Хоооодоооррр...

POV Джоффри Колесо телеги наехало на очередной проклятый камень, и мир Джоффри взорвался вспышкой боли. — Осторожнее, вы, безмозглые скоты! — взвизгнул он в подушку, но голос сорвался на жалкий, унизительный хрип. Он лежал на животе, утопая в горе пуховых одеял, расшитых золотыми оленями и львами. Слой соломы под ними должен был смягчать тряску, но Джоффри казалось, что его везут по битому стеклу. Его спина... Он старался не думать о ней, но она напоминала о себе каждым ударом сердца, каждым скрипом оси. Она горела. Она пульсировала, словно с него содрали кожу. Ткань рубашки прилипала к телу. Каждое утро приходил походный мейстер — старик с холодными, липкими руками, от которого пахло кислым вином и камфорой. Он безжалостно отдирал присохшие бинты, промывал вспухшие, багрово-синие рубцы жгучим раствором уксуса и трав, а затем накладывал вонючую мазь из гусиного жира и толченого горчичного семени, чтобы «вытянуть жар». Джоффри ненавидел эти прикосновения. Ему казалось, что старик специально давит сильнее, чем нужно, наслаждаясь мучениями своего принца. Джоффри зажмурился, и горячая слеза злости скатилась по щеке, впитываясь в бархат подушки. Это было несправедливо. Чудовищно несправедливо! Он — Принц! Наследник! Будущий Король! А его везут в крытой повозке, как мешок с гнилой репой, спрятав от глаз простолюдинов, чтобы чернь не видела его позора. Перед закрытыми веками снова и снова прокручивалась эта сцена. Он не мог ее прогнать. Толпа. Грязная, вонючая толпа перед королевским шатром. Он видел их лица. Они не отводили глаз, как должны были, склонившись в поклоне. Нет. Они смотрели. Конюхи, прачки, оруженосцы... Джоффри был уверен, что видел ухмылки. Они наслаждались. Они радовались тому, что королевскую кровь унижают, как простого воришку. В памяти всплыло лицо отца. Красное, перекошенное от ярости. «По твоей глупости погибли люди!» Плевать на людей! Это были всего лишь слуги! Отец предал его. Он позволил этому случиться. Он приказал это сделать. Джоффри ненавидел его в этот момент сильнее, чем кого-либо в жизни. Король должен защищать своего наследника, а не отдавать его на растерзание. А другие? Он вспомнил Эддарда Старка. Лорд Севера стоял там, холодный и непроницаемый, как ледяная статуя на могиле. Он не смеялся, нет. Это было бы честнее. Он смотрел с осуждением. С тем самым высокомерным, волчьим осуждением, будто Джоффри был нашкодившим щенком, не достойным своего титула. «Это ты виноват», — говорил этот серый взгляд. «Ты слаб». Джейме. Его дядя, герой турниров, Золотой Лев. Он стоял рядом с матерью. Он должен был выхватить меч! Он должен был зарубить палача еще до первого удара! Но он просто стоял. И в уголках его губ... Джоффри готов был поклясться, что видел там тень презрения. Джейме, который сам проиграл дуэль конюху! Джейме, которого избили, как мальчишку, и сломали о его же доспех! Какое право он имел смотреть на Джоффри свысока?! И этот... великан. Уиллис. Ходор. Чудовище. Он стоял в толпе, возвышаясь над всеми, с этим своим тупым, пустым выражением лица. Но Джоффри знал: внутри этой мясной туши сидит демон. Он видел, как этот демон смотрел на него у реки, когда гвардейцы падали один за другим. В тот день у шатра великан смотрел на порку, и Джоффри казалось, что он слышит в своей голове его гортанный, издевательский смех: «Ходор... Ходор... Слабый принц... Визжащий принц...» — Я убью их всех, — прошептал Джоффри в подушку, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда я стану королем... я вырву им языки. Я сдеру с них кожу. И, конечно, Робб Старк. Ярость вспыхнула в нем с новой силой, на мгновение заглушая ноющую боль в спине. Все началось с него. С этого проклятого, занесенного снегом Винтерфелла. Он вспомнил тот день на тренировочном дворе. Этот старый дурак, мастер над оружием, посмел велеть Ему! Принцу! Выйти в тренировочный круг со своим будущим вассалом, как равному. — Ваше Высочество, прошу взять тренировочный меч, — прошамкал старик. Не пристало наследнику трона заниматься детскими играми. Джоффри так и