Вулканская роза

*** В первый же вечер после выписки Спок предлагает изменить место прикосновения, потому что оба его плеча они, выражаясь проще, заиспользовали вусмерть. Кирку на ум ничего не приходит, и он оставляет право выбора коммандеру. Тот нехарактерно зависает на несколько мгновений, а затем всё-таки выдаёт, что можно использовать внешнюю сторону бедра, потому что она меньше пострадала после миссии на Этрари. Сидеть в одной рубашке и трусах само по себе довольно двусмысленно и комично. А если при этом вулканец кладёт ладонь на бедро ненамеренно собственническим жестом (так как вряд ли знает о такой классификации среди людей), то удержаться от смешка или даже лёгкого хихиканья весьма трудно. Но Кирк старается, и закрывает периодически выступающую улыбку рукой, хотя в этом нет смысла — Спок ведь отлично ощущает его безудержное веселье. Хорошо хоть не комментирует никак, а то Кирк и про щекотку не смог бы соврать. А после цикла роста и регенерации Спок вдруг действительно проводит голым пальцем по восстановленной коже, словно пытаясь запомнить её текстуру. Выглядит он при этом крайне задумчиво. Нет — зачарованно, потому что рассудочная деятельность во взгляде отсутствует, оставив место лишь созерцательной. Джим ничего ему не говорит. Да он и не знает, что на это сказать. Он бы, конечно, хотел, чтобы точно так же Спок коснулся кожи за ухом в неторопливом ласкающем жесте, при этом глядя ему в глаза, но кого это волнует? Спок делает для него всё, что может, и разве он виноват в том, что ничего не чувствует? Это то же самое, как если бы к Кирку начал приставать Маккой. Он его друг, и точка. И здесь та же ситуация. — Вы не будете против, если я повышу температуру в наших каютах на пару градусов в ночное время? — прерывает молчание вулканец. — Вы можете укрыться простынёй вместо одеяла и усилить ток вентиляции. — Ох, Спок, что же ты раньше молчал, если мёрз? Конечно, повышай, как тебе нужно. Для меня-то микроклимат идеален, я и не подумал, что тебе, скорее всего, некомфортно. Прости. — Нет нужды извиняться. Это временное явление, Джим. Ранее всё было удовлетворительно, на Вулкане ночи довольно холодны. Кирк не кидается выяснять, что же это за «временное». Хотя бы потому что в этот момент оживает интерком, объявляя, что этрарианцы собрали совет и вынесли общее решение. Капитан вместе с коммандером спешат на мостик, чтобы поглядеть, как пятьдесят четыре инсектисоида-ксеноморфа зачитывают официальный документ, регулирующий отношения Федерации и Этрари. Больше никакого эксклюзива для Нутхеалесов, ко всеобщему облегчению. Недавно вступившая на пост бета-смена принимает последние пачки документов с поверхности, отсылает их командованию флота и уводит Энтерпрайз с орбиты. Скотти вопит благим матом, что чёртова буря могла наделать кучу микротрещин в дилитиевых пластинах и незаметно повредить прочее оборудование. Теперь они движутся к ближайшей Звёздной базе 22 на внеплановую проверку, диагностику и ремонт. По причине этой суеты из головы Джима вылетели бы все странности Спока, если бы на этом они и закончились. Однако он уверен, что этой корабельной ночью вулканец не проспал и минуты, листая во тьме планшет один чёрт знает с чем. Просыпаясь посреди ночи на короткие промежутки времени, он видел слабые отблески на стенках соседней каюты. Ему так хотелось встать и пойти к нему, спросить «в чём дело?», что тревожит его настолько, что он не может спать? А потом сесть рядом и случайно заснуть, уронив голову на твёрдое горячее плечо. И, конечно, Спок успокоится и тоже заснёт рядом с ним с планшетом на коленях. Как хотелось… *** Во время обеда альфа-смены они оказываются за одним столом, потому что научная группа Спока задержалась в лаборатории, а есть не в компании — глупо. По крайней мере, Кирк этого ему не позволит ни за какие коврижки. — Доктор Маккой разве разрешил вам принимать обычную пищу? — неодобрительно изгибает брови Спок, когда Джим присаживается рядом. — Ну… этот конкретный суп из брокколи с сухариками — можно, — и тут же подкалывает его: — Хочешь попробовать? Коммандер традиционно качает головой на традиционное предложение. Он никогда не берёт ничего из чужих тарелок. Тогда Кирк опускает взгляд на его поднос и видит, что Спок не то что не стал бы пробовать его порцию, он со своей-то не справился. Никогда прежде он не видел, чтобы тот просто отодвинул морковку к одному краю, бобы — к другому, а остальное просто «размазал» по тарелке, как обычно делают дети, когда не хотят есть. — Спок, ты не заболел? Глубоко сомневаюсь, что ты увлёкся диетами, тогда просто положил бы поменьше. — Со мной всё в порядке. Вот и все его комментарии. — Сомневаюсь, — отзывается Кирк. Спок оперативно и профессионально переводит тему разговора. Джим делает вид, что повёлся. *** Маккой совершенно спокойно реагирует, когда Джим сдаёт ему своего коммандера, и сообщает, что уже выписал ему поддерживающие витаминные коктейли. Без лишних уточнений Кирк догадывается, что это неизбежные последствия боёв на Этрари. Споку всегда было морально трудно совершить убийство живого существа. Вулканцы — вегетарианцы, хотя физически вполне способны есть мясо и продукты животного происхождения. Это целиком относится к их убеждениям. А