Вулканская роза

*** Энтерпрайз посещает дежурную научную базу у объекта-аномалии FI-13, на крупном астероиде постоянной орбиты. Персонал никак не мог починить свои терминалы, атакованные новым видом излучения. И репликаторы у них сыграли в ящик в буквальном смысле. Спок возникает сразу после возвращения, весь зелёный то ли от проделанной работы, то ли от того, что долго и упорно брехался с учёными на базе (как Кирку со смехом нашептала по секрету Ухура). Разговор снова проходит в каюте капитана, подальше от посторонних ушей, и энтузиазма это у Кирка не вызывает. Он предлагает чай, но Спок весьма напряжённо отказывается. Ничего не остаётся, кроме как занять место напротив и не пытаться оттянуть момент. Что, что пришло ему в голову, как копьё неандертальца, после споров и возни с компьютерным железом? Он даже не после медитации. — Я согласен попробовать, Джим, капитан, — несмотря ни на что, фраза даётся ему с определённым усилием, а ладони сцеплены между собой на коленях. — Попробовать что? — Секс с вами для снятия наиболее острых симптомов болезни и возможности последующей установки блокады. — Острых? — фыркает он, цепляясь за что угодно, но не за прямой смысл фразы. — Простите, Джим, это был ненамеренный каламбур. Его деловитость делает происходящее только хуже. — Ладно, — Кирк выдаёт смешок, надеясь, что Спок не отнесёт его в категорию тех, что издают доведённые до ручки. И не отправит проверять психику. — То есть ты предлагаешь мне секс. Просто, разово, откровенно, секс. — Я не способен точно предсказать вероятность успеха этого метода, но, как первый помощник, я обязан использовать все доступные средства в нестандартной ситуации. Ваша жизнь находится под угрозой. — Ты хочешь сказать, что решаешься переспать со мной по долгу службы? — Джим с любопытством рассматривает вулканца, пытаясь заметить любые проблески эмоций за стандартной маской. Кроме вынужденной и решительной упрямости — ничего. Несмотря на горечь ситуации, она нелепа до невозможности. Кирк не знает, как ему реагировать. Он не такая тварь, чтобы пользоваться ситуацией. Не этого он хочет, вовсе не этого. Как раз в хорошем сексе недостатка у него нет. Спок просто не понимает, что он делает, что предлагает Джиму совершить. Акт морального предательства. Спок быстро стреляет глазами в сторону репликатора — словно ему нужна теперь эта пауза, спрятаться за чашкой чая на пару лишних минут. Но он одёргивает себя и снова глядит на Джима. О, вот она, сердцевина, мелькнувшая ясно и тут же исчезнувшая — вина. И Спок лишь подтверждает его догадку. — Не только из чувства долга, — говорит он. — По соображениям ответственности за произошедшее. Моё неподобающее поведение вызвало в вас подобные реакции. Я некорректно выражал своё отношение и дружественные чувства. Они могли быть неправильно интерпретированы вашим бессознательным, что привело к таким плачевным результатам. Вероятно, это культурное недопонимание. — Нет, ты не делал ничего особенного, — Кирк смягчает тон, пытаясь его разубедить в таких разрушительных мыслях. — Ты нигде не ошибся. В среде людей симпатии возникают без видимой причины. Мы так устроены. — Так вы согласны попробовать, Джим? Я умею всё, что необходимо, и умею хорошо. Настаёт время Кирка смешиваться и мучительно краснеть. Если Спок говорит относительно себя, что умеет что-то «хорошо», то это, мягко говоря, преуменьшение. Он бы обдумывал эту мысль гораздо дольше и с большим вкусом, если бы внутри него всё не было залито невыносимой горечью. «Зачем ты всё это делаешь? Зачем преподносишь себя, практически вкладывая в руки? Зачем ты пытаешься ещё больше повысить свою цену, упоминая о своих умениях?» Это чудовищно, это ужасно. Это попросту кошмарно. Кирк ощущает себя полным дерьмом. