Хоооодоооррр...

Низкое, багровое солнце цеплялось за верхушки деревьев, окрашивая придорожную пыль в цвет ржавчины. Королевский кортеж, растянувшийся по тракту, как огромная, ленивая змея, наконец-то начал сворачиваться в кольца, готовясь к ночевке. Бран сполз со своего пони, и ноги, не привыкшие к земле, подкосились. Восьмой день в седле. Первые дни были сущим адом — казалось, каждый мускул от бедер до лопаток кричал от боли. Сейчас же боль стала тупой, привычной, почти родной. Он потер затекшую поясницу, с гордостью отметив, что больше не жалуется. Утром Джори, видя его страдания, с улыбкой очередной раз предложил: «Может, с тебя на пока что хватит, а Бран? В повозке твоей леди-матери есть перина, мягкая, как облако». Но Бран лишь упрямо мотнул головой. Старки не ездят на перинах, когда другие мужчины в седле. Даже если этим мужчинам всего семь лет от роду. Он считал это неким испытанием, подготовкой на пути становления сперва оруженосцем, а затем и конечно Рыцарем. К счастью, слова Толстого Тома о том что он привыкнет и скоро уже не будет так уставать постепенно сбывались. Глядя на усталые, обветренные лица гвардейцев, разбивающих лагерь, Бран невольно вспомнил другое лицо — такое же усталое, заросшее щетиной, принадлежавшее человеку в черном. Прошло уже три месяца с того дня, но память была острой, как северный ветер. Он помнил холодное утро, свой собственный трепет, в котором смешались страх и мальчишеское любопытство. Он впервые видел, как свершается правосудие. Но когда отец обнажил Лёд, и огромный клинок из валирийской стали пропел свою тихую, жаждущую песню, любопытство улетучилось. Был лишь миг — быстрый, почти незаметный взмах, глухой удар, и голова дезертира, еще мгновение назад живая, покатилась по подмерзшей траве, оставляя за собой темный, дымящийся на холоде след. И в этот момент Бран понял. Понял не умом, а всем своим детским нутром: жизнь — хрупкая вещь, которую можно оборвать так же легко, как нитку. Он посмотрел на отца, стоявшего над обезглавленным телом, огромного и незыблемого, как стены Винтерфелла. Но Лёд в его руках был беспристрастен. И леденящая мысль, от которой у Брана свело живот, была о том, что такой же легкий взмах другого меча может точно так же оборвать жизнь и его отца. Позднее, на обратном пути, отец ехал рядом и, положив тяжелую руку в перчатке ему на плечо, сказал: «Ты хорошо держался, Бран». В голосе его не было тепла, лишь суровая северная правда. «Человек, который выносит приговор, должен сам занести меч». Бран не до конца понял смысл этих слов, но отцовская похвала немного согрела его изнутри, хотя и не смогла до конца прогнать ледяной холод, поселившийся в животе. Окончательно этот холод отступил лишь тогда, когда на заснеженной дороге они нашли ее — огромную мертвую лютоволчицу, а у ее остывающего тела — шестерых щенков. Когда Джон вложил ему в руки один из этих живых, теплых комочков меха, и Бран почувствовал, как крошечное сердце отчаянно бьется о его ладонь, страх смерти ушел. На смену ему пришло нечто иное — древнее, дикое и настоящее. Это был не просто щенок. Это был лютоволк. Его лютоволк.       