заявил, громко, чтобы слышали все: — Я не буду марать руки деревяшками или тупым железом. Я тренируюсь только с живой сталью. А если Старк боится порезаться, пусть идет к бабам вышивать. Старик хотел возразить, но Робб Старк шагнул вперед. В его глазах было то же невыносимое спокойствие, что и у его отца. — Я принимаю условия, — сказал он. — Я возьму затупленный меч, а принц пусть берет свой. Напыщенный деревенщина! Он хотел показать свое благородство? Свою храбрость? Джоффри выхватил свой клинок, сияющий, острый, прекрасный «Львиный Зуб». А Старк вышел с тупым куском черного железа. И начал играть с ним. Джоффри скрипнул зубами, вспоминая этот позор. Старк не дрался всерьез. Он танцевал. Он отбивал яростные, смертоносные выпады Джоффри лениво, словно отмахивался от назойливой мухи. Джоффри видел, как зрители переглядывались. Слышал их сдавленные смешки. Ярость застилала глаза. Он хотел не победить — он хотел пустить кровь, стереть эту ухмылку с лица Старка. Он вложил всю силу в рубящий удар, метя в голову, но Старк увернулся. А потом этот подлый, грязный трюк... Подсечка! Деревенская уловка для кабацкой драки, а не для рыцарского поединка! Джоффри рухнул лицом вперед. Прямо на гарду собственного меча. Железо ударило в лицо. Он до сих пор мог нащупать языком острый, сколотый край зуба. И вкус крови во рту... вкус поражения. Тогда, лежа в грязи, сплевывая красное, он слышал смех. Смех своего брата Томмена. Смех недомерка Брана. Гулкий хохот этого урода Ходора. В тот миг Джоффри понял: Старки — враги. Все они. Они считают себя лучше него. Они смеются над ним. Но теперь он перестал плакать. Губы Джоффри медленно растянулись в болезненную, но торжествующую улыбку. Боль в спине стала казаться сладкой, справедливой платой за то, что он сделал. Никто не знал. Даже мать. Хотя... разве не она говорила ему в тот вечер унижения в крепости северян, когда меняла обихаживала его разбитый рот: «Запомни, Джоффри. Тот, кто не из нашей семьи — наш враг». Можно сказать, он получил ее благословение. В суматохе отъезда, пока слуги бегали, собирая шатры и сундуки, он нашел его. Того грязного, вонючего бродягу из обоза, который вечно ошивался у походной кухни берясь за самую грязную работу за еду. У него не было то ли языка то ли слуха, но были жадные, пустые глаза. Джоффри отвел его в тень за конюшней. Он показал ему мешок — тяжелый, звенящий золотом. А потом дал ему подарок. Кинжал. Тот самый, что он позаимствовал в вещах отца, пока Король храпел в пьяном угаре. Рукоять из черной драконьей кости, лезвие из валирийской стали — волнистое, острое, как бритва. Достойное оружие для королевской мести. Отец даже не заметит пропажи среди сотен своих ножей. Бродяга был туп, но язык жестов понимал. Джоффри с наслаждением вспомнил, как он объяснял задачу. Он показал на герб Старков на воротах — серый лютоволк. Потом на себя — жест короны над головой. Потом указал на Робба, который был на тренировочном поле. И провел пальцем по горлу. Резко. Жестоко. Бродяга кивнул, спрятал кинжал в лохмотья и скрылся в тенях, как крыса. Он остался там, в Винтерфелле, когда кортеж уехал. — Смейся теперь, Старк, — прошептал Джоффри, и его глаза лихорадочно заблестели в полумраке повозки. Сейчас, пока эта телега трясется на юг, Робб Старк, должно быть, уже мертв. Валирийская сталь режет глубоко. Может, он захлебнулся собственной кровью во сне? А может, бродяга добрался до Рикона и его бешеной псины? В любом случае, Старки получат свою долю горя. Первую долю, но не последнюю. Они думали, что унизили льва, но лев выпустил когти, когда они отвернулись. Джоффри хихикнул, и этот звук перешел в болезненный стон, когда повозка снова дернулась на ухабе. Но внутри ему было тепло. Пусть болит спина. Пусть ноют синяки. Пусть они думают, что победили. Скоро вороны принесут вести с Севера, и тогда Джоффри будет смеяться последним. POV Тирион Ланистер Шла третья неделя их унылого путешествия на юг, и Тирион Ланнистер готов был отдать половину золота Утеса Кастерли за мягкую перину и кувшин вина, которое не отдавало