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько плохо. Он никогда и никого не принуждал к подобному ни прямо, ни косвенно. Он не собирался, чёрт возьми, заболевать и блевать колючками, чтобы заставить кого-то с собой переспать. Особенно — одного из своих лучших друзей. Спок именно такой, как этот вулканский кактус — снаружи не пробьёшься, а внутри всё на самом деле мягкое и хрупкое, нежное и слишком чистое. Пусть и совсем не человеческое. Своим каменным лицом он обманет кого угодно, убедив в преступном бездушии, но не его, Джеймса Кирка. Каждый раз, когда Джим собирается расстрелять врага или иного негодяя из фазеров, тот возникает рядом и начинает нашёптывать, отговаривая. Спок, возможно, не замечает этого сам, но в такие секунды его отговорки лишены всяческой логики. Джиму приходится собрать всю волю в кулак, чтобы снова глянуть в преступно глубокие ожидающие глаза. Больше всего на свете ему хочется сейчас провалиться под землю и больше никогда оттуда не вылезать. — Я отказываюсь, Спок, — по-капитански-окончательно-твёрдо произносит он. — Вы отказываетесь? — кажется, тот искренне озадачен его выбором. — Я не собираюсь так с тобой поступать. Спок замолкает и не принимается его разубеждать. Он выглядит напряжённым. Возможно, пристыженным. Кровь едва заметно приливает к кончикам ушей, выдавая лихорадочную работу мысли по поиску причин отказа. Джим не верит, что тот внезапно поймёт его мотивацию и то, что его поступок означает. Для этого Споку пришлось бы вступить хотя бы в минимальный телепатический контакт. Но на это же он не пойдёт, верно? Даже если расстояние между ними вполне это позволяет. Скорее, он просто не планировал спорить, так как коварно подготовил план «Б». — Тогда я предлагаю свою помощь по регулировке нежелательных проявлений. Мне известно, что цветы появляются в местах контакта с объектом. Я инициирую продолжительный контакт на безопасной области вашего тела. Также известно, что такие манипуляции отвлекают болезнь от лёгких и желудка больного, концентрируясь в выбранных местах. Это для вас приемлемо? — Да, Спок. Это приемлемо, — Кирк сомневается, что у него выходит нечто, хотя бы отдалённо похожее на улыбку. Он утешает себя мыслью, что Спок не бросит его в любой ситуации, какой бы она ни была. Что бы ни случилось, он всегда будет на его стороне — и вовсе не по закону логики или служебного долга. Спок всегда прикрывается ими, и Джим с Маккоем делают вид, будто верят в это, чтобы не заставлять его чувствовать себя неловко и уязвимо. Джим хотел бы снять все внешние покровы и посмотреть без них, что на самом деле скрывается внутри сознания Спока. У вулканца, конечно, потрясающая экзотическая внешность, и полкорабля украдкой провожает его взглядом по коридору, но… — Также предлагаю держать дверь между нашими каютами открытой, чтобы я мог услышать, если у вас начнётся приступ, — методично продолжает Спок. — Он может оказаться смертельным, если вовремя не оказать помощь. — Разумная предосторожность. Хотя смерть, конечно, большое преувеличение с твоей стороны. — Я предлагаю провести первый сеанс прямо сейчас. Наши смены закончились, откладывать нет смысла. — Ладно, — успокоительно для самого себя выдыхает Кирк. — Какие твои предложения? — Я предлагаю использовать внешнюю сторону плеч. Это открытые, довольно безболезненные области, которые будет легко обрабатывать даже самостоятельно. — Будет достаточно прикосновений через одежду? — Увы, это можете знать только вы. С одной стороны, эгоистично врать на такую тему. Ему хотелось, чтобы Спок прикоснулся к нему, прикоснулся специально к голой коже. Джим смог бы почувствовать как следует и запомнить его, словно сам был способен на телепатию. Он уверен, что обязательно воспринял бы хоть что-то. С другой стороны, при наличии препятствия ханахаки может не отреагировать должным образом и не сконцентрироваться в одном месте, как им надо. После секундного колебания Кирк отвечает: — Для уверенности в результате придется кожа к коже. Спок невозмутимо кивает. — Как долго нужно продолжать контакт? — спрашивает Джим. — Я понимаю, что для тебя это довольно неприятное ощущение. Придётся экранироваться от чужих мыслей и ощущений. — Мы начнём с пяти минут. Время может быть впоследствии скорректировано в зависимости от результата. Удерживать концентрацию и щиты, будучи ничем не занятым параллельно, для меня не составит никакого труда. Я уверен, что вы в первую очередь будете переживать за сохранность собственных эмоций и размышлений. Кажется, Кирк немедленно должен кое-что прояснить. Спок, видимо, почувствовав очередную внезапную перемену в его