Sorry for my feelings

12/07/XX

— девять месяцев. — слышишь, девять. — сука, почти год.

— что именно?

— ты занял мою жизнь. — ты, бялтб, назуя появилсчя?

— пора покидать её. — от этого ничего хорошего не будет       чимин шипит, заливаясь слезами, с силой сжимая телефон в ладонях, уже холодных ладонях. словно он был только что в холодной воде, или вышел зимой на улицу, где во всю валит снег и вьюга воет. вот только это не холодная вода, и не зима, на улице лето. то самое яркое, теплое, свежее лето, где все счастливы. ходят за ручку по парочкам.       пака бесит это всё. он уже ненавидит это лето.       причина слёз — его излюбленное солнце. он продолжает добивать: то ли, не видя этого, и не осознавая; то ли видя, но плевать хотел.

— в-ввау. ты понял. охуеть. — только поздно, правда. — жаль.

— да, наверное.       чимин ревёт взахлёб, трясясь все телом от накатившего холода и злости. сейчас глубокая ночь, а жизнь просто идёт ко дну, с каждым словом сказанным им. скажите максимализм юношеский, а он ответит: «заткнись.».       чимин любит хёна. очень. он дышать не может, когда понимает, что всё конец. даже этому мелкому общению.       и, как обычно. по сценарию всё заканчивается слезами, истерикой и на утро с головной болью., но вот обидное не то, что не принял; не то, что невзаимно, а то: он доверился спустя три года. он поверил в лучшее, подумал, мол, всё заебись будет. появится один родной человек, но…       чимин глупый и наивный, принимает всё близко к сердцу. и слушает своего любимого хёна всегда, независимо от ситуации, но не принимает факты, что тычут в лицо.       и друг, бывший друг, одноклассник. тыкал, говорил, что ничто и никто этот пак чимин для мин юнги. он же во всём превосходит младшего, так с чего бы, ему, богу смерти, элите, спускаться к нему?       как он говорил тэхёну: «я был моральной тех.поддержкой., но ему это не нужно. не-ет. всё, он загубил себя.» так вот моральная сломила парня. он больше не хочет быть.       рыча пак, встаёт с нагретого стула и, вырубив телефон к чертовой матери, заваливается на кровать. мальчишка накрывается с головой и губы кусает, старается не плакать больше. он держит себя, но спустя минут десять, скатывается первая слеза, вторая, третья. их всё больше, как и ран, что вновь закровоточили, только с новой силой.       в память врезаются все сказанные слова в его сторону, а самые едкие, и вроде даже не заметные для самого хёна, осели глубоко в рассудке, который чимин уже, кажется, терял. эти пронзительные слова выедают дыру в нервной системе, и, скрипя зубами, пак с силой сжимает одеяло, ещё сильнее трясясь.       ему холодно. он замёрз так сильно. ему плохо.       впервые за июльскую ночь ему так холодно, словно всё тепло вырвали и забрали. отчего младшему приходится встать и достать толстовку. кое-как нацепив, подходит к зеркалу и видит себя: лицо опухшие и с красными пятнами, красные от слёз глаза, и вот-вот новая порция настигнет.       но чимин криво улыбается, смахивая на безумца, а после лишь возвращается в постель прокручивая последние сообщения, написанные им. пора покидать её.       три слова — и у пака дыхание спирает, отчего дышать тяжело и, жадно глотая воздух, хватается за воротник, чувствуя, как всё его душит: эти стены, эта комната, эта квартира, этот дом, это общество — этот мир. он заходится в кашле и сжимает простынь в кулаке, стараясь успокоится, но нихуя не получается. становится всё хуже: слёзы, кашель, отдышка и голова кругом.       паническая атака? чимин не знает.       он уже ничего не знает.       ни того, как теперь дышать спокойно, находясь в одном городе с человеком, что так любит, что так изнывает от этих чувств. ни того, как перестать думать о мин юнги, что вытиснул всех и поселился в сердце, разуме.

прости, что — я. прости меня, солнце.