Хоооодоооррр...

Будучи юнцом, полным горячей крови и глупых песен в голове, Джорри с восторгом бы воспринял весть о королевской охоте. Он бы представлял себе ревущие рога, несущихся сквозь лес лордов и славный пир после. Но этот юнец давно умер — то ли на стенах Пайка, под ледяным дождем и градом камней, то ли во время долгой, серой зимы, что последовала за войной. Северный нрав и впрямь быстро вымораживает романтику из башки. Трудно грезить о славных битвах, когда ты видел, как твой друг тонет в грязи с арбалетным болтом в горле. Трудно мечтать о прекрасных дамах, когда ты видишь изможденные лица женщин, пытающихся прокормить детей в бесконечные холодные месяцы. Поэтому сейчас, следуя за королем по этому теплому, южному лесу, Джорри не чувствовал ничего, кроме усталости. Да, пора его мечтательной юности прошла стремительно. Сперва ее выбил из него дядя Родрик на тренировочном дворе, где каждый пропущенный удар отзывался болью в ребрах, а каждая ошибка — едким словом. Затем ее смыло кровавыми водами Трезубца, где он впервые увидел, как умирают люди, не красиво, как в песнях, а хрипя и захлебываясь в собственной крови. А остатки романтики сгнили под холодным дождем у стен Пайка, где не было ни славы, ни чести — лишь мокрые камни, скользкая сталь и усталость, въевшаяся в самые кости. А последним гвоздем в крышку гроба его юности стала та четырехлетняя зима — тихая, безжалостная война не против людей, а против самого мира. Война с голодом, холодом и отчаянием. Когда снега наконец-то сошли и первая робкая зелень пробилась сквозь мерзлую землю, по всему Северу праздновали «Праздник Весны». Джорри помнил тот день: шум, смех, облегчение на лицах людей, переживших еще одну долгую тьму. Но он не чувствовал радости. Он искал в толпе лицо своего дяди и двоюродного брата, но так и не нашел. Они не пережили зиму — замерзли в метель, отправившись за дровами. И пока все вокруг пили и пели, празднуя жизнь, Джорри думал лишь о тех, кто остался под снегом. Он помнил ту весну. Помнил, как в одном углу зала смеялись и обнимались родичи, не видевшие друг друга четыре года, а в другом — тихо плакала женщина над пустым местом за столом. Зима на Севере всегда была такой — она отбирала слабых, неосторожных и тех, кому просто не повезло. Тех, кто сжег последние дрова в середине зимы, надеясь на раннюю оттепель. Тех, кто съел последнюю горсть зерна за месяц до того, как можно было выйти из дома. Джорри знал, чем кончаются такие истории. Когда кончается еда и огонь, многие просто молча одеваются, выходят за порог и уходят в снежную метель, чтобы не быть обузой для оставшихся. Это была суровая, простая правда их жизни. Возможно, поэтому южане и считали их угрюмыми дикарями. Они не понимали. На Юге праздновали от избытка. На Севере — от отчаяния. Джорри видел, как его люди празднуют — яростно, безудержно, будто пытаясь за один вечер нажиться, надышаться, налюбиться на всю долгую зиму вперед. Они пили и смеялись громче, потому что каждый в зале знал, что следующей весной кто-то из них может не сесть за этот стол. Эта простая и жестокая правда была в их крови. Поэтому, глядя на сытого, хохочущего короля, гоняющегося ради забавы за зверем, Джорри не чувствовал ничего, кроме глухого отчуждения. Они играли в жизнь. А он слишком хорошо знал, какова цена выживания. Поэтому, когда вечером второго дня охоты, посреди пьяного рева короля и его свиты, лорд Старк подошел к нему и тихо сказал: «Джори, на рассвете собирай наших. Возвращаемся в лагерь», — он почувствовал огромное облегчение. Два дня приличий были соблюдены. Два дня лорд Эддард терпеливо выносил пьяные шутки своего друга-короля и пустую болтовню южных лордов. С него было достаточно. И, слава Старым Богам, с Джори тоже. Он молча кивнул и отправился отдавать приказания, с радостью предвкушая, как они