бы уксусом. Но Север, этот огромный, пустой и холодный край, был скуп на удовольствия. Здесь не было придорожных борделей с пышногрудыми девками, готовыми согреть карлика, не было таверн с жареными каплунами. Только бесконечная дорога, ветер и деревья, которым, казалось, нет конца. Они разбили лагерь в тени руин, которые северяне с гордостью именовали крепостью. Ров Кейлин. Тирион сидел у костра, кутаясь в подбитый мехом плащ, и с сомнением разглядывал содержимое своей кружки. За его спиной, словно гнилые зубы великана, торчали из болота остатки древней твердыни. Когда-то здесь было двадцать башен, но время и болота поглотили их, оставив лишь три жалких огрызка, которые местные называли Пьяной, Детской и Привратной. Они выглядели так, будто сама земля пыталась утянуть их в свое чрево: стены покрыты зеленым мхом, камни сочились влагой, а вокруг расстилалась черная, чавкающая топь. — Милорд, — голос Джика вырвал его из раздумий. Слуга протянул ему миску с чем-то серым и горячим. — Похлебка. С солониной. — С солониной, — эхом отозвался Тирион, с тоской глядя на варево. — Какое разнообразие. Вчера была солонина с похлебкой, сегодня похлебка с солониной. Ты балуешь меня, Джик. Моррек, второй слуга, возился с палаткой, проклиная комаров, которые здесь, на Перешейке, были почти размером с воробьев и злее, чем дорнийские гадюки. Тирион отхлебнул варево, поморщился и потянулся к книге, которую стащил из библиотеки Винтерфелла. «Жизнеописания Четырех Королей». Скучное чтиво, но лучше, чем слушать нытье слуг или кваканье лягушек в болоте. Однако буквы прыгали перед глазами. Мысли Тириона снова и снова возвращались назад, в Винтерфелл. Поездка на Стену оказалась поучительной. Он помочился с края мира, увидел белое безмолвие и поговорил с людьми, чья жизнь была бесконечной борьбой с холодом. Но Винтерфелл... Винтерфелл оставил странное послевкусие. Старки были холодны, как их земли, но в них была сталь. А вот его собственная кровь... Тирион с отвращением вспомнил племянника. Джоффри. Златовласый принц, будущий король, который вел себя как капризная шлюха, которой недоплатили. Позор на тренировочном дворе, когда Робб Старк опрокинул его в грязь, был лишь вершиной айсберга. В памяти всплыл другой эпизод, мелкий и гадкий, как сам Джоффри. Это было незадолго до отъезда короля. Тирион, хромая через внутренний двор в поисках служанки, заметил своего племянника в тени у псарни. Джоффри был не один. Рядом с ним, кутаясь в грязные тряпки, стоял какой-то оборванец. Как позже оказалось - глухонемой поденьщик из обоза которому поручали самые сложные и грязныеработы, если Тирион не ошибался. — И зачем наследному принцу общество бродяг? — спросил тогда Тирион, подходя ближе. Джоффри дернулся, как пойманный за руку воришка. Его лицо пошло красными пятнами. — Не твое дело, дядя! — визгнул он. — Я... я просто давал ему милостыню! Я добр к убогим, не то что ты! Тирион тогда лишь хмыкнул. Доброта Джоффри была так же вероятна, как трезвость короля Роберта. Он заметил, как оборванец прячет что-то под лохмотьями, но не стал настаивать. Джоффри сбежал, бросив на дядю злобный взгляд. И именно в этот момент, когда Тирион смотрел вслед убегающему принцу, а бродяга растворялся в тени, мимо прошел Робб Старк. Молодой волк шел с тренировки, меч висел у него на поясе. Он бросил на Тириона короткий, холодный взгляд, задержался на секунду на месте, где только что стоял бродяга, и прошел дальше, не сказав ни слова. — Надеюсь, этот маленький идиот не задумал подложить дохлую кошку в постель кому-то из Старков, — пробормотал Тирион в костер, делая глоток вина, чтобы смыть вкус солонины. — Или нагадить в котел на кухне Винтерфелла. С него станется. Тирион тогда решил, что это просто очередная мелкая, гнусная проказа. Джоффри любил мучить животных и людей, которые не могли дать сдачи. Бродяга, скорее всего, должен был стать инструментом для какой-нибудь пакости. Тирион надеялся, что Робб Старк не решит, будто карлик имеет к этому отношение. Впрочем, какая разница? Старкам не нужен повод, чтобы не