на той планете, судя по отчётам, в составе боевой группы Споку приходилось стрелять на поражение и без колебания, которое могло стоить ему жизни. Чёрт знает, скольких ему пришлось уложить. Да ещё и потерять двоих своих… Джиму-то что, он не прорывался с боем через охваченный бесчисленными столкновениями город, и никогда не испытывает мук совести, когда уничтожает врага. Наверное, будь он Споком, с ним произошло бы то же самое. Некое депрессивное состояние. Но его коммандер — тёртый калач, с его навыками самодисциплины он из любого болота сам себя за волосы вытащит. Стоит поверить Боунсу и оставить его в покое. То, что на следующий день Спок увязывается за ним в тренажёрный зал, внушает Джиму надежду. Разогреваясь, он частенько ловит на себе его непроницаемый, но как будто пристально изучающий взгляд. Когда Сулу приглашает Кирка на спарринг, Спок вдруг оказывается в небольшой группке наблюдателей. Кирк замечает его, но тот смотрит на Сулу. Точно удав на жертву, причем как удав, который тщательно пытается скрыть свой убийственный хищный интерес. Опасается, что Сулу ему что-нибудь отобьёт? Да он аккуратен, как самурай, и отлично понимает, что капитан недавно из лазарета. Джима охватывает стойкое подозрение, переходящее в уверенность, что Спок просто за ним целенаправленно следит. Похоже, ему Боунс наказал присматривать, чтобы глупый капитан не перенапрягся на первой же тренировке после выздоровления. Но смотреть на их лучшего рулевого, будто он собирается его убить, а затем вытащить Джима с мата за шкирку — вовсе необязательно. *** Вечером после смены Кирк снова сидит на кровати без штанов, а Спок готовит свои ладошки. В мыслях это звучит многообещающе, а на практике Кирк старается не думать обо всех вариантах продолжений, которые постоянно генерирует его разум. Всё это бессмысленно. Ханахаки всё равно на секс. Ханахаки нужны чувства. Он думает об этой двусмысленности, об этом пате, о Рубиконе, который невозможно преодолеть, не сломав что-то в себе безвозвратно. Беспрецедентно горячие пальцы вулканца на бедре сжимаются пару раз, но Джим не придаёт этому значения — мышцы у всех устают от статики и могут непроизвольно подергиваться. Однако он не может не заметить, что на этот раз Спок кладёт её выше по бедру. Это объяснимо — предыдущему месту надо отдохнуть. Правда, это не мешает Кирку впасть в губительные фантазии о том, что будет, если Спок на самом деле захочет передвинуть её ещё выше и накрыть его пах. Тогда уж точно — никаких кактусов. А так — два часа прогулки, и он возвращается в каюту, чтобы Спок превратил его из поросшего растениями друида обратно в человека. — Поиски альтернативной вакцины не дают результата, — сообщает коммандер, водя регенератором над его очередной раной. — Что, если изобретение затянется на месяцы, годы? Или подходящей формулы в принципе не существует? Как долго вам придётся терпеть эту болезнь, надеясь, что рано или поздно она сама отступит? Что с вами будет? Как будто Джим сам никогда не задумывался над этим. Он почти готов разозлиться и ответить довольно резко, но Спок добавляет, как ни в чём не бывало, откладывая регенератор в сторону: — Помните, я всегда готов попробовать традиционный метод. Ах, вот он к чему клонит! Джим на секунду прикрывает глаза. Опять двадцать пять, сколько можно. Это каждый раз так мучительно разрывает его на части. Словно два маленьких Джима, плохой и хороший, одновременно остервенело начинают шептать ему в уши. — Спок, я поражен твоей самоотверженностью. Но ты должен осознать раз и навсегда, что предложение лишено смысла. Я уже объяснял. Метод одной ночи работает только потому, что в человеческих существах во время секса и оргазма появляется к партнеру нечто похожее на влюбленность, вспышка гормонов. Если после вовремя принять блокатор, то ослабленную мимолетной взаимностью болезнь получается изолировать. С тобой подобного не выйдет. Ты не человек, ты физически не способен на такое поведение. Также ты не сможешь обмануть себя или сымитировать. Нет смысла унижать себя и меня этим предложением. Проехали. — Вы не учитываете того, что я наполовину человек и я способен что-то почувствовать, — с нажимом произносит он, не отрывая от него сосредоточенного взгляда. — Спок, нет, — Джим не способен поддерживать зрительный контакт. Он опускает голову на ладони в усталом жесте. — Может, я и выгляжу, как последний потаскун, но я никогда не буду заниматься сексом с тем, кто этого в действительности не хочет. — И как же мои многочисленные попытки настоять на интимной связи привели вас к мысли о моём нежелании, Джим? Он так выразительно выделяет последние слова, что Кирку становится не по себе. Всё-таки Спок умеет не только в сарказм, но и в агрессивный сарказм. А брови его недовольно и почти воинственно сдвинуты к переносице. Просто знак свыше. — Так желание не выражают, — бросает Кирк, отнимая ладони от лица. — Вы специалист в вулканской культуре и в том, как вулканцы выражают желания подобного рода? — упрямо парирует Спок. На это нечего ответить. Кирк сглатывает, не понимая, почему ещё не сбежал на другой конец корабля. — Не думаю, что для этого нужно быть прямо специалистом. Цветы-то на мне по-прежнему колосятся. Спок длинно моргает. — Вы