покинут этот шумный балаган и вернутся к своим. Два часа они ехали молча, и эта тишина, нарушаемая лишь мерным стуком копыт и скрипом седел, была для Джори приятнее любой музыки. Утренний туман еще цеплялся за низины, но солнце уже пригревало, и воздух пах прелой листвой и сосновой хвоей. Наконец, впереди, над верхушками деревьев, он увидел то, что искал — тонкую струйку серого дыма, поднимающуюся к небу. Лагерь был близко. Их отряд выехал из густого подлеска на знакомую, плавно изгибающуюся тропу, и вскоре им открылся вид на серые шатры и трепещущие на легком ветру знамена с лютоволком дома Старков. Но чем ближе они подъезжали, тем сильнее становилось у Джори чувство, что что-то не так. Обычная утренняя рутина лагеря была нарушена. Воздух был наполнен не мерным гулом, а тревожными, возбужденными криками. Люди не ходили, а бегали, собираясь в кучки и встревоженно переговариваясь. И что самое плохое — все они бежали в одну сторону. В сторону их шатров. В сторону лагеря северян. Джори обменялся быстрым, тяжелым взглядом с лордом Старком. Облегчение от возвращения мгновенно сменилось ледяным предчувствием беды. Лорд Старк тоже это заметил. Его лицо, до этого расслабленное, мгновенно окаменело, превратившись в суровую маску Правителя Севера. Он не крикнул. Он лишь коротко бросил: «За мной», — и пришпорил своего коня. Весь их небольшой отряд тут же, как единое целое, сорвался с места, перейдя на быструю, жесткую рысь. Они врезались в встревоженную толпу, как серый стальной клин, и люди, вскрикивая, шарахались в стороны, пропуская вперед гвардейцев с лютоволком на знаменах, на чьих лицах застыла мрачная решимость. Завернув за последнюю повозку, они наконец-то выехали к границе своего лагеря. Расступившаяся толпа открыла им вид на картину, от которой у Джори все внутри похолодело. Лорд Старк рядом с ним резко натянул поводья, и на его лице отразилась такая гримаса, будто его пронзила острая зубная боль. Перед их шатрами, выстроившись в неровную, но грозную линию, стояли их гвардейцы. Все до единого. Они были напряжены, как тетива, и руки каждого лежали на эфесе меча. А напротив них, всего в десяти шагах, стояла не менее хмурая толпа солдат в алых плащах Ланнистеров, а между ними виднелось несколько штормовиков с коронованным оленем Баратеонов на груди. Воздух был так густо пропитан враждебностью, что, казалось, его можно было резать ножом. С их приездом враждебные крики и ругань, до этого, видимо, наполнявшие воздух, разом стихли. Теперь в напряженной тишине слышно было лишь злое сопение и бряцание оружия. И посреди всего этого, словно остров спокойствия в бурном море, стоял Уиллис. Он лениво опирался на рукоять своей огромной секиры, а его рубаха была густо забрызгана свежей, еще не запекшейся кровью. И он, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, медленно и методично жевал большой кусок вяленого мяса. И только тут Джори заметил, что рядом с гигантом стоит, дрожа всем телом, одна из кухонных служанок. В ее руках подрагивал серебряный поднос с недоеденной курицей и кувшином вина. Уиллис, дожевав последний кусок, бросил обглоданную кость на землю, взял с подноса тяжелый глиняный кувшин и, запрокинув голову, стал пить прямо из горла, не обращая внимания на то, как вино стекает по его окровавленной бороде. Эта картина была настолько дикой и нелепой — окровавленный воин, пирующий посреди двух враждебных отрядов, готовых вцепиться друг другу в глотки, — что Джори на мгновение усомнился, не сошел ли он с ума. Глядя на эту дикую сцену, лорд Старк издал тихий, полный бесконечной усталости вздох. Джори видел, как на мгновение плечи его лорда поникли под тяжестью этого нового, кровавого бремени. И капитан гвардии был готов поклясться Старыми Богами, что в этот миг лорд Эддард жалел не о том, что покинул Винтерфелл, а о том, что