любить Ланнистеров. Но что-то в том немом оборванце беспокоило его. Взгляд. Слишком осмысленный для деревенского дурачка. — Милорд, — Моррек наконец справился с палаткой. — Постель готова. — Слава богам, — проворчал Тирион, поднимаясь на затекшие ноги. — Завтра нам предстоит начать преодолевать это проклятое болото. Молитесь, чтобы нас не сожрали львоящеры. Следующий день стал испытанием для их нервов и желудков. Королевский тракт здесь превращался в узкую, насыпную гать — единственную полоску твердой земли посреди бесконечного кошмара. Слева и справа тянулась трясина. Черная вода стояла неподвижно, покрытая ряской и гнилью. Воздух был тяжелым, влажным, пахнущим тиной и разложением. — Не сходите с насыпи! — крикнул Тирион своим слугам, которые с ужасом косились по сторонам. — Один шаг — и вы утонете быстрее, чем успеете позвать мамочку. Болота Перешейка были легендарным местом, где армии южан гибли тысячами, даже не увидев врага. Тирион понимал почему. Здесь сама земля была врагом. Он видел «зеленые лужайки» — яркие, манящие пятна травы, под которыми скрывались бездонные топи-плывуны. Видел странные пузыри, поднимающиеся на поверхность черной воды, словно болото дышало. А потом они увидели львоящера. Тварь лежала на полузатопленном бревне, похожая на само это бревно, только с зубами. Огромная, покрытая чешуйчатой броней, с пастью, полной кинжалов. Джик, увидев чудовище, так дернул поводья, что его лошадь едва не соскользнула с гати в жижу. — Спокойно! — рявкнул Тирион. — Он сыт. Наверное. Просто езжай и не смотри ему в глаза. Они ехали весь день, окруженные туманом и страхом. Болотные жители, эти мифические лягушатники, так и не показались, но Тирион кажется чувствовал на себе их взгляды. Они были где-то там, в камышах, на своих скрытых тропах, зная, что любой чужак здесь — лишь дичь. Но всему приходит конец. К вечеру третьего дня воздух стал суше. Болота начали отступать, сменяясь твердой почвой и нормальными лесами. Деревья стали выше, трава — зеленее, а небо очистилось от вечной северной хмари. Они въехали в Речные Земли. Тирион глубоко вдохнул, и на его губах появилась предвкушающая улыбка. Север остался позади, со своим холодом, скупостью и мрачными замками. Впереди лежал Юг. — Джик, Моррек, — весело окликнул он слуг, которые выглядели почти так, как будто вернулись с того света. — Выше нос! Мы выбрались из задницы мира. В его голове уже рисовались картины ближайшего будущего. Гостиница на Перекрестке. Он помнил это место. Там подают сносное вино, жаркое, от которого течет сок, и, если ему повезет, там найдутся девицы, которые за звонкую монету скрасят досуг уставшего путника. — Первая же таверна — моя, — объявил Тирион, подгоняя коня. — Я намерен напиться так, чтобы забыть, как выглядит снег, и трахнуть кого-нибудь, у кого нет бороды и запаха лошадиного навоза. Он ехал навстречу своей судьбе с улыбкой на губах и мечтами о шлюхах. POV Робб Старк Тяжелый дубовый стол в солярии отца казался Роббу слишком большим. Он сидел во главе, заваленный свитками, отчетами стюардов и жалобами арендаторов, чувствуя, как груз ответственности давит на плечи тяжелее любой кольчуги. «В Винтерфелле всегда должен быть Старк», — говорил отец. Теперь этим Старком был он. Не мальчик, мечтающий о подвигах, а Лорд, решающий, сколько зерна отложить на зиму и чью крышу починить в первую очередь. Мейстер Лювин, стоявший рядом, деликатно кашлянул. — Милорд, вопрос с поставками шерсти от Амберов требует вашего решения. Робб потер переносицу, пытаясь отогнать усталость. Прошло больше месяца с отъезда матери, а казалось — годы. События последних недель слились в один тяжелый, мрачный ком, и лишь редкие воспоминания приносили мрачное удовлетворение. Когда мейстер ушел, Робб не выдержал духоты. Он покинул солярий и двинулся по коридорам к верхним переходам, откуда отец любил наблюдать за тренировками. Встав на привычное место отца и скрестив руки на груди, он бросил взгляд на пустой внутренний двор. Память услужливо подкинула картину полутора месячной давности. Солнце, пыль и