понимаете, что ханахаки, скорее всего, не способна пробиться через естественные ментальные щиты взрослого вулканца? Мой народ практически не подвержен этому недугу, потому что при вероятности заражения мы сразу выставляем прочные щиты, почти равнозначные колинарным. Из них нет ни выхода, ни входа. После истечения инкубационного периода, когда споры погибают, щиты возвращаются в исходное положение, а иммунитет остаётся. Пауза. Кирк старается не делать лишних выводов, только необходимые. — Тем более, Спок. Ты рискуешь. Получается, что при контакте со мной тебе неизбежно придётся снять все свои щиты, чтобы ханахаки почуяла твои эмоции. В этот момент Кирка вдруг посещает невероятное по силе, почти мистическое ощущение, что со Споком они сейчас говорят на разных языках. И попросту не понимают, что хочет сказать каждый из них. — Верно, — легко подтверждает коммандер. — Мне придётся их опустить, но на крайне короткий момент. Это вполне допустимый риск. — А ещё нам придётся делать вещи, которые не получится после игнорировать. — При твёрдом намерении — вполне получится. Если они будут беспокоить. Аргументы Кирка попросту заканчиваются, а отчаяние достигает исторического апогея. — Спок! — восклицает он в настоящем смятении, будто упрекая его в чрезмерной последовательности, которая не оставляет ему никаких альтернатив. — Джим? — Ты правда считаешь, что мне нужно согласиться? — тихо спрашивает он, как иногда на мостике, когда во всей галактике не остаётся больше ориентиров для верных поступков и выводов. — Определённо. Джим прикрывает веки. И… верит ему. Как сто, как тысячу раз до этого. Заставляет себя поверить. — Я в душ, — кидает он, и самоустраняется с поля боя. Этот манёвр даёт ему ещё несколько минут на размышление и возможное отступление. У него больше нет места для манёвра, но зато у него есть шанс выздороветь. Конечно, последствия будут, и ещё какие, как при удаче, так и при неудаче. Он в этом стопроцентно уверен, а вот Спок отрицает их полностью. Разве ему всё равно? Так быть не может — вулканцы трепетно относятся к личным границам. Нет практически ничего, что способно заставить их нарушить свою мысленную и физическую крепость. Никогда раньше он не оказывался в подобной ситуации. Спок буквально раздавил его логикой. И Джим сам хотел этого, пусть и боялся до дрожи. Это ведь Спок, господи, Спок. И он настаивает. И это совсем не так, как с кем-нибудь в увольнительной. Кирк понятия не имеет, что творится в его странной голове. У любой логики есть тысяча независимых путей, и он этим пользуется. Что важнее. Спок не пошёл бы на это, если бы не был на какой-то процент уверен, что сможет всё-таки воспроизвести эмоциональную вспышку, от которой сгорит болезнь. Джим знает, что они накрепко связаны, и сильнее, возможно, его любит только мать, но Спок никогда не выходил из этой плоскости чувств. Когда тянуть время дальше становится попросту невозможно, он выходит из ванной. Спок ждёт, уставившись в планшет, но глаза его смотрят в одну точку, а вовсе не бегают по строчкам. Он тут же отставляет прибор, поднимаясь с места и проскальзывая взглядом по фигуре Кирка, на котором есть лишь одно полотенце на бёдрах. — Ладно, — решается Джим. — Я окончательно согласен. — Я правильно понимаю, что это означает «сейчас»? — Если и ты готов. — Я вполне готов. — Что-то мне настойчиво подсказывает, что нам пора переходить на «ты». В частности, тебе. — Согласен. — Не вздумай сказать «капитан». — Хорошо. Кирка ударяет очередное запоздалое осознание. Культурные традиции, ритуалы ухаживания и прочее, относящееся к сексу, у вулканцев и людей не совпадают. Вулканцы не выставляют такую информацию на всеобщее обозрение, и найти что-либо по теме трудно. Джим так и представляет, что в школе у маленьких вулканят есть специальный курс по спариванию, где их заставляют изучать порно и заучивать наизусть камасутру. Конечно, не человеческую… Интересовался ли людскими «ритуалами» Спок? Да уж наверняка он знает не меньше Кирка. Но теоретических знаний никогда не бывает достаточно. Он же практиковался с кем-нибудь? Когда-нибудь? Вот чёрт. По нему этого невозможно прочитать, хотя такие характеристики Джим обычно безошибочно определяет на глаз. И как им взаимодействовать? Обычно для этого используется невербальная лексика, а тут… Спок словно читает его мысли на расстоянии, или просто думает о том же самом. — Нам стоит хотя бы первое время озвучивать свои желания, Джим. — Если у нас не получится, я везде покроюсь кактусами. — Не покроешься. Правило этого мира: если есть проблема, которую не может сходу решить Кирк, её обязательно решит Спок. Всё, что нужно сейчас — это поверить в реальность происходящего. И воспользоваться своим, возможно, единственным шансом заняться с ним сексом. Не зацикливаться на том, чтобы показать ему класс, хорош он для него или плох, или о чём-то подобном. Просто делать то, что давно хотелось. — Я хочу коснуться твоих ушей, — всё равно немного неловко говорит Кирк, зачем-то совершенно ненужным жестом касаясь собственных. — И… у вас допустимы поцелуи в шею? — Да, — произносит Спок. Но не просто так. Кирк думает, что ослышался: в этот короткий момент голос вулканца неожиданно ниже обычного, а тон — непривычно