взял этого непредсказуемого, смертоносного гиганта с собой. Он был их самым грозным оружием и одновременно — самой большой проблемой. Но усталость на лице лорда Старка продержалась лишь мгновение. Она исчезла, и на ее месте проступила холодная, несокрушимая твердость Хранителя Севера. Он медленно повел своего коня вперед, встав ровно между двумя враждебными отрядами. Его серые, как зимнее небо, глаза обвели всех — и гвардейцев в алом, и своих людей, и окровавленного Уиллиса, и, наконец, рыцаря Королевской Гвардии в белом плаще, стоявшего поодаль. — Что здесь происходит? — его голос был тих, но в нем звенела такая ледяная власть, что даже самые задиристые из Ланнистеров потупили взгляды. В один миг он, без крика и угроз, стал хозяином положения, и никто не посмел оспорить это.  Из рядов противника выступил вперед рыцарь в белом плаще Королевской Гвардии — сир Мерин Трант, как узнал его Джори. Он остановился и, высокомерно вскинув подбородок, заговорил громким, официальным голосом, чтобы слышали все: — Именем ее величества, Королевы Серсеи из дома Баратеонов и дома Ланнистеров, я здесь, чтобы свершить правосудие! — он ткнул пальцем в латной перчатке в сторону Уиллиса. — Этот человек — убийца. Он хладнокровно лишил жизни четверых гвардейцев ее величества и должен быть немедленно предан казни. Палец в латной перчатке застыл в воздухе, указывая на Уиллиса. Джори посмотрел на своих людей. Никто из них не шелохнулся. Он видел их лица — суровые, обветренные, упрямые. Он знал, о чем они думают. Уиллис был странным, был опасным, но он был их. Он был человеком Севера, гвардейцем Старков. И они умрут здесь, в этой грязной южной земле, но не отдадут своего товарища на расправу этим разодетым южанам. Джори почувствовал, как по спине пробежала волна холодной, мрачной гордости. Это и было то, что отличало их. Ланнистерам служили за золото. Они служили за честь. Джори посмотрел на гиганта. Он знал его всю свою жизнь. Все они знали. Он был просто Ходором — большой, безобидный, вечно улыбающийся дурачок из конюшен. Он был такой же неотъемлемой частью Винтерфелла, как серое небо или старые камни Первой Твердыни. И, глядя на решительные лица своих людей, Джори понял: они защищают не этого окровавленного, пугающего воина. Они защищают того самого Ходора. Они защищают часть своего дома, часть самих себя. И сама мысль о том, что эти южане в своих алых плащах собираются вершить суд над одним из них, казалась Джори глубоко неправильной. Это было их дело, дело Севера. Поэтому ни один из его людей не собирался стоять в стороне. К тому же, все видели, как изменился гигант. Его прежняя детская робость исчезла, и на ее месте, после того как разум его будто очнулся ото сна, появился сильный и уверенный в себе мужчина, пусть и странный. Джори вспомнил, как все изменилось. Сперва было недоверие. Но потом гвардейцы увидели, как этот новый, молчаливый гигант без жалоб выполняет самую тяжелую работу, как он стоит на стене в самый лютый ветер, как на тренировках он раз за разом поднимается с земли, сколько бы его ни били. Они видели, как он сидит с ними у огня, слушая их грубые шутки, и иногда, в редкие моменты, его лицо озаряла широкая, искренняя улыбка. Он стал одним из них не по приказу лорда, а по праву — праву общего дела, общего хлеба и общих трудностей. Он стал их товарищем. А позже когда он показал что как воин он во многом превосходит окружающих, люди зауважали его еще сильнее. Несчитая громогласного хохота на пирах и яростных криках при спаррингах, он оставался немногословным человеком. Даже при том что впервые с далекого детства, он вновь научился говорить что-то помимо «Ходор», он предпочитал говорить как можно меньше. Размышления Джори были прерваны, когда лорд Старк перевел свой тяжелый взгляд с сира Мерина на Уиллиса. Вопроса в его глазах не