Следующие два месяца, до самого приезда короля, пролетели для Брана в приятных заботах. Его мир сузился до маленького серого волчонка, которого он никак не мог назвать. Имя ведь важная вещь, верно? Так и он не хотел называть его так же глупо как Рикон. Арья зорово выбрала имя для своей лютоволчице, Даже Леди подходило ее имя - ну то есть Леди. Еще он завидовал Джону что тот назвал своего Призраком раньше него самого, но скрепя сердце Барн признавал что белому лютоволку это имя шло гораздо больше чем его щенку. Дрессировать его почти не приходилось — щенок, казалось, понимал его без слов, на каком-то ином, более глубоком уровне. Вскоре все в замке стали замечать, какими странными выросли эти щенки: каждый из них был точным отражением своего хозяина. Серый Ветер Робба стал вожаком их маленькой стаи; Леди Сансы была такой же тихой и воспитанной; Нимерия Арьи — дикой и неуловимой; лохматый и вечно рычащий Лохматый Песик Рикона — таким же неуправляемым, как и его маленький хозяин. А его щенок... он был его тенью. Куда бы Бран ни шел, волчонок следовал за ним, а когда мальчик забирался на стены, Лето бегал внизу, задрав голову, и его молчаливый взгляд был единственным, что выдавало тайные маршруты Брана его матери. И так же незаметно, как щенок превращался в волка, бывший конюх Ходор превращался в стражника. Сперва Бран увидел, как тот сменил свою мешковатую рубаху на плотный кожаный дублет гвардейца, и как неуклюже поначалу висел на его поясе меч. Потом он услышал, как гвардейцы перестали звать его «Ходором». Они начали называть его «Уиллисом» — именем, которое до этого шептала лишь Старая Нэн. И великан отзывался — не словом, но коротким кивком или тяжелым взглядом, чего никогда не делал раньше. Почти все время он теперь ходил тенью за Джори Касселем, и Бран, сидя на своих высоких наблюдательных постах, видел, как капитан гвардии показывает Уиллису посты, объясняет смену караула, учит именам и лицам. Однажды Бран услышал, как сир Родрик, глядя на них, сказал другому гвардейцу: «Джори учит его быть стражником. А я учу его быть оружием». Бран не понял до конца, что это значит, но слова эти ему запомнились. Со временем великан стал... другим. Бран заметил, что он почти перестал твердить свое вечное «Ходор». Теперь он мог говорить, но слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя, как камни со дна колодца. Это были короткие, обрубленные фразы: «Хочу. Есть», «Устал», «Тренировка. драться». Но самым странным было то, как на него теперь смотрели кухарки и служанки. Раньше они его жалели. Теперь же, когда он проходил мимо, они замолкали, провожая его долгими, любопытными взглядами, а потом начинали шептаться и хихикать. Бран не раз слышал, как Теон, наблюдая за этим, сально ухмылялся и говорил что-то про «компанию на ночь». Бран не до конца понимал, что это значит, но видел, как однажды вечером, когда Уиллис молча пил воду на кухне, одна из служанок, покраснев, подошла к нему, а потом они вместе вышли во двор и скрылись в в глубине крепости. А в другой раз он видел, как с ним ушли сразу две хихикающие служанки. Бран уже видел как собаки "спариваются" и что от этого появляются дети у людей и щенята у собак. Еще Арья сказала что люди получают удовольствие от этого занятья. Но он никак не мог взять в толк как Уиллис делал бы это сразу с двумя девицами.       Эти «особые тренировки», как их с ухмылкой называл сир Родрик, закончились примерно через седмицу после того, как они нашли лютоволчат. Старый рыцарь объявил, что теперь Робб и Джон должны думать сами, и перестал подсказывать Уиллису, как противостоять их уловкам. И братья стали побеждать. Правда, победы эти были тяжелыми, вырванными потом и болью. Они научились работать вместе, нападая с двух сторон, изматывая гиганта, и иногда, после долгой и яростной схватки, им удавалось прижать его к ограждению или даже выбить молот из его рук. Но однажды вечером, когда Джон пришел в комнату Брана проведать его и его щенка, он сидел на краю его кровати, и Бран стал восторгаться тем что Джон с Роббом теперь могут одолеть Уиллиса в спаринге. На что Джон тихо сказал: «Он с нами играет, Бран. Я чувствую это. Когда он блокирует мой удар, его рука