бархатный. Так, словно Спок всю жизнь мечтал это услышать. Или наоборот — считал это слишком суровым испытанием для своей нервной системы. В любом случае, это значит, что он угадал. Кирк тут же чувствует резкий и сильный прилив возбуждения. Его буквально скручивает им, но последнее, чему можно сейчас удивиться — его мгновенно вставшему члену. Это ожидаемо обеими сторонами. Он, чёрт возьми, всю свою сознательную жизнь мечтал его вылизать, попробовать на вкус, а теперь — вот он перед ним. Когда Кирк доходит до кровати, его дыхание уже безнадёжно сбито. Он садится вплотную ко Споку, тот поворачивается в профиль, предоставляя неограниченный доступ. Руки его сложены на коленях в беспокойном жесте — он держит одну в другой. Джим подушечками пальцев очерчивает контур остроконечного уха — его осторожность граничит с благоговейностью. Он находит в себе смелость приложиться к нему сомкнутыми губами. — Вулканский поцелуй — это обычно соприкосновение пальцев. Или пальцев и ушей. Сейчас ты использовал оба вида поцелуев, — тихо комментирует Спок, подавляя невольный вздох. Обращение на «ты» оказывается тоже совершенно непристойной вещью. Не зря он не использует это в обычной речи, Кирк просто свихнулся бы прямо на мостике, если б услышал. И то, что Споку самую капельку трудно удержать ровный тон голоса, заставляет член окончательно и бесповоротно приподнять несчастное полотенце. Он целует ухо снова. И снова, на этот раз высунув язык и облизнув снизу вверх, до самого кончика. И, похоже, сдерживаемый трепет под его прикосновениями ему вовсе не чудится. — Тебе нравится? — Это риторический вопрос. — Как тебе может нравиться, если тебе не нравлюсь я? — Некорректный вопрос. Попробуйте переспорить вулканца, называется. В отместку Кирк целует его в шею, в самое лучшее место, которое ему подсказывает опыт и интуиция. У кожи другой привкус и текстура, не как у людей или у других рас, с которыми доводилось ему бывать. — Джим… — полузадушенно дёргается в его руках Спок, шумно выдыхая через нос. Он предупреждал, что снимет щиты лишь на краткий момент, но похоже, они угрожающе трещат по швам уже прямо сейчас. Кирк прижимается к нему всем телом, давая почувствовать собственное возбуждение, всасывает кожу на его шее и так проходится ртом от ключицы до нежной кожи за ухом. Он скользит руками по его форменке вниз, по мышцам груди, по талии, и где-то на полпути ощущает, как часто колотится вулканское сердце, в несколько раз быстрее человеческого. Так жаль, что нельзя узнать, смог ли он ускорить его биения. Он спускает ладони ниже, на пах, и натыкается на что-то большое, твёрдое, ещё более горячее, чем всё остальное. Спок хватает обе его руки жадно и быстро, так, что Кирк не успевает понять, что происходит. Разворачивается к нему, и его тёмные, как ночь, глаза пылают. Он соединяет их указательные и средние пальцы на каждой ладони, и Джима простреливает искрящимся ощущением, которого он никогда прежде не испытывал. Это искра чистого удовольствия, прошмыгнувшая по нервам от пальцев до локтей и скатившаяся по позвоночнику вниз. Не дав ему опомниться и как следует разглядеть голодное выражение глаз, Спок целует в губы. Он впивается так, будто это то, что он проделывал с Джимом каждый день и изучил его вдоль и поперёк. Язык то бесстыдно скользит внутри, то ласкает снаружи, зубы покусывают, и тормозящий мозг Джима спустя безбожно долгое время затяжного поцелуя определяет, в чём фишка. Язык Спока длиннее и немного толще человеческого, но такой же гибкий. И если он вытворяет такое с его ртом, то что сделает с остальным? В придачу к этому, он действительно не преувеличивал, когда говорил, что хорош. Это намного превосходит то, что от него ожидал Джим в своих самых смелых мечтах. От изумления и обилия приятных прикосновений он мгновенно упускает инициативу. Что, впрочем, не мешает ему обнаружить себя сидящим на коленях Спока и стискивающим его талию бёдрами. Одну его руку Спок удерживает в своей, а второй Джим зарывается в гладкие волосы на затылке. И определяет он своё положение только потому, что Спок разрывает поцелуй. Джиму не нужно двигаться вперёд и тереться, чтобы убедиться в том, как сильно его хотят. Внушительный стояк упирается в него. Во взгляде Спока леденящие душу жадность, желание и голод. Он выглядит практически как свои дикие предки. Нет, он — в точности как они. И он кажется почти несчастным от этого. Он умеет контролировать порывы, но не умеет жить в них. Будучи отпущены, они подавляют и превращают его мир в хаос. Единственное, что вокруг стабильно — это разум Джима, в который так часто стучатся паника, смерть, ужас — а он падает в них и выходит невредим. Спок смотрит на него, как на единственного спасителя в окружившем его урагане. Вулканец утыкается носом во впадинку ключицы, словно вдыхая его запах, и почти болезненно кусает за неё. — Тебе нужно раздеться, — замечает Кирк, тяжело дыша. Пауза долгая, хоть Спок и сразу прекратил кусать. — Хорошо, Джим, — наконец, получается у него сказать и поднять голову. По коже продирает сладкая дрожь, но уже не от имени — он снова ощутимо провёл пальцами по его. — Мне нравится, когда ты произносишь моё имя. — Я знаю. И всегда знал. Джим слезает с коленей. Полотенце на себе он не