настроении, сильнее переплетает пальцы, приготавливаясь. Возможно, для него этот разговор ощущается гораздо тяжелее, чем для Кирка. Спок словно вынужден слепым идти по краю пропасти, где каждый неверный шаг будет стоить очень дорого. — Я вовсе не терзаюсь чувством, каким бы оно ни было, Спок, если тебя это интересует. Можешь забраться проверить, разрешаю и прямо-таки настаиваю. Меня в этой ситуации напрягает только чёртова ханахаки. Не относись так, словно я вот-вот рассыплюсь или разрыдаюсь. Спок осторожно окидывает его странным изучающим взглядом. Кирк продолжает, позволив себе снисходительную ухмылку: — Мне же не нужно объяснять тебе, как люди годами ходят с подобными эмоциями внутри и не испытывают особого дискомфорта? — Подозреваю, что если эти эмоции особо сильны, то вызывают постоянное страдание. — Только если у человека в жизни, в голове, в сердце больше ничего нет. А у меня есть. Хотя бы я сам, — громче, чем планировал, выдаёт Кирк, чувствуя слабую вспышку ярости. — Ты знаешь, ради чего я живу? Ради чего встаю по утрам, ради чего согласен умереть? Спок встречает его горящий требовательный взгляд. — Да, Джим. Теперь коммандер, наконец, не смотрит на него, будто на больного котёнка. Кирк ненавидит, когда на него так смотрят. Ярость спадает, хотя на это и требуется несколько вдохов-выдохов и кое-какие сознательные усилия. Спок терпеливо выжидает. Наконец, Кирк выдаёт короткую улыбку, призванную скрыть последнее волнение. — Что ж… Начнём? Спок медленно кивает. Кирк стягивает рубашку через голову, усаживается на кровать. Спок устраивается сбоку от него, почти вплотную. Он никогда не сидел так близко в небоевой, обычной ситуации. — Я начинаю отсчёт, — уведомляет коммандер и кладёт ладонь на его плечо. Будто прижали сухой согревающий компресс. Шевеления отреагировавших зёрен пока не слышно. Кирк закрывает глаза и, как обещал сам себе, старается запомнить ощущение прикасающейся к нему ладони. И пусть ему наверняка не раз ещё предстоит это испытывать, кто знает? К хорошему не стоит привыкать и принимать как должное — а только ловить момент и восхищаться им. Кто поручится, что завтра он точно так же будет жив и в своём уме? Жизнь преподала ему множество показательных уроков, и не только ему. Какие моменты ловил бы Спок, если бы знал наверняка, что его планета в скором времени погибнет, и этого изменить не удастся? Хотя да, конечно, он бы просто занялся эвакуацией. — Мы закончили, — спустя преступно короткий промежуток времени Спок деликатно убирает ладонь. — Джим, у вас есть планы на вечер? Мы могли бы сыграть в шахматы или… покер в моей каюте. Кирк сам отсаживается от него на приличествующее расстояние. — Ты хочешь понаблюдать, как быстро возникнет реакция? Что ж, нужно отдать выдержке Спока должное — на такое предположение о своих корыстных намерениях он и ухом не ведёт. Точнее, бровью. — Нет никакой необходимости в прямом наблюдении. Уверен, вы и сами способны всё почувствовать. Это было просто предложение сыграть. — Ладно, извини, Спок, — усмехается Джим. — В покере нужно более двух игроков, так что будут шахматы. Или, может, вейцы? Там твои вычисления никогда не помогают. — Нет, ещё как помогают, — возражает тот с фирменным упрямством. И, естественно, вызовом. Учёным на той астероидной базе точно пришлось несладко, о чём бы они там ни закусились. Огромная и болезненная россыпь вулканских роз вылезает аккурат через два часа, на середине второй партии. Скрывать это от Спока смысла нет, поэтому Кирк уведомляет его и собирается откланяться. Проблемой надо заняться, пока она не расползлась. Спок поднимается следом за ним. Кажется, его изначальный план был куда разветвлённее и обширнее, чем предполагал Джим. — У меня есть набор специализированных инструментов для взаимодействия с растениями этого рода. Инструменты доктора Маккоя совершенно не подходят для таких манипуляций и лишь травмируют вас. К тому же, вы не умеете правильно вытаскивать розу из раны. Вы кромсаете её на куски и она застревает, оставляя внутри множество остатков и корней. Я обладаю необходимыми навыками, чтобы извлечь её целиком, без лишних разрывов тканей и боли. Очевидно, что вашими ранами должен