Легко не будет

Паша открывает глаза и смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит, потому что это единственное, что он, чёрт возьми, может сделать сейчас. Сделать теперь. Только смотреть и осознавать, что, кажется, все закончилось. Все закончилось и началось. В голове роятся сотни картинок, которые и между собой-то связать нельзя, но у него… У него получается. Должно быть, честно, получается. Он сам не понимает, не осознает того. Но что-то на закорках сознания не позволяет впустить в квартиру этого системщика, который больше на наркомана какого-то похож, чем на прыщавого айтишника. И ноги, кажется, сами идут дорогами, какими нужно идти. В глазах пестро от красок, таких ярких и действительно живых. Вновь перед ним встает смутное видение и мир там… Д р у г о й. Он ведь помнит его, тот мир — осознает Паша. Помнит, и помнить будет так долго, сколько сам будет жив. «Такое, Паша, — вторит в голове голос, слушать который нет желания, нет сил. Голос этот фонит, как старый радиоприёмник, поймавший любимую волну. Только эта волна — не его и тем более не любимая. Эта волна — его память. И она ранит едва ли не сильнее пуль. Вновь резь в ушах, от которой он жмурится. — Не забывают. Такое остается с тобой навсегда, Паша». Навсегда. «Н а в с е г д а» набатом звучит в голове, а ноги сами его ведут по узким дорожкам, таким незнакомым, но точно родным улицам. Все вокруг него — старое. Все вокруг него — новое. И эти дворы… Дворы, дворы, дворы! Он вырос в них, тут ходил в школу и впервые курил за гаражами по дороге туда. Тут он впервые подрался, нашел так много людей и сейчас… Сейчас он именно тут смотрит на несколько машин, с яркими красно-синими мигалками. Почти что боевик в реальном мире, вот только он знает, каков боевик на с а м о м д е л е. Нет там ничего хорошего, даже «крутого» и того нет. Даже сама мысль о п о в т о р е н и и — ему отвратительна, но глаза… Глаза смотрят на место преступле… Нет! Нет, нет, нет, не на место преступления. Он и сам не сразу понимает, куда смотрит. Точнее, на кого. И только одернув себя, понимает, кто перед ним стоит. Такой… Прежний. Такой действительно знакомый, разве что моложе, разве что с ч а с т л и в е е, чем прежде. Или это он сам себе придумал? Паша не отводит глаза. И только смотрит, смотрит, смотрит. Будто бы раньше людей не видел. Да, черт, таких так точно не видел! Глаза в глаза и руки, только дай возможность, потянутся навстречу. Он мог бы найти сотни и тысячи причин, почему желает этого и столько же оправданий, почему не может себя остановить. Чтобы удивиться, чтобы узнать, чтобы удостовериться, чтобы… Чтобы просто ощутить под пальцами мягкость его одежды, прикоснуться к щекам и понять: вот он стоит перед ним, живой (живой же!) и… П р е к р а с н ы й. «Вообще-то, — думает Паша, чувствуя, как замирает, не дыша, — глупо смотреть так на того, кто тебя не знает». И это только одна из миллионных его мыслей, потому что всего слишком… Всего с л и ш к о м. Он, кажется, не выдерживает! Паша судорожно выдыхает, алея щеками, а Он ведь его и не помнит совсем. И что думает сейчас? Придурок какой-то пялится. Был бы на его месте Леша — он бы, и вмазать не постеснялся, и вообще… — Быть такого не может, — чему-то усмехается Он, в уголках глаз собираются 'счастливые' морщинки. Мужчина перед ним запахивает плащ, вновь смотрит на Пашу, который вновь перестаёт дышать. Громко стучит в ушах сердце, а голос Его, голос… — С тебя шесть копеек. За квас. … «лучше всякой музыки», — думает Паша, прижимаясь к нему, обняв за шею. Вдыхает полной грудью наконец-то этот аромат. Аромат дома, не иначе. — Дома, Паша, — шепчет Костенко, обняв в ответ.