даже не дрожит. Он мог бы проломить мою защиту и доспех одним движением, но он этого не делает». В тот момент Бран посмотрел на своего сводного брата и увидел в его глазах не только какую-то грусть, но и упрямое стремление стать сильнее. Робб же, в отличие от Джона, громко смеялся, принимая похвалу от гвардейцев. Он выпячивал грудь и с гордым видом пожимал протянутые ему руки. Бран смотрел на него и не понимал. Неужели Робб не чувствует того же, что и Джон? Позднее вечером, когда они сидели рядом за ужином, Бран, пододвинулся к Роббу, набрался смелости и спросил: «Робб, Джон считает что Уиллис вам поддается. Как ты думаешь он прав?» Робб, который в этот момент подносил ко рту кубок с разбавленным вином, замер. Он молчал некоторое время, глядя перед собой на явства на столе, и на его лице не было и тени той дневной гордости. — Джон прав, — наконец тихо сказал он, не глядя на Брана. — Я чувствую. В его ударах нет настоящей ярости или стремления победить. Он скроее будто пытается нас тренировать, но в какой-то момент решает что с нас достаточно и как то не слишком очевидно делает ошибку и проигровает. — Но почему тогда... ты радовался и принемал похвалу всех вокруг? — не унимался Бран. Робб наконец поднял голову, и в его глазах Бран увидел не веселье, а тяжелую, взрослую усталость. — Потому что я — наследник, Бран, — его голос стал тверже. — Все смотрят на меня. Гвардейцы, слуги, наш отец. Они должны видеть, что я побеждаю. Они должны верить, что я сильный. Даже если я сам знаю, что это не так. Иногда будущему лорду приходится носить маску, даже перед собственными братьями. Он снова опустил взгляд на кубок, и Бран замолчал, чувствуя, что эту мудрости стоит запомнить. После тех тренировок отец отдал распоряжение кузнецу. И Бран стал частым гостем в кузнице, наблюдая за рождением нового оружия. Он видел, как Уиллис, неспособный говорить длинно, объяснялся с Миккеном на языке жестов и коротких, гортанных слов, чертя на утоптанной земле контуры того, что ему было нужно. «Секира, — рычал он, проводя пальцем линию, — "но здесь... молот. с грани". Он показывал на кулаке, как должен выглядеть щит — круглый, как у древних героев, окованный сталью. И Миккен, хмурясь и качая головой, все же понимал. Днями напролет в кузнице ревели меха и звенел молот, и Бран, вдыхая горячий запах угля и раскаленного металла, смотрел, как из бесформенных кусков стали рождается чудовищная секира с граненым молотом на обухе с рукоятью из железноствола, и как из досок железоствола, скрепленных стальными полосами, собирается щит, огромный, как мельничный жернов. Теперь Бран часто видел, как великан тренируется в одиночестве, облаченный в свои новые доспехи. Это было завораживающее зрелище. Уиллис двигался по двору не быстро, но каждый его шаг был тяжел и неотвратим, как поступь самой зимы. Он вращал своей чудовищной секирой, и она пела в воздухе — низкий, угрожающий гул, от которого у Брана по коже бежали мурашки. Мальчик садился на ступени арсенала и представлял. Он видел, как на месте тренировочного столба возникает рыцарь в сияющих доспехах, как тот выставляет свой щит, готовясь принять удар. И как секира Уиллиса обрушивается на него, с треском раскалывая дубовый щит и стальной шлем под ним. А потом великан разворачивал оружие и бил молотом, и Брану не хватало фантазии представить что случится с человеком если на него обрушится такой удар. Однажды, спрятавшись за бочками с дождевой водой, Бран наблюдал, как Уиллис отрабатывает удары по столбу, и увидел, что неподалеку стоят сир Родрик и Джори. Они тоже смотрели, и на их лицах не было улыбок. Капитан гвардии, Джори, покачал головой, и его голос, когда