заниматься именно я. «Пока они не на жопе», — автоматически додумывает Кирк. — Ты не обязан это делать, даже если считаешь себя частично виноватым в моём состоянии. Никто не может быть виноватым. — Джим, будет лучше, если это сделаю я, — снова повторяет Спок. Без дополнительных аргументов. Что, чёрт побери, означает, что он действительно хочет ему помочь, и по сугубо личным причинам. — На самом деле ты прав, — вынужден согласиться Кирк. — Однако это довольно неприятное занятие. — Понимаю. Вы всегда стараетесь взять самое тяжёлое, ответственное и опасное на себя, а остальных оградить от этого. Но наш случай, я полагаю, относится к медицине, а на него эти правила не распространяются. Ответить он не успевает. Внезапный приступ активного колотья на плече заставляет его побледнеть, замолчать и подорваться с места инстинктивно в свою каюту. — Я сделаю всё здесь. Я забрал из лаборатории необходимые инструменты, — Спок останавливает его, ловко и твёрдо схватив за запястье. — Садитесь на кровать. Джим подчиняется и снимает — вернее, отрывает от плеча — рубашку, на которую снова нацеплялись мелкие иглы. Сложно смущаться, когда твой собеседник настолько равнодушен. Кирк отворачивается и разрешает себе не смотреть на манипуляции Спока над разросшимися зелёновато-синими игольницами. Из-за обезболивающего он всё равно почти ничего не почувствует. Лишь скосив разок глаза, он успевает заметить, что руки Спока в одноразовых прозрачных перчатках, и по ним размазаны несколько капель крови. Каким-то ужасающим стальным зажимом-приспособлением он приподнимает очередное растение вместе с корнями, заставляя участок его кожи потянуться вверх. Минут через десять Спок откладывает все инструменты в лоток. — Я закончил с извлечением. Сейчас буду обрабатывать рану. Джим оглядывается, и видит контейнер, куда попали все кактусы с его тела. — Потрясающе. Ты действительно умудрился достать все эти штуки целиком и почти неповреждёнными. Отличный образец для лаборатории. Глаза Спока едва уловимо сужаются от неудовольствия. — Нет, Джим. Я выброшу всё в утилизатор вместе с остальным мусором. Судя по нажиму в голосе, это его всё-таки чуть-чуть задевает. Или совсем не чуть-чуть. Он даже добавляет:  — В последнее время вы предлагаете наихудшие варианты развития событий, не имея никакой доказательной базы, основанной на предыдущем опыте. Полагаю, это связано с развитием болезни. — В яблочко. — Будем надеяться, это изменение и впредь будет касаться только меня, а не работы корабля. — Ну, разве моё предположение не было основано на логике? — Оно попросту неэтично, — практически выплёвывает Спок. Справедливо. Джим затыкается. Он никак не может определить, где у Спока эта самая этическая граница пролегает. Несмотря на общеупотребительную логику, которая должна делать все его решения и поступки прозрачными, понять вулканца подчас крайне трудно. Спок методично водит регенератором, придерживая края раны в нужном положении и убирая случайные воздушные пузырьки из-под неё. Всю область, как обычно, несмотря на обезболивание, печёт и пощипывает. После регенератора Спок пшикает новую кожу умягчающим спреем, и снимает перчатки, выбрасывая их в лоток к компании ублюдочных ксерофитов. Спок замирает на долю секунды, глядя на его вылеченное плечо, и Кирка посещает странное, почти мистическое ощущение-ожидание, что тот собирается провести финальным проверяющим жестом по коже, совсем без защиты перчаток, чтобы убедиться, что всё сделал правильно и ничего больше не болит. Ласкающим, невесомым, долгожданным жестом. Естественно, он так не поступает. Он лишь задаёт вопрос, будто учитель недобросовестному ученику, опровергающему законы природы: — Теперь вы убедились, что с моей помощью повреждения сводятся к минимуму? — Ещё как. Сдаётся мне, придуманный тобою комплекс мероприятий — единственный способ преодолеть ханахаки. Если не пойдут осложнения, чем чёрт не шутит, мой иммунитет может с ней справиться. — Такие случаи бывали, Джим, — призрак улыбки трогает его губы. Он рад, что способен помочь ему хоть чем-то из всего ассортимента собственных возможностей. Время на часах уже давно намекает на отбой. И чтобы Кирку с утра не проснуться