обнаруживает. Спок раздевается так быстро, как только возможно. Вещи просто падают на пол и остаются там, где он их оставил. Что вообще происходит? Он ожидал от него вовсе не такого поведения. Сдержанности, замкнутости, робкой ласки, а не чего-то настолько безумного, подавляющего его самого. Когда Спок выпрямляется, абсолютно обнажённый и возбуждённый, в нём нет ни тени стеснения. Он смело даёт себя рассмотреть, внимательно следя за реакцией Джима. Если в одежде Спока ещё можно спутать с людьми, то голым… Это определённо не человек. У него не так расположены рёбра, они спускаются рядами ниже, потому что лёгкие у вулканцев больше по объёму, а сердце сбоку, и его тщательно требуется закрыть клеткой из костей. Соответственно, немного иные мышцы (кстати, восхитительно рельефного) пресса. Волос нет на теле в тех местах, где они обычно у людей, и, скорее всего, так и положено по их природе. У него узкая талия и бедра, изгибы которых слишком хорошо облегает форма, что всегда играло против Кирка. Плечи тоже уже, чем у него, но у Спока особая осанка. Он весь подтянутый, как гончая, в каждой жилке ощущается скрытая физическая сила и опасность. Нечто, что человек воспринимает шестым чувством, глядя на него. Животная, звериная ярость и страсть, которую лучше не тревожить. Всё такая же необъятная и никуда не исчезнувшая с досураковских времён. Кирк опускает взгляд ниже, опасаясь, что выглядит сейчас как извращенец или наркоман с нездоровым блеском в глазах. Член. Налитый кровью крепкий член, который хотел только одного. Хотел Джима, и прямо сейчас. Очень рельефный, и это не преувеличение. Выступающие кольцевые ребра по всей длине, а по выпуклому краю головки идёт что-то похожее на округлые шипы. На Вулкане вообще бывают вещи без шипов? И он хоть убей не может вспомнить, есть у вулканцев кость в пенисе или нет. А ещё у них мошонка слита с основанием, и это дело жизненно необходимо обстоятельно изучить. Теперь Джим точно не может отказаться, хотя и ничего не понимает в мотивации партнёра. Его очень хотят, и он точно уверен, что именно его. Он в этом разбирается: это не абстрактное возбуждение. Что происходит? Как это объяснить? Да пошло оно всё! Сейчас он не капитан и не обязан обращать внимание на каждую мелочь. — Ты красивый, — произносит он шёпотом, словно неосторожный звук способен разрушить атмосферу. Во взгляде Спока промелькивает осмысленное выражение: он не может решить, что на это следует отвечать. То, как сперва складываются его губы, наводит на мысль, что нужный ответ он нашёл только на вулканском, а его Кирк не знает. В голове Джима раньше противоборствовали понятия «первый помощник» и «любовник». Не сочетались никак. И он боялся, что и теперь они не сойдутся, оставив глубокое ощущение диссонанса внутри. Но этого не случается. Происходит всё с точностью наоборот. Спок ничего не убирает из этого набора несовместимых ролей. Он добавляет нечто новое, третье. Себя. Себя истинного, самую суть, центр всего разрозненного, и соединяет в этой точке пространства и времён всё, что знает о нем Кирк. И становится цельным. Теперь Кирк по-настоящему, отдавая себе отчёт, кто перед ним, хочет его член, его бедра, его длинные пальцы, его уши и шею, его всего. Джим протягивает к нему руку. — Иди ко мне. Он останавливает его перед кроватью, и сам подбирается к краю, усевшись так, чтобы член оказался примерно на нужном уровне. На лице Спока проступает тревога и исчезает, когда он опускает пальцы на его щеку, скользит ими вниз и замирает на плече. Джим улыбается, наклоняется и целует головку. И этот удивлённый тихий возглас, который слетает с губ вулканца, превращает его собственное возбуждение в лаву, текущую по венам и находящую себе точку выхода на языке. На языке, которым он облизывает пенис, исследуя каждый выступ и впадину. Он даже не пробует заглотить. С таким рельефом он однозначно заденет обо всё зубами, а ему хватает ума понять, что это и есть самые чувствительные места. От выступившей смазки немного немеют губы и язык. У неё едва ощутимый сладковатый привкус, как у сока какого-нибудь растения. Джим не пытается сделать что-то особенное, выполнить какую-то программу, которую по умолчанию ждёт от него партнёр. Ему не надо ничего негласно подтверждать, чтобы потом хвастаться своими победами. Он облизывает так, как ему самому хочется, и сила, с которой сжимают его плечо, говорит о том, что Споку этого даже больше, чем достаточно. Он отчётливо ощущает вибрацию, проходящую сквозь тело к нему. Что-то вроде тихого рычания — внутреннего, для которого не надо даже раскрывать рта. И ногти, на удивление острые ногти впиваются в его кожу и пропарывают её. — Спок… — протестующе отстраняется Джим, чуть поморщившись от боли. Подняв взгляд, он понимает, какой последний барьер в разуме вулканца ещё держится. Он изолирует свои бушующие эмоции от его разума. Но Джим знает, что чтобы не утонуть, их необходимо разделить на двоих. Не может быть, чтобы Спок был не в курсе. Тогда остаётся несколько вариантов. Он боится повредить его разум или стыдится, что Джим узнает всё, что он испытывает. Эмоции для вулканца — стыд. — Но не перед человеком, — тихо произносит Джим, готовясь стать тем, что удержит его на плаву. Глядя в сомневающиеся