он заговорил, был тихим и серьезным, не таким, как обычно. — Старые Боги... Хорошо, что он на нашей стороне, дядя. Я бы не хотел встретиться с ним в настоящей сече. Ни за какие деньги. Сир Родрик не ответил, лишь погладил свои седые бакенбарды, его взгляд был прикован к могучей фигуре во дворе. А еще были волки. Бран заметил, что его щенок, и остальные тоже, относились к Уиллису как-то по-особенному. С другими людьми они были либо насторожены, либо игривы, но с великаном они вели себя иначе. Стоило ему появиться во дворе, как волчата прекращали свои игры и устремлялись к нему, но не с лаем, а с тихим, уважительным повизгиванием. Они терлись о его ноги, тыкались мокрыми носами в его огромные ладони. И Уиллис, чье лицо почти всегда было суровой маской, рядом с ними менялся. На его губах появлялась редкая, искренняя улыбка. Он опускался на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне, и, трепля их за загривки, говорил низким, рокочущим голосом слова на чужом, гортанном языке. Однажды Бран расслышал одно из них: «Фенрир». И великан, произнеся это, посмотрел на волчат с таким пониманием, будто они были не просто зверями, а его старыми, давно потерянными сородичами. В тот день, когда король Роберт со своей шумной свитой ускакал на охоту, во дворе Винтерфелла наступила редкая, почти сонная тишина. Бран как раз добрался до своего любимого места — узкой кромки стены, откуда было видно и богорощу, и ристалище. Внизу, во дворе, Санса что-то вышивала с септой Мордейн, Арья замерла с иглой над своей вышивкой и наблюдала как Немерия гонится за дворовой кошкой, а маленький Рикон перетягивал палку с Лохматым Песиком. И тут Бран увидел Уиллиса. Великан сидел на низкой скамье у конюшни, и солнечные блики играли на лезвии его огромной секиры, лежащей рядом. Он методично, туго оборачивал длинную рукоять из железноствола полоской черной кожи. В этот момент щенок Брана, до этого неотрывно следивший за ним снизу, вдруг встрепенулся, и, тявкнув, вместе с Нимерией, Леди и Лохматым Песиком устремился к великану. Бран, собиравшийся уже начать восхождение на Первую Твердыню, замер. «Полазать я всегда успею», — решил он и, цепляясь за привычные выступы в камнях, начал спускаться. Ему было до смерти любопытно посмотреть на эту странную дружбу волков и бывшего конюха. Спустившись, Бран уселся на землю и принялся играть со своим щенком, полностью поглощенный этим занятием. Поэтому он не сразу заметил, как из дверей Первой Твердыни вышел сир Джейме Ланнистер. Золотой рыцарь, сияющий даже в тени, небрежно прислонился к стене, наблюдая за ними. Вскоре следом за ним появилась и королева Серсея, прекрасная и недоступная, и медленно пошла через двор к великому чертогу. И тут Бран, подняв голову, увидел, что Уиллис перестал работать. Великан замер, провожая королеву долгим, оценивающим взглядом. Сир Джейме тоже это заметил. Его расслабленная поза мгновенно исчезла, брови нахмурились. Когда королева скрылась за дверями, рыцарь перевел свой ледяной взгляд на Уиллиса и столкнулся с ответным. Бран почувствовал, как воздух во дворе стал плотным и холодным. Взгляд Уиллиса был совершенно спокойным, пустым, лишенным всякого почтения. Так смотрят на камень на дороге или на назойливую муху. Рука Джейме медленно легла на эфес меча, а его бровь вызывающе изогнулась. В ответ Уиллис криво усмехнулся и едва заметно кивнул в сторону ристалища. Джейме ответил ему такой же хищной улыбкой и, оттолкнувшись от стены, пошел к тренировочной площадке. Хотя он должен был охранять свою сестру в этот момент, он полагал что может позволить себе десяток минут на то чтобы проучить наглого здоровяка. Бран, чувствуя, как от