зомби-бревном, он вынужден вернуться к себе. Проблема в том, что Споку требуется часа на три меньше сна. И если бы дверь не была открыта между их каютами по договорённости, то у него горел бы свет, а он сам до сих пор активно занимался бы своими обычными делами. Только теперь это по-любому побеспокоило бы Кирка. Поэтому в соседней каюте тишина. Лишь по неясным световым отголоскам Джим догадывается, что Спок просматривает что-то на планшете в полной темноте. Отчего-то этот факт похож на наглое вторжение в частную жизнь своего коммандера, хотя в занятии Спока нет ничего особенного. Планшет, данные, темнота. На неуловимо краткий момент Джиму кажется, что Спок бесконечно, просто нечеловечески одинок. *** Миссии уже несколько дней проходят без происшествий, и никто пока не обиделся, что занятой капитан не имеет возможности высадиться для встречи. Видимо, Спок выдавал аргументы и оправдания с таким видом, что отбивал всякое желание продолжать расспросы. А также умело избегал любых вопросов о возможном недомогании, если кто-то бестактный о них додумывался. Вне их ежедневной вынужденной процедуры Спок умудрялся не прикасаться к нему вообще, направив на это, похоже, какие-то свои вычислительные мощности. Один сеанс давал Джиму целых восемнадцать часов спокойствия, что пришлось встраивать в обновлённый график их со Споком смен. Также коммандер попытался снять с него отчёты Звездному флоту и тому подобное. Но без миссий и спусков это было единственное, чем мог заняться Джим, а посему он оборвал его сварливо и почти ревниво: «Кактусы растут у меня где угодно, но пока ещё не в мозгу. Если сомневаетесь, что сознание у меня ясное, обратитесь к доктору Маккою за консультацией». Спок на эту тираду удивлённо поиграл бровями и отстал. Жаль только, что ханахаки — не машина, и чёткое расписание соблюдать не обязана. Однажды в разгар смены Кирк ощущает зловещий зуд, неумолимо крадущийся к его пятой точке, вот-вот готовый основаться и проклюнуться там новым вулканским цветником. Кирк оставил бы мостик и сбежал в лазарет, если бы прямо сейчас они не находились в процессе стыковки к аграрной колонии, где начался мятеж. Предыдущее начальство восставшие связали, но не покалечили, и отсылают прочь. Ситуация выглядит стабильной, но наглецам срочно требуются медикаменты и целый отряд агрономов для восстановления среды. Взаимодействовать с Федерацией на прежних условиях рабочие согласны. Так что Кирк хотя бы на экране должен показаться ради приличия! Его активное ёрзанье и напряжённое выражение покрасневшего лица замечает Спок. Он подходит к его креслу и спокойно произносит: — Капитан, вы получили утром отчёты из пятой лаборатории? У вас есть вопросы по списку запрашиваемых ими материалов? Джим не вкупает в его махинации вплоть до того момента, как ощущает лёгкое прикосновение горячего пальца к шейному позвонку, на три сантиметра ниже края его формы. Спок успешно делает вид, что элегантно опирается на спинку кресла и ожидает его реакции. Необходимо, чтобы он продолжал дотрагиваться до него ещё некоторое время, чтобы заинтересовавшийся зуд ханахаки хищно переполз на новое место. Вероятнее всего, Спок прекрасно ощущает текущее состояние Кирка — волнение, ожидание боли, внезапное облегчение и ощущение вызывающей интимности прикосновения. Разве это не слишком для вулканцев? Кирк готов сам упасть и раствориться в точке соприкосновения. Ощущение тепла и причастности расползается по всему телу, подхваченное и умноженное его глупыми рецепторами. Несмотря на то, что происходит вокруг и на то, что должно произойти с ним самим, в эту минуту ему становится просто и абстрактно хорошо. — У меня целый ворох вопросов, — улыбается Джим. — Начнём с того, что кристаллы литериуса в таком количестве хранить на борту небезопасно… Спок внимательно выслушивает его соображения, не отнимая пальца в течение всего разговора, пока вызов с базы не прерывает их. *** Когда Спок заходит в медотсек, Маккой даже не замечает его появления. Лишь когда тот откашливается, он почти подпрыгивает в кресле и отрывается от цилиндров анализаторов. На лицо его наползает лёгкая усмешка, но глаза при этом внимательно изучают вулканца. — Что, снова