глаза, в которых помимо наслаждения мешается страдание, он отнимает ладонь от своего плеча и переплетает их пальцы. Спок плотно закрывает глаза, пытаясь хоть как-то смоделировать силу и направление эмоционального потока, но Кирк просто насаживается ртом на головку его члена так глубоко, как только может. Невидимая преграда лопается с почти оглушающим звоном. И он едва не задыхается от огня дикого желания и необычного типа удовольствия, струящихся по чужому сознанию. Он и предположить не мог, что Спок ощущает его действия вот так. Он чуть выпускает член изо рта, чтобы иметь возможность поласкать языком саму головку и упругие гладкие шипики на ней. Спок издаёт стон, высокий и словно умоляющий прекратить, потому что он сейчас умрёт от ощущений, и в то же время — умоляющий ни за что не останавливаться. Жадные, почти непрерывные вулканские поцелуи сыпятся на Кирка, он издалека слышит их более сильные версии, воспринимаемые более чувствительными чужими рецепторами. Он не помнит такого яростного возбуждения, желания, острого восприятия каждого его действия. Его ласка не просто приятна Споку, она фактически невыносима. Он передаёт это ему, чтобы элементарно не распасться на части. Кирк распознаёт подступающий оргазм, Спок стискивает его руку, прекратив поцелуи, готовясь справиться с тем цунами, что его ждёт. И, конечно, он не готов. Его задыхающиеся стоны в момент оргазма настолько непроизвольные и откровенные, удивлённые, шокированные силой обрушившегося на него наслаждения, что Джим сам едва не кончает. И на какое-то время точно перестаёт дышать. Несколько капель спермы попадают на язык, а прочее стекает по губам, подбородку, капает на грудь. Её намного больше, чем у людей. Гораздо больше. Холодные уколы по всему телу Джима, изнутри и снаружи, как магниевая россыпь — это в пламени сгорают все зёрна, заполонившие каждый уголок его естества, делавшие его больным и слабым, заставлявшие сражаться насмерть с каждым вновь приходящим днём. Всё. Их нет. Кирк поднимает взгляд и видит, насколько Спок поражён тем, что произошло. Видимо, раньше обычный оргазм никогда не клал на лопатки не только его нервную систему, но и весь разум. Он совершенно не ожидал, что Джим сам будет так хорош. Кирк дёргает его на себя, заставляя сесть на кровать. Или повалиться на неё — как получится. Спок устраивается в каком-то промежуточном положении, соприкасаясь с ним бедрами. Ситуацию осложняет то, что он совершенно не собирается отпускать его ведущую руку. Зато Джим находит полотенце и пытается вытереть сперму, хотя бы какую-то часть. — Спок, ты слышишь ханахаки во мне? — с радостной усмешкой отзывается он. — Я вот не слышу. Как думаешь, её убило? Этого было достаточно? Конечно, я не собираюсь строить предположений, откуда это всё внезапно появилось в тебе… — Ты ещё ничего не видел, — резко и довольно агрессивно заявляет вулканец. — Ты отсюда не уйдёшь. Время не прошло — пока ты мой. Спок смотрит на него так нерассуждающе, будто он его законная еда. И пенис его совершенно не опал. Даже кажется, что он и гладкая мошонка у основания увеличились в размерах. Джим не паникует. Джим примерно понимает, с чем имеет дело. Тем более, нельзя рассчитывать на то, что затяжная форма болезни отпустит его так просто. — Спок, я и не собирался уходить, пока ты сам этого не попросишь, — мягко убеждает он, перебирая его пальцы. — Видишь, я возбуждён и хочу тебя. Всё в порядке. Странное наваждение медленно покидает Спока, проясняя его взгляд. — Джим?.. — Вулканцы калечат своих партнёров во время секса? — Этого не позволяет сделать телепатическая связь. Я предполагаю, максимум – повреждения кожи. Ох, Джим… — он непроизвольно морщится, по нему снова проходит тяжёлая, неконтролируемая дрожь желания. Предполагает. Он не знает точно. Что ж, этого можно было ожидать. — Поласкай меня, — говорит Кирк, и взгляд Спока стремительно темнеет обратно, будто небеса, которые скрывают быстро набегающие грозовые тучи. Джим даёт уложить себя на спину, Спок нависает сверху, вжавшись своими бёдрами в его, стиснув обе ладони будто тисками. Он разглядывает его несколько мгновений и опускается, чтобы приникнуть к шее в длинном влажном поцелуе. Это ощущение… не вторжение в разум, не присутствие. Так, будто разум Спока окунается в его собственный, как в озеро. Не соприкосновение, а какой-то иной вид контакта. Он не читает мысли. Он ощущает его разум и этого ему достаточно. Но кое-что Джим разбирает: Спок мысленно повторяет его имя, словно задавая вопрос или пытаясь сказать что-то невыразимое. Предупреждая, спрашивая разрешения, и звучит это как стон то ли раненого, то ли слишком возбуждённого животного. Он боится сам себя. У него для этого есть весомые основания, но Кирка это совсем не страшит. Он готов погрузиться во тьму. Спок делает не нечто, вычитанное им в биологических справочниках, он не применяет какие-то навыки или знания. Он делает только то, что требуют инстинкты. А они требуют облизать Джима, попробовать на вкус, найти все эрогенные зоны и изучить их, наслаждаясь реакцией. Он так ненасытно и интенсивно облизывает кожу, всасывает и кусает шею, будто собирается его съесть. Следов останется предостаточно, но пока это ощущается так божественно, Джиму всё