волнения у него перехватило дыхание, вскочил на ноги. Его щенок, почуяв тревогу хозяина, тихо зарычал, прижавшись к его ноге. Уиллис не спеша поднял с земли свою огромную секиру — не тренировочную, настоящую, ту, что так часто в последнее время пела свою смертоносную песнь на тренировочном дворе, — и тяжелым шагом направился вслед за рыцарем. Мальчик, не раздумывая, побежал следом. Во дворе замерла всякая работа: гвардейцы, слуги, конюхи — все молча поворачивали головы, становясь зрителями этого внезапного представления. Бран с отчаянием огляделся, ища глазами отца или сира Родрика, кого-нибудь, кто мог бы это остановить, но их нигде не было. Он видел, как сир Джейме небрежно скинул свой белый плащ подбежавшему оруженосцу и вытянул из ножен свой меч, сверкнувший на солнце, как молния. Напротив него встал Уиллис, и его секира выглядела темной и грубой, как сама северная земля. На мгновение они замерли, глядя друг на друга, и в этой тишине Бран вдруг понял: это не будет похоже на те тренировки, что он видел раньше. Это будет по-настоящему. POV Джейме Ланнистер. Джейме с легкой, почти скучающей улыбкой встал в свою излюбленную стойку. Меч он держал легко, острием чуть вверх, нацелив его прямо в сердце северного гиганта. Он чувствовал на себе взгляды всего этого серого, унылого двора и испытывал знакомое пьянящее чувство — чувство превосходства. Этот увалень посмел посмотреть на Серсею. Он научит его манерам. Быстро и унизительно. Он шагнул вперед, его движения были плавными и стремительными, как у рыси. Первый удар — правый боковой, быстрый, просто чтобы проверить рефлексы этой горы мышц. Клинок встретил древко секиры с глухим стуком, и по руке Джейме пробежала неприятная вибрация — тот даже не пошатнулся. Удивительно. Не теряя и мгновения, Джейме развернул кисть и нанес молниеносный колющий выпад, метя прямо под ребра. Этот прием еще никто не отражал. Но и этот выпад был встречен. Не отбит с силой, а мягко отведен в сторону древком секиры. Улыбка сползла с лица Джейме. Он перешел в атаку, обрушив на северянина целый шквал ударов, от которых любой другой рыцарь уже лежал бы на земле, истекая кровью. Его меч пел, свистел, превращаясь в размытое серебряное пятно. Но каждый удар — левый боковой, правый рубящий, обманный финт с последующим уколом — разбивался о защиту гиганта. Тот почти не двигался, его ноги будто вросли в землю. Он не пытался уклоняться или контратаковать. Он просто стоял, и его огромная секира, которую он использовал как короткий шест, всегда оказывалась там, где нужно, встречая клинок Джейме с глухим, раздражающим стуком. Это было унизительно. Он, Джейме Ланнистер, танцевал вокруг этого истукана, а тот лишь лениво отмахивался от него, как от назойливой осенней мухи. Кровь стучала у Джейме в висках. Он понял, что простыми выпадами и скоростью эту гору не одолеть. Это было все равно что пытаться заколоть мечом крепостную стену. Он резко отскочил назад, разрывая дистанцию. Хватит биться об эту стену. Нужно заставить ее двигаться, найти в ней трещину. Он начал кружить вокруг великана, легко переступая с ноги на ногу, его меч теперь был опущен, но в любой момент готов был взметнуться для удара. Он искал брешь, малейшую ошибку, ждал, когда северянин хотя бы на дюйм сместит свой проклятый топор. И он бросился вперед. Это был уже не танец, а яростный штурм. Он атаковал снизу, метя под подбородок, тут же переводил клинок в вертикальный рубящий удар, целясь в макушку, и, резко присев, почти касаясь коленом земли, разворачивался в стремительном пируэте, чтобы рубануть по незащищенному животу. Он использовал все свои уловки: финт с обманным замахом, резкий колющий