Трэвис кинул на сидящего рядом Салли вопросительный взгляд. — Да просто, — Фишер пожал плечами. — Никогда не пробовал даже, не совсем понимаю, чего в этом приятного. — Ну, а ты попробуй. Салли посмотрел на Фелпса недоверчивым сомневающимся взглядом, задумываясь над его словами. Курение казалось ему не то чтобы бесполезной тратой денег, но явно переоцененным процессом. — Не думаю, что мне понравится, — неуверенно проговорил он. — Да не ссы ты, — уже практически настаивал Трэвис, протягивая Салу свою наполовину скуренную никотиновую палочку. — Не попробуешь — не узнаешь. — И это говоришь мне ты, — с едва уловимым укором произнес Фишер, чем вызвал у Фелпса целую бурю противоречивых мыслей. Вся его жизнь — отвратительная и жалкая — действительно была результатом того, что он не попробовал что-то изменить раньше, и это была та самая горькая правда, которую он бы предпочел не слышать лишний раз. — Завали, Кромсали. Я же пробую общаться с тобой. Думаешь, это так легко? Вместо ответа Салли взял из чужой руки сигарету и отстегнул нижние ремешки протеза, выказывая намерение попробовать себя в таком пагубном занятии. Трэвис глубоко вздохнул, успокаиваясь и переводя взгляд на парня. Фишер поднёс сигарету к губам, чего не было видно из-за протеза, и, вероятно, очень неумело затянулся, сразу же продолжительно и сильно закашливаясь. — Ну кто так затягивается? — отсмеявшись, спросил Фелпс, глядя на крайне недовольного Сала, который, видимо, передумал и протягивал чёртову сигарету обратно владельцу. — Неправильно ты всё сделал, дурила, смотри и учись. Трэвис поднёс виновницу к губам, демонстративно и неспешно втягивая дым в легкие, после выдыхая его белые клубы, чуть задрав голову, смотря на то, как они рассеиваются по воздуху; в том, как он курил, можно сказать, была определенная эстетика. — Ну тебя и твои сигареты, — обиженно проговорил Фишер, застёгивая ремешки и всё ещё покашливая время от времени. — Теперь я попробовал и узнал, что это всё — точно не для меня. Фелпс снова захихикал, потому что недовольный юноша выглядел и звучал крайне уморительно. Салли спрыгнул с перил, отряхивая джинсы. — Идём, может? Курение на территории школы вообще запрещено, если ты не знал, — сказал он, скрещивая руки на груди. Трэвис потушил сигарету о перила и выпрямился. — Ну идём.

***

Парни прошлись по лесопарку, только изредка переговариваясь о чём-то неважном, каждый был погружён в свои мысли, да и обсуждать было особо нечего. Трэвис думал о том, что ему действительно нравится гулять с кем-то, и даже признавал то, что Фишер — хорошая компания; именно такая, какая ему и нужна. Когда просто идти надоело, они уселись на какую-то старенькую деревянную скамейку, с которой открывался вид на полуголые деревья и кустарники. Фелпс с досадой подумал о том, что было бы здорово нарисовать этот пейзаж, но присутствие Салли делало его желание неосуществимым. Подул сильный ветер, и блондин застегнул молнию на своей тёмно-синей ветровке. — Прохладно становится, — озвучил очевидное Фишер, пожимая плечами и натягивая рукава своей просторной джинсовой куртки на пальцы. — Какую музыку ты слушаешь? Трэвис косо посмотрел на парня, который сидел рядом, глядя на лесополосу. Музыку он не слушал вообще и даже не знал, какая ему нравится. Отец говорил, что вся мирская музыка — от сатаны, поэтому в его смартфоне не было ни одного трека, да и наушников тоже не имелось. — Никакую, — коротко ответил Фелпс после недолгой паузы. Салли повернул голову, смотря на своего собеседника действительно удивлённым взглядом: для него это было чем-то новым и странным. — Хочешь послушать что-нибудь из моего плейлиста? — предложил он после нескольких секунд молчания, выжидающе смотря на Трэвиса. — Больно надо, — пробурчал тот, чуть морща нос, как он делал это всегда, выражая своё недовольство. Фишер только закатил глаза, доставая из кармана плеер и наушники, вручая один из них Фелпсу и выбирая песню. — Не знаю, что тебе может понравиться, но вот эту я очень люблю, — проговорил он, нажимая на «play».

Hand in mine, into your icy blues And then I'd say to you we could take to the highway With this trunk of ammunition too I'd end my days with you in a hail of bullets.

Трэвису нравилась песня, нравилось просто сидеть и слушать музыку, ему нравился этот день.

I'm trying, I'm trying To let you know just how much you mean to me And after all the things we put each other through and I would drive on to the end with you.

Отец бы наказал его за то, что он ослушался его; наказал бы и за то, что он общается с таким сомнительным типом как Салли. Он бы сказал: «Этот парень оказывает на тебя плохое влияние».

And as we're falling down, and in this pool of blood And as we're touching hands, and as we're falling down And in this pool of blood, and as we're falling down I'll see your eyes, and in this pool of blood I'll meet your eyes, I mean this forever.

Трэвис непроизвольно вспомнил слова из притчи, что он читал в воскресенье: — Кто мой ближний?