пополнение запасов? — Верно, — Спок останавливается посреди комнаты, сложив руки за спиной. — Есть вести из лаборатории? — Никаких. — И у меня тоже, — Маккой подавляет глубокий вздох, указывает на микроскопы и оборудование для синтеза. — Все формулы, что я пробую, вирус ловко избегает. Похоже, в скором времени придётся подключать дополнительные лаборатории с колоний и планетарные центры. Иного выхода я не вижу. — Прискорбно это слышать. — Хотя есть у меня ещё один вариант. Спок узнаёт это прищуренное выражение: сейчас тот начнёт либо язвить, либо оскорблять, либо шутить (эти действия, впрочем, почти невозможно различить между собой). — Лучше оставлю я это дело и займусь изобретением приворотного зелья для одного полувулканца. И дело в шляпе. Подчас беседовать с Маккоем — всё равно что ходить по минному полю. Спок собирается что-то сказать, но в последний момент передумывает, словно признавая, что усилия доктора в направлении любовных зелий окажутся, возможно, даже более перспективными. Маккой разочарованно фыркает от отсутствия какой-либо реакции — нет даже стандартных претензий к шляпной идиоме. Значит, дела настолько плохи. Он подходит к шкафчику, открывает его личным кодом и выкладывает на стол необходимые материалы. — Будь добр, забери заодно «жижу» для Джима. Удивительно, что он ещё не заскулил от этого рациона и не припёрся ко мне жаловаться. — Он пожаловался мне, упомянув о том, что некие бургеры и сэндвичи являются к нему во сне. Спок принимает коробку от Маккоя, смерившего его кислым и порядком уставшим взглядом. — Ага, как тень отца Гамлета. И какой смысл жаловаться тебе, ты ведь такую еду даже ни разу не пробовал, вегетарианец чёртов. — Исходя из ругательств, вынужден констатировать, что вы ревнуете. Леонард моргает безо всякого удивления и объясняет: — Когда люди переполнены эмоциями одного порядка, они перебрасывают излишки на весь остальной спектр, чтобы их тупо не разорвало от переизбытка. — О, — непроизвольно приподнимает брови Спок. — Я понимаю. Коммандер собирает медикаменты и дополнительные фильтры для регенератора, подхватывает коробку с «жижами». Почти дойдя до выхода из лазарета, вдруг останавливается. — Доктор, мы могли бы прибегнуть к одной вещи, которая сработала бы. Не любовное зелье, а кое-что более реальное. Маккой, уже усевшийся обратно в своё кресло, отрывается от микроскопа. Он становится мрачен заранее, пряча за хмуростью любые проявления упаднических настроений. — Спок. Ты, конечно, умный малый, но иногда скажешь тоже. Я не дурак, и догадываюсь, что ты имеешь в виду, потому что сам думал о том же. Однако я не собираюсь искусственно вызывать этот ваш пон-фарр. Мало того, что я нарушу врачебную этику, так к тому же сломаю все твои естественные биологические ритмы. Пон-фарр опасен и непредсказуем гораздо в большей степени, чем ханахаки нашего капитана. Это может сжечь тебя изнутри за несколько дней и ни черта не сработать. Как ты можешь быть уверен, что твой инстинкт кинет тебя на Джима? Спок нехарактерно отмалчивается. — Ты сам знаешь, что Джим — сильный парень, как физически, так и морально. Иногда он заставляет ханахаки его слушаться, ведь как иначе до твоей помощи он умудрялся досиживать смены? Так что даже не думай так рисковать собой. Хотя, честно, не понимаю логику этой «проницательной» болезни. Если ты даже на такое готов пойти, чтобы спасти его… Почему ханахаки не рассасывается сама собой? — Не сообщайте о моей просьбе капитану, — довольно холодно произносит Спок. — Хорошо. Врачебная тайна, все дела. Кстати, к слову о глухоте экзотических болезней, ты пробовал рядом с Джимом полностью опускать ментальные щиты? Может, тогда ей получится считать чувства из разума? Я уверен, что твоей самоотверженной привязанности более чем достаточно. В других аналогичных случаях это почти всегда срабатывало. — Да, я делал это несколько раз. Эффекта не оказывало. В этом нет «искры», сказал бы Джим. Поэтому я предложил пон-фарр. Более эмоционального состояния у вулканцев попросту не бывает. — Сочувствую вам обоим, — он нервно трёт глаза. — Если ситуация станет критической, когда даже Джим поймёт и одобрит, я проведу для тебя химическую