выпад, который он мгновенно превращал в режущий удар по рукам. Он заставил великана сдвинуться с места, отступить на шаг, потом на второй. Вот он, шанс! Джейме сделал ложный выпад вправо; здоровяк, как он и ожидал, повел секиру, чтобы отразить его, и на долю секунды его левый бок остался открыт. Молниеносно сменив направление, Джейме вложил всю свою скорость и ярость в один-единственный, идеальный боковой удар. Он уже предвкушал победу. Он видел, как его клинок войдет в плоть, как северянин рухнет на колени... Но вместо мягкого сопротивления тела, его меч с оглушительным скрежетом врезался в сталь. Здоровяк не успевал подставить секиру, и он этого не сделал. Он просто выставил вперед левую руку, принимая удар на массивный наруч. Джейме почувствовал, как чудовищная сила удара прошла по клинку, как вибрация обожгла его кисть и предплечье до самого плеча. Его меч, который должен был прорубить кольчугу и кости, лишь высек сноп искр и беспомощно скользнул по грубому металлу. Любого другого воина такой удар лишил бы руки. Но этот гигант принял его, даже не пошатнувшись. Он просто стоял, и его клинок вибрировал от столкновения и добавлял сумятицы в его восприятие. Джейме не мог поверить. Его рука, державшая меч, онемела от удара о наруч. Что за чертовщина? — пронеслось у него в голове. Он посмотрел на северянина и увидел, как тот скалится — не зло, а с каким-то диким, животным удовольствием. Этот бык не просто силен. Он и быстр. Он выставил руку почти с той же скоростью, с какой Джейме нанес удар. Сила почти как у Клигана и рефлексы близкие к уровню самого королевского гвардейца — в одном человеке. Джейме почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Пока сир Джейме в коротком ступоре взирал на руку остановившую его казалось бы победный удар, остальное тело его противника пришло в движение. Благодаря рефлексам и инстинктам выработанным за годы тренировок и сражений, Джейме успел отшатнуться на шаг назад и не иначе как благодаря развитой интуиции смог избежать могучего взмаха который горизонтально просвистел над его головой через мгновение после того как он присел. Топорище просвистело над головой. Гвардеец держал свое оружие за самый конец и в вытянутой руке. Но гигант и не думал останавливаться. Могучий взмах не закончился, а плавно перетек в новое движение. Используя инерцию, северянин завершил оборот, одновременно делая широкий шаг вперед, прямо на вскакивающего с земли Джейме. На долю секунды его пальцы разжались на рукояти, и тяжелая секира провернулась в его ладони, подставляя вперед не лезвие, а тупой, граненый молот. Это было движение опытного бойца, а не неуклюжего мужлана. Джейме, едва успевший подняться на одно колено, понял, что уклониться уже не успеет. Времени хватило лишь на одно — издать отчаянный рык и выставить свой драгоценный клинок на пути у несущегося на него стального кулака. Раздался не звон, а оглушительный, трескучий грохот, будто раскололась сама наковальня. Молот Уиллиса врезался в выставленный клинок. На мгновение меч Джейме выгнулся под чудовищным давлением, а затем, не выдержав, был вбит назад, в плечо своего же хозяина. Джейме услышал тошнотворный хруст — то ли его собственной ключицы, то ли стали наплечника, — и острая боль пронзила его до самых костей. Сила удара оторвала его ноги от земли. Его отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, и он, пролетев несколько шагов, с силой ударился затылком о вкопанный в землю тренировочный столб. Мир перед глазами вспыхнул белым, а затем погас. Со стороны казалось что он просто присел отдохнуть облокотившись на этот крест. END POV Джейме. Во дворе повисла мертвая, оглушающая