Легко не будет

Их существенная разница в возрасте — давала о себе знать. Порой случалось это даже чаще, чем хотелось бы. У них были проблемы, самые разные, а потому и способы их разрешения — тоже отличались. Конечно, после Зоны — все могло показаться глупым и неважным, но… Все же, каким бы ни был взрывным сам Костенко, он понимал: Паша в этом плане — был ярче. Поэтому в первый же день, когда Сергей обеспечил всю честную компанию всем нужным на первое время, а Вершинина даже пустил к себе на порог, они условились: никаких драк, и прочего, что могло бы нанести вред. Неважно кому, неважно чем. Пашу тогда еще порядком возмутило, что такого рода 'косяки' могли иметься только за самим мужчиной, потому что «работа такая», но… Смиренно согласился, даже пару раз кивнув. И смотрел он на него так, как делают это — умные натасканные собаки, с пониманием. В следующий год 'косяков' за Пашей не замечалось, или те были незначительны и за 'косяки' просто не проходили. Сергей уже хотел выдохнуть спокойно, как… — У тебя завтра выходной, да? — спрашивает парень, не поворачиваясь к нему лицом. На самом деле, это можно было списать на то, что тот занят приготовлением очередного салата. За год совместной жизни стало понятно, что если Костенко гуро-повар в мясной сфере, то Паше нет равных по части салатов и прочих закусок. Так и существовали. И все же что-то было не так. — Да, планирую проспать весь день, — легко отвечает он, поднимаясь из-за стола, якобы для того, чтобы долить кипятка. Когда Вершинин чуть отворачивается от него, словно прикрываясь, его предположения подтверждаются. Для пущей уверенности просит, не позволяя просто так 'отвертеться'. — Пашка, посмотри-ка на меня. Парень замирает на пару мгновений, только лишь после поворачивается, вздыхая, но и сейчас не поднимая головы. Впрочем, все видно и с такого ракурса. И то, что в таком положении он на ребенка похож — Костенко почти умиляет, если бы так сильно не расстраивало. — Не хочешь рассказать? — все в том же обыденном тоне интересуется он, беря кружку и делая глоток на ходу, после за стол присаживаясь. И вновь смотрит на Вершинина, только сейчас на него глаза поднявшего. Тот плечами жмет неоднозначно, говорит, что «не слишком важно, да и не болит». Теперь Костенко ясно, что его так смутило в нём: голос. Конечно, попробуй поговори нормально с такой переносицей и… «Рукой», — бегло оглядывая повреждения, сам себе сообщает Сергей. От Паши было слова не добиться. — А мне так не кажется. Ну, что нормально все. Да и твой внешний вид об обратном говорит, понимаешь? — будто бы правда парню не двадцать, а пять лет и другого языка он не понимает. Молчание же оказывается не понято уже им самим Костенко, раздражая даже. — Если это опять твой тупоголовый дружок во что-то влез, а ты как верный пес его защищать полез, то ты сделал глупость, Паш. Что случилось, я спрашиваю. — Ничего не случилось. Нормально все, понимаешь. Подрался и ладно. Не убился же. У тебя работа опасная, ты поломанный возвращаешься - и это как бы норма. А у меня жизнь такая же. Ничего, с кем не бывает, да? Успокойся, пей чай, ужинай, не знаю там. Ты мне не мать-отец, чтобы носиться, как курица с яйцом. И Лешу я точно побольше тебя знаю, чтобы думать, кого бросаться защищать, а кого не стоит! — на одном дыхании выговаривает Паша, мгновенно остывая после. Повисает пауза, за которую Вершинин в себя приходит. Хочет сказать что-то, но… — Хорошо, ладно, — голос мужчины такой же, словно и не было ничего буквально пару минут назад. Он вдруг понимает, как сильно сегодня устал, а главное то, как сильно измотал его именно этот разговор. Поднимается из-за стола, беря все ещё недопитый чай, хлопая парня по плечу, — Прости, что влез. Больше не буду. Доброй ночи, Паша. Дверь в комнату закрывается, как обычно тихо, а и так перебинтованная рука ударяется о столешницу, окончательно отрезвляя. Паша шипит от боли, но не отнимает руки. Понимает ведь, что сейчас — действительно проебался. *** Ночью Паша ожидаемо, не спит. Диван в гостиной стал вдруг необычайно узким, в комнате то холодно, то жарко. А рука, ставшая кровить после 'глотка воздуха', даже перебинтованная, продолжает неприятно тянуть болью. Парень ловит себя на очередном повторе вечера, слыша свои слова будто бы со стороны. В темноту пялится. Заслышав шорох открывшейся двери, он готов подскочить и бежать вслед источником звука. На самом деле, Костенко всегда спал крепко. Что бы ни случалось, как бы ни происходило. В его комнате было всегда темно, хотя точно имелась лампа. Света он не любил почему-то. Паша списывал это на предосторожности, привитые работой. А еще — Сергей засыпал и спал в одной позе. Шумная под вечно ворочающимся Вершининым кровать, под ним — не издавала не единого скрипа, словно мужчина весил меньше пера. И ночью он не вставал. Вообще. Ночь — исключительно для сна, не более. Сегодня в его комнате тоже было тихо. Только тишина эта — резала сильнее ножа. И мыслями душила хуже петли. Поэтому Паша уже спустя пару минут оказывается на кухне, не решаясь вдруг… Заговорить. Хотя точно уверен — мужчина о его присутствии не знать не может. Смотрит, как Сергей спиной к нему копается в ящичке, где у них лежали лекарства. — Разбудил тебя? Прости. Заснуть не могу, ты не помнишь, было у нас что-то от головы? — как ни в чем не бывало, спрашивает Костенко. — Прости, — вместо всего отвечает Паша, смотря на повернувшегося мужчину, — Прости. Я… Я мудак. У меня не было никакого права срываться на тебе из-за своих проблем, и говорить такое… Тоже не мог себе позволить. Потому что. Потому что это не так. Ты… Ты лучший, а я… Я мудак. Прости меня. Пожалуйста, прости. — Ты только не реви, Пашка. Хорошо? — беззлобно просит Сергей, притянув парня к себе и чувствуя, как тот ответно его обнимает. — Я тоже был не прав. Не так часто ты попадаешь в такие ситуации, чтобы мне лезть и требовать от тебя. Просто, если однажды тебе действительно понадобится помощь… Не затягивай, хорошо? Костенко чувствует, как Паша кивает, отпуская его от себя. Вновь оборачивается к столу, доставая бинт и какой-то супер-заживляющий гель, что не уходит от глаз Вершинина. — Сними с руки эту тряпочку, которую ты считаешь перевязкой, и давай я тебе забинтую. И с носом твоим сейчас что-нибудь сделаем, иначе заживать с удачливостью твоей пять лет будет. Я очень надеюсь, что ты хотя бы за дело во всё это ввязался, — получая в ответ несколько смущенную улыбку и кивок, все же интересуется: — И да, о таблетках. Ты не помнишь, были они вообще, нет? Будет очень печально, если я умру от головной боли. Да, Пашка? Четыре часа утра. У обоих завтра выходной. Вершинин не любил музеев, но почему Сергей задался показать ему все. И отказаться было… «Невозможно», — думает Паша, доставая из другого места нужное лекарство. Присаживается за стол, разматывая бинт с поврежденной руки. Наблюдает за Сергеем и его работой с бинтом, чувствует удивительно-аккуратные прикосновения к носу, думая: «Без тебя не будет ничего невозможно. Ничего».