инициализацию. До того момента уж прости, Спок, придётся справляться так. *** — Цветок чуть-чуть другой, — замечает Кирк, оглядываясь на лоток. — Его мягких иголок почти не ощущается, и он… плоский что ли? Действительно похож на опунцию. Спок напрягается. — Учитывая, какие страдания причинял вам рост вулканской розы, моё отношение к данному растению неизбежно изменилось в худшую сторону. Естественно, я постарался склонить симпатии в сторону более безопасного растения. Невероятно. Спок на голубом глазу признаётся, что цветок, который выбрала ханахаки, вызвал его неприязнь, если не ненависть в её вулканском понимании. Безынициативный цветок, а не болезнь! В этом нет ни грамма логики, лишь эмоции, но Спок что угодно способен подать под соусом самой неизбежной машинной рассудительности. Ещё и тут же изменил предпочтения. Правда, на безобидные фиалки всё равно не получилось. — В сторону такого же редкого? — уточняет Кирк. — Да, Джим. В какой-то мере мне приходится оставаться в рамках личных предпочтений. Мне нравятся уникальные вещи, а вымершие растения Вулкана как раз относятся к этой категории. — Тогда, наверное, стоит забрать экземпляры в лабораторию, как ты это сделал с той… кхм, партией роз, которая раскроила мне пищевод. Спок поджимает губы и инстинктивно выпрямляет спину, превращаясь совсем уж в статую. — Если тот поступок вас так сильно обидел, Джим, я приношу свои извинения. Мне показалось в тот момент кощунственным выкидывать жизнеспособные экземпляры исчезнувшего растения моей родины в утилизатор. Возможно, я сделал неправильный выбор. Спрей пшикает на тонкую кожу, но вовсе не резко, как инстинктивно ожидает от него Кирк. По-прежнему мягко и осторожно. — Нет, нет, всё в порядке, — поспешно разуверяет Кирк. — Я понял твои чувства, когда ты объяснил. Я, конечно, предполагал, что ты сделал это из иных соображений, но раз всё оказалось совсем не так… — он пожимает плечами и улыбается. — Я только рад, что ошибся. — Слишком много ошибочных предположений. Как можно испытывать к кому-либо романтические чувства, совершенно при этом его не зная? — Единственное, чего я не знаю — где в перечне лично значимых для тебя вещей нахожусь я. Может быть, сразу перед кактусом, а может и за ним. Спок задумчиво снимает перчатки, анализируя постановку вопроса. — Я мог бы служить в Звёздном флоте, если бы вас там не было. Но если вы там есть, то меня не будет ни в каком другом месте, кроме того, что подле тебя, Джим. Кажется, он не замечает, что путает самим собой же установленные местоимения. Кирк его не поправляет. Пожалуй, ради таких моментов стоит жить. Кажется, Спок ощущает сочащуюся из него благодарность, привязанность, бесконечное доверие — сквозь разделяющий их воздух. И, что скрывать, Кирк так на него и смотрит, отчего тот, не выдержав скрытого смущения, подскакивает на месте и чересчур поспешно собирает свой набор хирурга-плантатора. За этот разговор Спок так часто произнёс «Джим» и «да, Джим», что и без дополнительной раскачки самоконтроль Кирка мотает, как в девятибалльный шторм. Его член напрягается, но хотя бы не встаёт полностью. Кирк ничего не может поделать с тем, что его имя из уст вулканца звучит как изысканная непристойность. Особенно, когда они остаются наедине. От этого он почти с ума сходит. Он знает на сто, на двести процентов, что точно так же глубоко и интимно, наполненно смыслами, будет слышаться его имя, если он будет ласкать Спока, доведённого до исступления, своим языком. Тогда его контроль расколется от ощущений, но одна вещь — имя — останется неизменным. Как ему удаётся? Дело в тембре голоса в этот момент, в интонации, в воображении Кирка, или во всём сразу? А может в том, что Спок неведомым образом умудряется вкладывать в личное обращение все скрытые эмоции по отношению к нему? Привязанность и уважение, и что-то ещё особенно трепетно-вулканское. Возможно, тот предел глубины, который они способны ощущать, не теряя рассудок. Джиму нравится обманывать себя мыслью о том, что лишь он удостоился такого отношения. Или всё же вулканцы могут различать понятия — друг обычный и друг близкий? И Кирку удалось занять в его сознании почётное первое место? Ни с кем другим так