тишина. Бран стоял, широко раскрыв глаза, и не мог вздохнуть. Золотой рыцарь лежал у столба неподвижной, сломанной куклой. Тишину разорвал одинокий, восторженный вопль одного из гвардейцев Старков, и следом за ним двор взорвался ревом. Северяне кричали, потрясая кулаками, их лица были полны дикого, изумленного восторга. Они качнулись вперед, к Уиллису, который все еще стоял над поверженным врагом, огромный и неподвижный, как скала. Но прежде чем толпа успела добежать до него, раздался резкий, как удар кнута, приказ: — СТОЯТЬ! Толпа замерла и расступилась, пропуская вперед сира Родрика. Лицо старого мастера над оружием было красным от гнева, а его знаменитые бакенбарды, казалось, топорщились, как у рассерженного кота. — Всем вернуться к своим делам! — рявкнул он, и его голос, привыкший отдавать команды, не терпел возражений. — Представление окончено! Люди, еще мгновение назад готовые поднять победителя на руки, потупили взгляды и стали быстро расходиться, не желая попасть под горячую руку. Оставшись посреди опустевшего двора, сир Родрик выхватил из рук застывшего от изумления конюха метлу и, подойдя вплотную к Уиллису, со всей силы огрел его черенком по плечу. Раздался глухой, нелепый шлепок. Великан даже не пошатнулся, лишь медленно повернул голову и посмотрел на старого рыцаря. — Ты идиот! — злобно прошипел сир Родрик, его голос был низким, но вибрировал от сдерживаемой ярости. — Конченый, безмозглый идиот! Я-то надеялся, что тот лягавый конь Амбера выбил из твоей башки дурь и вправил мозги на место! Видимо, я ошибся! Видимо, нужно постучать по твоей пустой голове еще пару раз, чтобы ты наконец понял, что натворил! Уиллис молча сносил гнев старого рыцаря. За месяцы тренировок он привык к его тычкам, ругани и ударам черенком тренировочного меча по спине и ногам. Старик был суров, но в его суровости не было злобы — лишь ярость мастера, который пытается придать форму неподатливому, но ценному материалу. Викинг уважал это. Так закаляли сталь в его родных землях. Сир Родрик наконец опустил метлу и, шагнув еще ближе, понизил голос до отчаянного, полного страха шепота. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Королева... она потребует твоей головы! А если бы ты убил его? — он ткнул дрожащим пальцем в сторону бесчувственного тела. — Тайвин Ланнистер содрал бы с тебя кожу, парень, а потом принялся бы за всех нас! За то, что я позволил этому случиться, меня бы самого вздернули на стене этого замка! Наконец, оставив гиганта в покое, старый рыцарь бросился к Джейме. Он опустился на одно колено, его суставы протестующе хрустнули. Дрожащими пальцами сир Родрик вынул свой кинжал и осторожно поднес блестящее лезвие к губам бессознательного рыцаря. Бран, подкравшийся ближе, затаил дыхание. На мгновение ничего не происходило, а затем на холодной стали появилось крошечное, едва заметное пятнышко пара. Сир Родрик шумно выдохнул, и его плечи, до этого напряженные, как тетива лука, поникли. Опасность миновала. Пока. Он убрал кинжал и принялся осторожно осматривать смятый наплечник Ланнистера, его лицо снова стало суровым и сосредоточенным. — Слава Старым Богам, кость цела, — пробормотал Родрик, больше для себя, чем для кого-то еще. — Крови почти нет, лишь глубокий ушиб. Он поднялся, отряхивая пыль с колен, и его взгляд, жесткий и не предвещающий ничего хорошего, впился в Уиллиса. Старый рыцарь ткнул пальцем в сторону Ланнистера. — А теперь ты, гроза рыцарей. Поднимай его. И неси к мейстеру Лювину. И смотри у меня, — он шагнул к великану вплотную, — если уронишь, я с тебя лично шкуру спущу. Понял? Уиллис молча кивнул, подошел и с легкостью, будто поднимал мешок с овсом, подхватил