равно. Если это не рай, то что тогда рай? Когда он добирается до сосков и едва не накручивает язык вокруг одного из них, Кирк понимает, что должен выяснить кое-что раз и навсегда. Спок замирает, напоследок втянув сосок в рот и выпустив. — Ты можешь показать, насколько у тебя длинный язык? Самое забавное, что Споку нравится вопрос, который в любой другой ситуации вызвал бы ступор и искреннее возмущение. Нравится до такой степени, что он слегка приподнимает краешки губ, а потом послушно высовывает язык наружу. — Охренеть. Это выглядит настолько развратно, насколько вообще возможно. Член Джима дёргается вверх. Если б он знал это раньше, его эротические сны стали бы просто невыносимы и вскоре он либо свихнулся бы, либо на Спока набросился. — Ты бесподобен, знаешь об этом? — У всех вулканцев такие языки. — Не все вулканцы — ты. Спок отвечает насмешливым фырканьем, вновь опуская голову и обдавая дыханием сосок. — Никак не могу понять, в какие моменты ты в себе, а в какие — нет… — бормочет Кирк. — Мне больше бы понравились моменты, когда я — в тебе. Джим смеётся и вспоминает древнюю присказку: «если во время секса вы не можете позволить себе рассмеяться, то это хреновый секс и хреновый партнёр». Мысли покидают его, когда Спок оставляет грудь в покое и опускается ниже, сгибая его ноги в коленях и разводя их в стороны. «О чёрт», — успевает подумать Кирк, и оказывается абсолютно прав. Такие минеты умели выдавать только свободные орионки, но телепатками они не были. Но главное отличие — он не страдал ни по одной из них и не хотел просыпаться каждое утро рядом. Они не спасали его от смерти, а он — их. Жизнь его и Спока неразрывно соединены Энтерпрайз, космосом, самой судьбой, почти превращены в одну цельную. И он отчаянно хотел объединить последнюю часть, прежде всегда существовавшую раздельно. Их эмоции, их секс, их одиночество. Если бы этот язык и рот принадлежали кому-нибудь другому, он бы не почувствовал ничего сверх того, что испытывает всегда. Спок справляется с ним за пару минут, не больше. У Джима не получилось бы растянуть обжигающее удовольствие, даже если бы он сильно захотел. Ему кажется, что во время оргазма он умер и родился заново — так шумит в голове и так восхитительно легко и быстро бьётся сердце после. Спок смотрит на него, замерев, аккуратно касаясь его пальцев на правой руке. Расшифровать его взгляд трудно, даже поддерживая поверхностный телепатический контакт. Опустошённое сознание Джима склоняется к мысли, что Спок «находит его состояние эстетически и функционально привлекательным». И что ему мало. Дождавшись, когда Джим немного придёт в себя, он ловко переворачивает его на живот и ложится сверху, впиваясь в кожу на загривке укусом, а затем активно зализывая место. Член упирается между ягодиц, заливая впадину смазкой и начиная медленно скользить по ней, проходясь по самым чувствительным точкам. Спок кусает за лопатки, за плечи, за кожу на позвоночнике, и, чёрт побери, Джим не знал, что у него там настолько активная эрогенная зона. Или это работает только в случае вулканских зубов? Спок невозможно горячий, накрывает собой сверху. Джиму жарко, он отчаянно покрывается потом, а кожа Спока сухая и гладкая, как пергамент. Должно быть, это противно с его точки зрения. — Вовсе нет… — Поздравляю, тогда теперь ты тоже ксенофил, — закономерно бормочет Кирк. Между ягодиц влажно и приятно, блаженно расслабленно, головка наглаживает его вход, и Джиму кажется — он и не заметит, если пенис окажется внутри. Спок никуда не торопится, хотя телепатические отголоски однозначно сообщают, что желание по-прежнему сильно и угасать не собирается, и этого недостаточно для удовлетворения. Но его как будто не интересует следующий этап, к которому поспешил бы любой человек. Он наслаждается прикосновениями к телу и разуму, непрерывным удовольствием, что разливается между ними. Возможно, вулканцы просто не способны на быстрый секс, они ведь так любят ритуалы… Или же Спок так ведет себя, потому что знает — это их один раз? Но стоит ли об этом сожалеть и печалиться именно ему? Если он пожелает, скажет, что хочет всего этого, Джим будет с ним. Согласится, не сомневаясь ни секунды. — Если собираешься войти в меня, то понадобится смазка. Ты же делал что-то подобное раньше? — Это не имеет значения. Ты делал. — Тогда… Джим замолкает от скомканного телепатического послания о том, что Спок может выделить смазки гораздо больше, если захочет. Этого будет более чем достаточно, чтобы смазать человека на сто раз снаружи и внутри. — Ты так легко передаёшь мысли. — Я обучался этому, Джим. Имя утопает в нём, звучит так, как должно было звучать каждый раз — полноценно, со всеми скрытыми оттенками значений. Хотел бы он, чтобы всегда после этого, каждый раз, как Спок звал бы его — он касался его пальцев своими в мимолётном поцелуе. Так было бы честнее. Сосредоточившись на рте, что методично ставит сладкие засосы в окрестностях шеи, Джим упускает, как головка ненавязчиво раздвигает мышцы сфинктера и оказывается внутри. Пенис легко заходит до первого выступающего кольцевого ребра и застывает в таком положении. Джим издаёт потрясённое «ох» и инстинктивно зажимает член в себе. Так. В вулканской смазке есть явно что-то ещё, помимо