Такая работа. Возвращение.

*При сигнале «Внимание всем!» включите радиоприемник и телевизор для получения достоверной информации об аварии и рекомендуемых действиях.* *Закройте окна, отключите электробытовые приборы и газ. Наденьте резиновые сапоги, плащ, возьмите документы, необходимые теплые вещи, 3-х суточный запас непортящихся продуктов, оповестите соседей и быстро, но без паники выходите из зоны возможного заражения перпендикулярно направлению ветра, на расстояние не менее 1,5 км от предыдущего места пребывания. Для защиты органов дыхания используйте противогаз, а при его отсутствии — ватно-марлевую повязку или подручные изделия из ткани, смоченные в воде, 2-5%-ном растворе пищевой соды (для защиты от хлора), 2%-ном растворе лимонной или уксусной кислоты (для защиты от аммиака).* *При невозможности покинуть зону заражения плотно закройте двери, окна, вентиляционные отверстия и дымоходы. Имеющиеся в них щели заклейте бумагой или скотчем. Не укрывайтесь на первых этажах зданий, в подвалах и полуподвалах.* *При авариях на железнодорожных и автомобильных магистралях, связанных с транспортировкой АХОВ, опасная зона устанавливается в радиусе 200 м от места аварии. Приближаться к этой зоне и входить в нее категорически запрещено.* Еще несколько дней мы возились с последствиями аварии на заводе, выезжая в ближайшие поселки и собирая людей. Пару раз пришлось искать пропавших, пару раз — помогать тушилам, так как не хватало рук, но, к нашему счастью, жертв удалось избежать. Потянувшись, я осмотрелась. Тихая безлюдная местность, ни единой птички вокруг, только ветер, шелестящий свежей листвой. «Не одно, так другое…» По выражению лица временного командира я поняла, что мы направляемся на новую аварию, и еще серьезнее. *Аммиак — бесцветный газ с резким удушающим запахом, легче воздуха, хорошо растворим в воде. При выходе в атмосферу дымит.* *При получении информации об аварии с АХОВ наденьте средства защиты органов дыхания, средства защиты кожи (плащ, накидка), покиньте район аварии в направлении, указанном в сообщении по радио (телевидению).* *Выходить из зоны химического заражения следует в сторону, перпендикулярную направлению ветра.* *Если из опасной зоны выйти невозможно, останьтесь в помещении и произведите его экстренную герметизацию: плотно закройте окна, двери, вентиляционные отверстия, дымоходы, уплотните щели в окнах и на стыках рам.* *Выйдя из опасной зоны, снимите верхнюю одежду, оставьте ее на улице, примите душ, промойте глаза и носоглотку.* *При аварии с аммиаком следует укрываться на нижних этажах зданий.* На вызов с хладокомбинатом я не поехала. По приказу командира я осталась на базе. Да, он был отстранен, но отряд стал для него семьей, делом всей жизни. Тем более Грек. Для него он был единственным родным человеком после смерти Тани. Словно родной сын. Я понимала его чувства, понимала его боль, но и вмешиваться не хотелось. Когда вернулись с вызова не все, я всё поняла. Сделав вид, что мне «всё равно», я молча ушла в кухню, где сейчас не было никого, и тихо расплакалась. Да, он в коме, и есть шанс, что выживет, но отчего-то стало страшно. За Таню, за него… Ведь он не знал, что она погибла, и что будет с ним, когда он узнает об этом… — Знаешь, после смерти Тани я чувствовал то же самое, что и ты сейчас. Вот так вот, чужие жизни спасаем, свои не можем сберечь. Я и не заметила, как в помещении появился командир отряда. Как ни странно, это был единственный человек в отряде, который меня понимал, через что я прошла и что чувствую. Сначала муж, потом дочь, решившая «попрыгать по заброшкам»… Внутри оставалась пустота, словно всё, что ты любил, разом рухнуло, как ветхий домик, убитый временем. — Когда внутри пустота, нужно переступить и идти вперед, иначе не выкарабкаешься. На некоторое время в помещении повисла тишина. Переглянувшись, мы снова задумались о семьях, о друге… — Знали бы они, что у нас творится на душе, когда критикуют… Глубоко вздохнув, командир посмотрел куда-то сквозь меня, словно на двери было что-то написано. *«Лишь бы не пришлось еще и его хоронить»*, — промелькнуло в моей голове. Мысли прервала шоколадка, неожиданно появившаяся под моим носом. — Лопай, пока тихо, — попытался приободрить меня командир, заварив себе горячего чая. — Не время сейчас раскисать. Работа такая у нас, каждый день рискуем не вернуться, ты же сама бывший тушила. Я кивнула. Развернув шоколадку, я отломила кусочек, с удовольствием съев его. Остальным же я решила поделиться с Саидом. Я любила молочный шоколад, сколько себя помню, сладкое всегда поднимало мне настроение, но какое именно — знал только Гиреев. Это и было забавно. Иногда я чувствовала себя маленькой девочкой, за которой присматривает взрослый отец-командир и бережет от неприятностей, к которому всегда можно было обратиться за советом и поддержкой. Так по-необычному тепло закончилась моя смена, и я с хорошим настроением вернулась домой. Впервые за столько времени у меня выдался спокойный и тихий выходной, который я могла посвятить себе и походам в салоны красоты и театры. Дни, последовавшие за аварией на хладокомбинате, растянулись в одну долгую, мучительную пытку ожидания. Каждая смена начиналась и заканчивалась одним и тем же вопросом, который я боялась задать вслух: «Как он?» Сашка Грек, мой названый братик, мой самый верный друг и самый упрямый спорщик, лежал в реанимации. И я не могла ничего сделать. Эта беспомощность съедала изнутри хуже любого яда. Я ловила себя на том, что машинально ищу его в гараже, где он обычно подтягивался на турнике, или прислушиваюсь к его смеху в столовой. Но вместо этого — гробовая тишина и пустое место за столом. Я стала тенью самой себя. От звонков в больницу у меня холодели руки. Дежурный врач отвечал сухо и обезличенно: «Состояние стабильно тяжелое. Без изменений». Эти слова отдавались эхом в моей голове. «Без изменений» — это ведь могло означать что угодно. Я не могла усидеть на базе. В один из дней, придумав себе срочное дело, я рванула в больницу. Меня, конечно, не пустили в реанимацию. Но я уговорила медсестру, сунув ей шоколадку — ту самую, молочную, что любила сама. — Передайте ему, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — От Сони. Скажите, что… что мы все ждем. Я стояла в холодном больничном коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, и представляла его за этой дверью — сильного, неунывающего Сашку, который сейчас прикован к аппаратам. И самое страшное было даже не в его состоянии, а в том, что он не знал о Тане. Как он переживет этот удар, когда очнется? Выдержит ли его сердце двойную потерю? Вернувшись на базу, я застала Гиреева в кабинете. Он сидел, уставившись в одну точку, и в его глазах читалась та же изматывающая тревога. Он потерял дочь. А Сашка был для него как сын. Мы молча смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Держись, Сонь, — наконец тихо сказал он. — Он крепкий. Выкарабкается. — А если… если он очнется и спросит про Таню? — выдохнула я самый страшный свой страх. Гиреев сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Тогда будем с ним. Вместе. Как всегда. Я кивнула, сглатывая комок в горле. Да. Вместе. Мы всегда держались вместе. В ту ночь я не сомкнула глаз. Лежала и вспоминала его улыбку, его подколки, то, как он закатывал глаза, когда я снова что-то забывала или теряла. Как он, не раздумывая, бросался за мной в огонь или в ледяную воду. Мой братик. Мой щит. Утром, придя на базу, я увидела Петрова. Он молча протянул мне кружку с кофе. — Держись, рыжая, — буркнул он. — Наш Грек еще покажет всем эту свою дурацкую «гусиную походку». И в его голосе не было насмешки. Была та же боль и та же надежда, что горели и в моем сердце. В этот момент я поняла — мы не просто коллеги. Мы — семья, которая ранена, но не сломлена. И мы будем ждать своего брата. Сколько потребуется. Я взяла кружку и сделала глоток горького, невкусного кофе. Это был мой собственный ритуал. Пока я здесь, пока мы все здесь и ждем его, он обязательно вернется. Он должен вернуться. Потому что без его улыбки наша команда будет неполной. А семья должна быть вместе. Возвращение из отпуска оказалось похоже на попытку надеть старую, когда-то удобную одежду, которая теперь жала и топорщилась в неожиданных местах. Я механически села за свой пульт диспетчера, пальцы привычно пробежали по кнопкам, но внутри была лишь тягучая, серая пустота. Настроения работать не было вообще. Мысли витали где-то далеко, и даже привычный гул базы казался назойливым и чужим. И тут я услышала обрывки разговора в коридоре. Петров, что-то бурча, упомянул «нового замкомра». Оказалось, за время моего отсутствия в отряде появилось пополнение. Вторым человеком после Гиреева назначили какую-то майора Юлию Аверину. Судя по доносящимся голосам, отношения у неё с Греком, нашим заводилой и строптивцем, не заладились с первой же минуты. Его возвращение после больницы явно не обрадовало новую начальницу. Я сидела, уставившись в монитор, стараясь не вслушиваться. И в этот момент дверь в диспетчерскую со скрипом открылась. Вошёл он. Не призрак, не видение, а самый что ни на есть живой Сашка Грек. Бледный, заметно похудевший, с тенью былой ухмылки на лице, но — живой. Он стоял в дверях