на руки закованное в сталь тело Цареубийцы. Брана трясло, но уже не от страха, а от дикого, пьянящего восторга. В груди было тесно, будто там билось не сердце, а пойманная в клетку птица. Он только что видел, как герой из песен, золотой лев Ланнистеров, был повержен их собственным северным гигантом. Его гигантом! Ему казалось, будто это он сам стоял там, на ристалище, и нанес тот сокрушительный удар. Ему до смерти не терпелось найти братьев. Он уже представлял, как будет рассказывать им все в мельчайших подробностях: про скрежет стали, про свист секиры, про то, как Цареубийца рухнул, как сломанная игрушка. Он расскажет это Роббу, и Джону, и особенно — Теону. Пусть знает, чего стоят воины Севера. Гораздо позже, когда ужин был подан, и напряжение во дворе немного спало, Бран наконец-то нашел Робба и Джона у очага в большом зале. Он ворвался в их разговор, его глаза горели, а щеки пылали. Забыв про еду, он вскочил на скамью и, размахивая воображаемым мечом, начал свое представление. Он был и Джейме — легким, стремительным, выкрикивающим названия финтов, которым его учил сир Родрик. А в следующее мгновение он становился Уиллисом — огромным, неповоротливым, но несокрушимым, издавая низкий, утробный рык. Он со страстью описывал каждый удар, каждый блок, каждый звук, и его братья, отложив свои кружки, слушали его, раскрыв рты, переживая этот невероятный поединок заново через горящие глаза своего младшего брата. Новость о поражении Цареубийцы дошла до королевы быстрее, чем раненый рыцарь до покоев мейстера. Ее яростный крик, как говорят, был слышен даже в псарне. Она требовала у лорда Старка немедленно выдать ей «северное чудовище» для казни. Вскоре двор Винтерфелла превратился в пороховую бочку: гвардейцы Ланнистеров в своих алых плащах, с руками на эфесах мечей, сгрудились у входа в башню, где сир Родрик, предвидя беду, предусмотрительно запер Уиллиса. Путь им преградили суровые люди Старков в серых плащах, молча вставшие плечом к плечу. Воздух звенел от напряжения и тихих, злых перешептываний, и казалось, одна искра — и кровь польется на камни двора. Напряжение разорвал звук охотничьего рога и громкий, пьяный хохот, ворвавшийся во двор вместе с королем. Роберт Баратеон, красный от вина и ветра, на своем огромном боевом коне был похож на бога войны из старых песен. Увидев два ощетинившихся отряда и бледное лицо жены, он громогласно потребовал объяснений. Когда ему вкратце пересказали суть дела, лицо короля побагровело, борода затряслась, и он... взорвался смехом. Это был громовой, раскатистый хохот, который, казалось, сотрясал сами стены Винтерфелла. — Семь преисподних, Нед! — ревел он, хлопая отца Брана по плечу. — Твой конюх уделал Цареубийцу! Уделал моего златовласого шурина! — Ваше величество, это было покушение... — ледяным голосом начала Серсея. — Это был честный бой, который твой брат сам и затеял! — уже без веселья произнес Роберт, — Он же первым вышел на тренировочную площадку верно?! — Достойный король защитил бы честь своей семьи! — прошипела она. Роберт осушил поднесенный ему кубок и смерил ее тяжелым, пьяным взглядом. — Для достойной жены, быть может и сделал бы. - С пяным весельем высказал он прямо в лицо львице. Глаза королевы вспыхнули чистой ненавистью. Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и, взметнув юбками, удалилась. А король еще долго хохотал, требуя привести к нему этого «чертова северного быка», чтобы выпить с ним. Уиллиса, конечно, не привели, но из темницы выпустили через три дня. А еще через неделю, когда неловкое напряжение между Старками и гостями короля стало почти невыносимым, королевский кортеж наконец-то покинул Винтерфелл.