Такая работа. Возвращение.

Трагически оборвалась жизнь одного из наших сотрудников… Весть ударила по отряду, как обухом. Не просто коллега — друг, брат. Известие разлетелось по базе мгновенно, и скоро уже каждый уголок гудел приглушенными голосами, в которых слышались боль и неверие. Из нашей дружной, сплоченной шестерки осталось четверо. Прореха была огромной, зияющей. И Филин, переживая потерю, не выдержал. Он молча собрал вещи и ушел, не оглядываясь. Его уход стал последним камешком, обрушившим лавину. Распад команды больно ударил и по мне. На вызовы я почти перестала выезжать, оставаясь за пультом диспетчера. Каждый раз, собираясь на задание, я ловила на себе тяжелый, испытующий взгляд отца. Конфликты с Гиреевым стали частыми и горькими. Мы срывались друг на друге, потому что больно было смотреть в глаза, полные той же потери, и знать, что не можешь ничего исправить. Но даже в самой густой тьме бывает проблеск. Этим проблеском стал приезд Татьяны. Она вернулась к мужу после двух лет разлуки, и ее появление было как глоток свежего воздуха в затхлом помещении. — Рада снова тебя видеть, подруга, — ее голос, такой знакомый и родной, прозвучал как бальзам. Я обняла ее, пряча лицо в ее плече, и почувствовала, как какая-то часть тяжести внутри меня понемногу тает. Даже Пузырь, обычно сдержанный пес, кружил вокруг нее, безудержно виляя хвостом и поскуливая от восторга. — И я тебя, — выдохнула я, держа ее за руки. Мы стояли в обнимку минут пятнадцать, словно боялись, что это видение исчезнет. Как сестры, разлученные на долгие годы, мы наверстывали упущенное. Именно в этот момент из гаража вышел Сашка. Он был в замасленной рабочей форме, вытирал руки ветошью, его лицо было уставшим и потным. Он собирался что-то сказать мне, но его взгляд упал на Таню. И всё остановилось. Ветошка бесшумно упала на асфальт. Вся усталость, вся тяжесть последних недель разом слетела с его плеч. Он замер, не в силах вымолвить ни слова, просто глядя на жену, которую не видел два долгих года. В его глазах читалось столько — неверие, надежда, боль от разлуки и та самая, глубокая, неизбывная любовь, которая, казалось, только окрепла за это время. — Таня... — наконец вырвалось у него, и это было даже не имя, а сдавленный, хриплый выдох, полный такого облегчения, что у меня у самой сжалось сердце. Он не бросился к ней, не стал обнимать. Он просто подошел, медленно, словно боясь спугнуть. Они стояли друг напротив друга, и в воздухе висело немое понимание всего пережитого за эти годы — и радостного, и горького. — Саш... — тихо отозвалась она, и в ее голосе слышались и слезы, и улыбка. Он поднял руку, коснулся ее щеки, провел пальцами по линии скулы, будто проверяя, не мираж ли перед ним. — Приехала... — снова прошептал он, и это было уже не констатацией факта, а целым признанием. Пузырь, почуяв невербальное разрешение, тыкался мордой в ее ладонь, требуя ласки. Это нелепое движение вернуло всех к реальности. Сашка обнял Таню, но не страстно, а как-то по-домашнему, по-супружески, прижав ее голову к своему плечу. Он закрыл глаза, и я увидела, как напряглись его челюсти — он изо всех сил старался не расплакаться тут же, при всех. Я тихо отступила в тень гаража, давая им эту минуту. Глядя на них, я снова почувствовала ту самую, почти забытую теплоту. За годы работы в отряде Таня стала для меня не просто другом. Она была частью семьи — той самой, большой и дружной семьи «42-21», которой теперь не существовало. И в ее лице, и в лице Саши я видела то, за что нам всем предстояло снова бороться — за семью. За свой очаг. За тех, кто дорог. И глядя на их молчаливое объятие, на его руку, которая так крепко держала ее за плечо, я впервые за долгое время подумала, что, возможно, все еще можно пережить. Что наша странная, разбитая, но все же семья сможет снова стать целой. Пусть и не в том составе, что раньше.