было — был безмолвный приказ объяснить, что, во имя всех Старых и Новых Богов, здесь произошло. В ответ великан, однако, лишь медленно покачал головой. Затем он положил свою огромную, как окорок, ладонь на плечо молодого гвардейца, который вернулся с ним от реки, и легонько подтолкнул его вперед. Жест был понятен без слов: «Говорить будешь ты». Гвардеец, на которого пал выбор гиганта, вздрогнул. Он бросил один панический взгляд на Уиллиса, затем на хмурое лицо своего лорда, и, набрав побольше воздуха в грудь, шагнул вперед. Он встал слева от коня лорда Старка, заняв позицию, откуда ему было видно и лицо десницы, и враждебную толпу Ланнистеров. Джори мысленно кивнул — парень, несмотря на страх, не забыл уроков сира Родрика. — Милорд Десница, — начал он, и, хотя его голос был молод и еще не окреп, в нем звучала сталь. — Произошел инцидент. Люди королевы напали на нас, когда мы охраняли леди Арью и лорда Брана у реки. При словах «напали на нас, когда мы охраняли леди Арью и лорда Брана», всякое подобие спокойствия слетело с лица Хранителя Севера. Джори увидел, как его лорд побледнел, а в его серых глазах вспыхнул холодный, первобытный страх — страх отца за своих детей. Он наклонился вперед в седле, и его голос, когда он заговорил, был почти шепотом, но от этого шепота у Джори по спине пробежал мороз. — Они... живы? — Живы, милорд! Конечно, живы! — поспешно, почти с обидой в голосе ответил молодой гвардеец. Он даже удивленно вскинул брови, словно сама мысль о том, что с детьми могло что-то случиться, пока он еще стоит на ногах, была для него оскорблением. По рядам северян прошел коллективный вздох облегчения. Джори почувствовал, как напряжение, стальным обручем сжимавшее его грудь, наконец-то ослабло. Он посмотрел на лорда Старка и увидел, как из его глаз уходит отцовский страх, а на его место возвращается ледяная ярость лорда, чьих детей посмели тронуть. Лорд Старк медленно выдохнул, и плечи его, до этого напряженные, расправились. Отец ушел, и на его месте снова был Хранитель Севера. Он вперил в молодого гвардейца тяжелый, требовательный взгляд. — Докладывай, — приказал он, и в его голосе не осталось и следа от недавнего страха. Парень вздрогнул, но тут же начал говорить, его слова сперва путались, а руки сами собой начинали жестикулировать, показывая, как все было. — Они вышли из леса, милорд, пятеро, пьяные... и сразу к детям... а Уиллис... — По порядку, гвардеец, — ровным, холодным голосом прервал его лорд Старк. — С самого начала. Четко и по порядку. Молодой воин сглотнул, вытянулся по струнке и, уже совладав с голосом, начал свой отчет заново. Джори слушал, как молодой гвардеец четко и без запинки докладывает о произошедшем: о пьяных насмешках, о появлении принца, о дерзости леди Арьи и о безумном приказе убить Уиллиса. Он не упустил ничего. Джори с мрачным удовлетворением наблюдал, как по мере его рассказа лица гвардейцев в алом становились все более угрюмыми. Когда же парень дошел до кровавой развязки и своего возвращения, он закончил доклад простыми, но полными обвинения словами: — ...а потом мы вернулись в лагерь, милорд. Едва успели отнести раненого к шатру мейстера, как явились... эти. Он закончил, и его взгляд твердо остановился на сире Мерине и ряде солдат с львами на плащах. В наступившей тишине его слова прозвучали как приговор. Сир Мерин Трант выслушал весь отчет с каменным лицом. Он даже не удостоил молодого гвардейца взглядом. Вместо этого он посмотрел прямо на лорда Старка, и в его голосе не было и тени сомнения — лишь холодная, надменная уверенность. — Вы все слышали, милорд. Факты просты, — отчеканил он. — Этот человек, — он снова ткнул пальцем в сторону Уиллиса, — убил четверых гвардейцев Королевы. Контекст не имеет значения. Преступление совершено, и оно требует соразмерного наказания. Мы требуем его