часто Спок не проводит своё свободное время. Конечно, когда Джим предпочитает распивать спиртные коллекции с Боунсом, запершись в лазарете, Спок с Ниотой дегустируют вулканские и кенийские чаи, рассуждая об андорианской литературе. Тем примечательнее кажется тот факт, что Спок всегда предпочитает Кирка с его техническими разговорами Ухуре. И да, Джим был настолько принципиален, что проверил и подтвердил эту гипотезу. Спок всегда мог отложить, перенести, отменить, и отдать своё свободное время ему. Значит, коммандеру это нравилось гораздо больше всего остального. — Джим. Ну вот опять. Либо он знает о его слабости и развлекается, либо сам тащится постоянно его звать. — Что? Пока Кирк одевался, тот успел реплицировать чай и поставить обе чашки на стол. — Я заметил, что когда вам задают вопрос о ваших чувствах, вы всегда сводите ответ к тезису о том, что вы — капитан Энтерпрайз. — И что же тут удивительного? — Кирк хватает чашку и понимает, что отпить не сможет: кажется, чай не реплицированный, а заварен настоящим кипятком. — В капитаны нытиков и вечных страдальцев не берут. — Инструкции и тренировки Звёздного флота, которые мы оба проходили, при применении пыток рекомендуют повторять по кругу своё имя и звание. Джим замирает. — И? — Судя по вам, это действительно работает. Эта фраза заводит его с пол оборота, заставляя покраснеть от ярости. Спок забывает одну весомую вещь: Кирка лучше не бесить, иначе будет хуже. Он со стуком опускает чашку на стол. — Спок, ты незаменим как первый помощник, лучше тебя во всём флоте никого нет и не будет. Но это, чёрт возьми, не значит, что ты незаменим как любовник! Спок выглядит так, словно Кирк на него этот чай вылил. И так, будто совершенно, категорически не согласен с последней формулировкой. На несколько секунд он абсолютно возмущён, пока силой не задавливает порыв. Кирк чувствует, что победил. — Только не говори, что тебе хочется для меня быть лучшим во всём. — Я этого не говорил, — мгновенно заявляет Спок. Джим чувствует себя глупцом, потому что ему хочется рассмеяться. Что ж, если он прав в своих догадках, то знает, как так получилось. Спок — ребёнок смешанного брака. Очевидно, что всё детство и юность на Вулкане ему приходилось доказывать, что он умеет и может всё наравне с остальными. Ошибки не прощались, поблажек не было. То, что не заметили бы у обычного вулканца, у него мигом стало бы ужаснейшим просчётом. И в итоге таких стараний он не только доказал, что не хуже — он доказал, что лучше, чем любой вулканец. А перфекционизм в одном очень часто переносится на прочее. На самом деле Джим совершенно не верил в то, что Спок заменим как любовник. Его звериный инстинкт самца включал все возможные сигналы, терзая хозяина, когда он на него смотрел. «Вот оно, вот оно! То, что нужно!» Все духовные гармонии вопили, как фурии, складываясь в идеальные сочетания. Умом Кирк понимал неумолимую гипотетичность этих ощущений и заявлений, но вот другими частями тела — не очень. Линия нижней челюсти Спока, переходящая в стремительно летящие изгибы уха, до самого острого и изогнутого кончика. Самый лучший ракурс, если смотреть со стороны спины, примерно в четверть оборота. Он иногда так сидит за станцией. Можно быть уверенным, что он не поймает обращённый на него взгляд. А ещё Кирк примерно представляет или полагает, что представляет, как именно Спок выглядит без формы. Одежда для спаррингов редко оставляет простор воображению, а коммандер иногда в них участвует, пусть и по понятной причине предпочитает обычные тренажёры или боевые симуляторы. Но это всё равно не настоящая нагота. Главное то, что у Спока в голове. Чтобы не отставать за развитием его знаний и ума, Кирку приходится буквально бежать. Конечно, оно того стоит, как и выражение раздраженной сосредоточенности на позеленевшем лице, когда Спок не видит способа победить в очередной партии. Тогда Кирк откидывается на спинку кресла и лукаво усмехается, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. С глупцом общаться Спок бы не стал. Ум, особенно нестандартный — вот что способно заинтересовать его. Но не настолько, чтобы смешать это с физическим. — Партию в шахматы? — Это приемлемо, Джим.