анестетика, иначе всё так просто не обошлось бы. Грудь Спока прижимается к его спине, губы обхватывают мочку уха, язык самым волнующим образом проходится по раковине. И лишь после этого Спок собирает в горсть последние остатки концентрации и шепчет: — Мне придётся отпустить последние внутренние барьеры. У меня нет гарантий, что я смогу правильно рассчитать силу в таком состоянии. Не в плане плавного вхождения, так как оно заложено в базовых инстинктах, а в плане… усилий мышц. — Я верю тебе. — Не стоило бы. — Ты сказал, что ощутишь мою боль телепатически. Спок мнётся. Джим обнаруживает, что дыхание у него всё же сбито, но сомневается, заносить ли это целиком на свой счёт или на счёт возбудимости вулканцев. — Спок, послушай, ты ни в каком состоянии не причинишь мне серьёзный вред. Ты просто не сможешь. Ты слишком… — Слишком что? У Джима не получается подобрать нужного, точного выражения. — Любишь меня? — с улыбкой пожимает он плечами, насколько позволяет положение. Что ж, новый рекорд — ему удалось отправить Спока в полное недоумение в разгар секса. Правда, извлекается он оттуда одним движением бёдер вверх. У этого оказывается только один минус: Спок тут же загоняет в него пенис по следующий кольцевой выступ, а Джим громко стонет. — Обещай, что это будет лучший секс в моей жизни, — выдаёт он по инерции. Спок на это не реагирует даже телепатически. Он лишь подаётся вперёд и назад, зашипев, а Джим вынужден застонать снова, удивлённо. Потому что шипики на головке точно знают, куда упираться и по чему проходиться. Спок честно предупреждал его, что хорош. Но не предупредил, насколько. Он начинает трахать его медленно, настойчиво, тягуче, распределяя обильную смазку внутри и входя всё глубже и глубже. Тихое, но ощутимо вибрирующее рычание Кирк ощущает спиной. На задней части его шеи смыкаются зубы, их заменяют мягкие губы и подвижный язык. — Я хочу видеть тебя, — просит Джим. Спок тут же переворачивает его так, словно он невесомая игрушка, а не здоровый мускулистый мужчина. Взгляд Спока тёмен, как космос, наполнен чистой похотью и мучительно-голоден. Мучительно — потому что он прилагает все усилия, цепляется за них, чтобы сдержаться и не сорваться. Ограничить силы и не двигаться столь быстро. Осаживать себя, при этом чувствуя, как внутри его крови кипит все дикое безумие предков. Джим никогда не думал, что кто-то может хотеть его настолько сильно. Джим приподнимается и ловит приоткрытые губы, на которых остался привкус его крови. Спок отвечает так естественно, с такой нежной страстью, что Кирку становится не по себе. Его перенесло в параллельную реальность, где они давно пара? И именно так, Спок, наконец, входит в него на всю длину, вместе со всеми многочисленными выступами. Каждый из них считает своим долгом как следует пройтись по его простате, едва не выжимая оргазм, к которому он ещё не готов. На выходе Спок меняет угол, и они задевают не так интенсивно, и Джим издаёт благодарный вздох облегчения. Но даже при щадящем воздействии шипики и ребра быстро опустошают его сознание от связных мыслей, едва Спок снова начинает движение. Когда Джим привыкает к темпу, Спок тут же ускоряется, словно ждёт не дождётся возможности трахать его по-звериному быстро, как велит его природа. Пытаясь удержать себя в такие моменты, он лишь сильнее смыкает челюсти на какой-либо беззащитной части Кирка, прокусывая кожу, а тот в ответ оставляет глубокие царапины на его спине, сжимая пальцами и ногтями. В какой-то момент Джим замечает, что Спок не моргает: его глаза затянуты прозрачной плёнкой второго века. Словно он исполняет два своих самых настойчивых желания — зажмурить глаза от наслаждения и при этом по-прежнему видеть Джима под собой. Корабельная ночь длинна. Кирк не регистрирует, как часто они меняют позы, потому что ни для чего, кроме сводящих с ума ощущений, места не остаётся. Спок до бесконечности повторяет его имя и невнятные слова (которые не разобрать, даже будь они на стандарте), когда его рот не занят укусами, засосами, облизываниями и длинными поцелуями. Проявить инициативу он не даёт и не устраивает себе передышек, в них просто нет нужды, но даёт их Джиму. Ложится на него, замирая пульсирующим членом внутри и присасываясь к его шее, и давая поласкать свои уши. Джим вполне согласен на такие условия. А из-за постоянно воздействия бугорков на неопадающем пенисе он и сам не знает, кончил ли он и сколько раз. В смазке и каплях пота всё смешивается воедино. И впервые в жизни он чувствует естественный запах Спока — что-то сухое и деликатно-терпкое, сладкое, как специи. Во время какой-то из передышек он закрывает глаза, а когда открывает их, осознаёт, что провалился ненадолго в поверхностный сон. Минут на десять-пятнадцать. Свет в каюте приглушён до сумеречного, он лежит на боку, а Спок всё ещё в нём, неподвижен и обнимает со спины. Заметив его пробуждение, он зарывается носом в его золотистые, мокрые волосы на затылке, оглаживает грудь и пресс. Да, этого следовало ожидать. У вулканцев цикл спаривания гораздо дольше. И спать им надо гораздо меньше. Джим чувствует, что снова неудержимо засыпает, несмотря ни на что. Спок медленно выходит из него, маскируя сожалеющий вздох последним поцелуем в шейные позвонки.