выдачи для немедленной казни. Лорд Старк медленно повернул голову к сиру Мерину. Его лицо было непроницаемо, как гранитная скала, но когда он заговорил, его голос был тих и звенел от сдерживаемой ярости, как натянутая до предела струна. — Вы требуете казнить моего человека за то, что он защищал моих детей от пьяных гвардейцев, сир? — каждое слово он произносил медленно и отчетливо. — Они напали на стражу Десницы. Они поставили под угрозу жизни моих сына и дочери. Ваш рыцарский долг наказать подобное поведение, а не требовать крови того, кто выполнил вашу работу. Слова Десницы, тихие, но острые, как осколки льда, повисли в воздухе. Джори видел, как побагровело лицо сира Мерина. Рыцарь открыл рот, чтобы возразить, чтобы снова сослаться на приказ королевы, но лорд Старк не дал ему и слова сказать. Он сделал едва заметное движение рукой, призывая к молчанию. — Пянные! — продолжил он, и теперь его голос, хоть и не стал громче, был полон такого ледяного гнева, что, казалось, сам воздух вокруг них стал холоднее. — Что, если бы в пьяном угаре они ранили или, Боги упаси, убили моего сына или дочерей? Вы бы тоже пришли ко мне с обвинениями, сир? Или принесли бы соболезнования от имени Королевы? Сир Мерин молчал, его лицо превратилось в багровую маску унижения. Он был рыцарем Королевской Гвардии, но сейчас, под этим холодным, презирающим взглядом, он выглядел как провинившийся школяр. Сир Мерин, униженный и потерявший всю свою спесь, наконец нашел в себе силы ответить. Но в его голосе больше не было стали, лишь жалкое, неуверенное бормотание. — Но, милорд... ваши дети... они ведь целы. Эта слабая, нелепая попытка оправдания повисла в воздухе. Джори увидел, как по лицам его людей пробежала тень презрительной усмешки. Даже гвардейцы Ланнистеров, казалось, смущенно опустили взгляды. Лорд Старк посмотрел на сира Мерина так, будто тот был отвратительным насекомым. — Целы? — переспросил он, и его тихий голос был полон такого ледяного презрения, что Джори почувствовал, как у него самого по спине бегут мурашки. — Мои дети видели, как люди вашей Королевы, пьяные и злобные, пытались убить их защитника. Они видели кровь. Они видели, как человеческие внутрености у их ног. Вы принесли бойню и ужас в мой лагерь, к моим детям, и смеете говорить мне, что они «целы»? Сир Мерин открыл и закрыл рот, но не смог выдавить ни слова. Сир Мерин в отчаянной, последней попытке спасти остатки своего авторитета, он снова открыл рот, и из него вырвался жалкий, неуверенный лепет: — Но... Королева... она приказала... — Довольно! — голос лорда Старка не был громким, но он прозвучал, как удар молота, обрывая жалкий лепет рыцаря. Нед посмотрел на сира Мерина сверху вниз, и в его глазах была холодная ярость лорда и непреклонная власть Десницы. — Королева, сир, ведает пирами и гобеленами в Красном Замке. Она не ведает жизнями моих людей. Законы в Семи Королевствах вершит Король. А в его отсутствие — я. И я не позволю, чтобы на земле, за которую я отвечаю, проливалась кровь из-за пьяной ссоры и детских капризов. Под этим тяжелым, уничижительным взглядом сир Мерин съежился. Вся его столичная спесь, вся его гордость белого плаща испарилась, оставив лишь голый, бессильный гнев. — А если вам нужен немедленный приказ, сир, — продолжил лорд Старк, и его голос был холоден, как сталь его меча, — то вот он. Именем Короля Роберта, я, его Десница, приказываю вам: соберите своих мертвецов и займитесь их похоронами. Ступайте. Последнее слово прозвучало, как щелчок кнута. Сир Мерин бросил на лорда Старка один-единственный взгляд, полный чистой, неприкрытой ненависти, резко развернулся и, не говоря больше ни слова, зашагал прочь, его белый плащ развевался за спиной. Оставшиеся гвардейцы Ланнистеров, растерянные и униженные, поспешили следом, оставив северян одних посреди тишины и крови.