и о чём-то говорил с Авериной, его спина была ко мне повёрнута. У меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело. Всё внутри сначала сжалось в тугой, ледяной комок, а потом резко отпустило, ударив в голову горячей волной. Сердце заколотилось с такой бешеной силой, что я физически почувствовала его удары в висках. Я вскочила с места. Стул с грохотом отъехал назад. — Извините… мне… плохо, — выдохнула я, не глядя ни на кого, и бросилась к выходу, едва не задев его плечо. Я не помню, как оказалась на улице. Ноги сами понесли меня прочь от базы, к набережной, к нашему заветному месту под раскидистой ивой. Воздух с шипом вырвался из лёгких, и меня вдруг затрясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Добежав до скамейки, я схватилась за холодную спинку, пытаясь устоять на ногах. В глазах стояли горячие, предательские слёзы, застилая всё вокруг. И тогда я просто сломалась. Я опустилась на колени в густую траву, спрятала лицо в ладонях и зарыдала. Это были не тихие слёзы, а настоящие, надрывные рыдания, которые выворачивали душу наизнанку. Всё, что копилось все эти недели — страх, бессилие, леденящая душу мысль, что он может не вернуться, — вырвалось наружу одним огромным, болезненным комом. Сквозь спазмы в горле и поток слёз я ловила ртом воздух. Это была странная, дикая смесь абсолютного, всепоглощающего облегчения и запоздалого ужаса. Он живой. Он здесь. Он дышит. А я… я всё это время просто не позволяла себе чувствовать. А сейчас все плотины рухнули. Я сидела там, может, минут десять, может, полчаса, пока приступ не стал понемногу отступать. Рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а потом и тишиной. Я вытерла лицо рукавом куртки, чувствуя, как оно распухло и горит. В груди осталась приятная, хоть и вымотавшая, пустота. Словно после долгой и тяжелой болезни, когда кризис миновал и остались только слабость и тихая, светлая радость. Я подняла голову и посмотрела на воду. Солнце играло на ряби. Пахло рекой и мокрыми камнями. И этот знакомый, родной запах вдруг показался самым прекрасным на свете. Потому что теперь всё снова было на своих местах. Мой братик вернулся. И это было главное. Внезапно чья-то рука легла на плечо. Я вздрогнула, резко обернулась, ожидая увидеть Сашку или кого-то из ребят. Но на скамейке рядом со мной сидела женщина, которую уж точно не ожидала здесь увидеть. Юлия. Майор Аверина. Та самая новая начальница, с которой у Грека с первых минут пошла напряженка. Она смотрела на меня не строгим оценивающим взглядом командира, а… с теплым, безмолвным пониманием. В ее глазах, таких ясных и спокойных, не было ни капли осуждения, лишь тихая, взрослая грусть. — Дыши, — тихо сказала она, и ее голос прозвучал не как приказ, а как мягкий совет. Ее рука не убирала с моего плеча, ее ладонь была удивительно теплой даже через ткань куртки. — Просто дыши, глубоко. Самое страшное уже позади. Я бессильно кивнула, снова чувствуя, как подступают слезы, но теперь уже не истеричные, а облегченные. Она не спрашивала, что случилось. Она все видела. Видела мою реакцию в диспетчерской, мой побег и, наверное, слышала мои рыдания. — Он тебе как? — спросила она просто, по-матерински поправила мне прядь рыжих волос, выбившуюся из нелепого хвостика. — Брат, — выдохнула я, с трудом сглатывая комок в горле. — Названый… но брат. — Понимаю, — она кивнула, и в этом коротком слове был целый мир. — У меня в другом отряде была такая же история. Тоже рыжий, тоже упрямый, как черт. И тоже… чуть не потеряли. Знаешь, что я тогда поняла? Я молча смотрела на нее, завороженная. — Что сила отряда — не в уставах и не в субординации. Она — вот здесь. — Она легонько ткнула пальцем мне в грудь, прямо в сердце. — В этой боли. И в этой радости, когда они возвращаются. Гиреев говорил, ты — бывший пожарный. Так что ты и сама все знаешь. Она говорила, а я слушала, и камень на душе понемногу таял. Она не пыталась меня учить или успокаивать пустыми словами. Она просто была рядом. Как старшая сестра. Как мама, которой мне так не хватало. — Пойдем, — Юлия встала, протянула мне руку. — Умоемся. А то вернемся, а Грек подумает, что я тебя отчитала. Хотя, — в ее глазах блеснула озорная искорка, — может, ему так и сказать? Для профилактики? Я не удержалась и рассмеялась сквозь слезы, принимая ее руку. Ее крепкое, надежное рукопожатие. — Спасибо, Юля, — прошептала я. — Не за что, Соня. Все только начинается. Мы пошли обратно к базе, и было ясно — несмотря на все будущие трудности и конфликты, мы сработаемся. Потому что за формами и званиями она разглядела самое главное — душу. А это дорогого стоит.