надменное лицо принца Джоффри. Робб невольно ухмыльнулся. — Я не стану махать тупым железом, словно дитя, — заявил тогда златовласый принц, кривя губы. Он хотел напугать Робба, взяв боевую сталь против тренировочного меча. Глупец. Он думал, что титул и золотая вышивка делают его воином. Робб помнил каждый миг того боя. Неуклюжие, злобные выпады Джоффри, в которых было больше желания убить, чем мастерства. И свой собственный ответ — расчетливый и жесткий. Он играл с принцем, пока не надоело. Одна простая подсечка — и Наследник Железного Трона рухнул лицом в грязь, на собственную гарду. Разбитая губа, сколотый зуб, синяк под глазом. И смех. Смех Брана, хихиканье Томмена и гулкий, одобрительный хохот Уиллиса у коновязи. «Златовласое ничтожество», — подумал тогда Робб. Принц убежал в слезах, но теперь, глядя на пустой двор, Робб понимал: такие, как Джоффри, не прощают. Злить будущего короля было ошибкой, но жалеть об этом было поздно. Улыбка сползла с его лица. Робб двинулся дальше, спустившись во двор. Серый Ветер бесшумной тенью скользнул следом. Взгляд Робба упал на библиотечную башню. Окна были черными от копоти, часть крыши обвалилась. Воспоминания перенеслись в ту проклятую ночь. Зарево пожара, крики, беготня с ведрами... Это был лишь отвлекающий маневр. Настоящий ужас ждал в детской. Он помнил бледное, как мел, лицо матери, прижимающей окровавленную тряпку к горлу Рикона. Помнил скулеж раненого Лохматого Песика и изуродованное тело убийцы на полу. Рикон выжил, но цена была страшной. Мальчик не просыпался три дня, а теперь молчал уже неделю. Мейстер Лювин лишь качал головой, говоря о поврежденных связках. Звонкий смех младшего брата сменился пугающим хрипом. Глаза матери в те дни горели страшным огнем. Взгляд волчицы, чье логово разорили. — Я найду того, кто это сделал, Робб. Я привезу отцу доказательства. Ты остаешься за Лорда. Береги брата и наш дом. Она уехала тайком, под покровом ночи, забрав сира Родрика и проклятый кинжал. Никаких воронов, никаких писем. Новость должна была достичь ушей отца лишь из ее уст. — Милорд? — окликнул его проходящий стражник. Робб встряхнулся. Ноги сами понесли его к главным воротам. В последнее время он часто приходил сюда, глядя на южный тракт. Недавно здесь проехал Тирион Ланнистер, возвращаясь со Стены. Робб принял его холодно: хлеб и соль были предложены, но без тепла. Серый Ветер не рычал на карлика, но следил за ним с нескрываемым недоверием. Тогда Робб думал, что это просто звериное чутье. Теперь сомнения грызли его. Он поднял голову. Над воротами, насаженная на железную пику, чернела голова убийцы. Птицы выклевали глаза, кожа высохла и почернела на ветру. Робб смотрел на нее с тяжелой ненавистью. Кто ты был? Чей ты был? Внезапный порыв ветра ударил в стену, взметнув сальные, спутанные волосы мертвеца. Голова чуть повернулась на острие, открывая левую сторону. В ту ночь голова лежала на боку, в луже крови, и Робб не видел этой детали. Он замер. Левое ухо мертвеца было разорвано пополам. Старый, уродливый шрам. В голове Робба словно ударила молния. Он видел это ухо раньше. Время отмоталось назад, к визиту короля. Робб шел мимо конюшен, торопясь к отцу. В тени у стены стоял Тирион Ланнистер. Карлик разговаривал с фигурой в грязном плаще. Робб не видел лица собеседника, тот стоял вполоборота, но он видел, как Тирион что-то объяснял, тыча пальцем в сторону башен. Фигура кивнула, капюшон слегка сполз. Рваное ухо. Робб пошатнулся, словно получил удар в грудь. — Это был он, — прошептал он, и руки сами собой сжались в кулаки. — Бес. Это Бес привел его. Бес показал ему путь. Ярость, горячая и неудержимая, затопила сознание. Ланнистеры. Сначала они убили Десницу, как писала тетка Лиза. А теперь Тирион подослал убийцу к Рикону. Робб резко развернулся. — Халлен! — рявкнул он мастеру над конями. — Седлай лошадей! Две дюжины лучших всадников! Мы догоним этого уродца и... Он осекся. Тирион уехал больше недели назад. У него фора. Но даже если они загонят лошадей... Что тогда? Убить брата Королевы? Сына Тайвина Ланнистера? Отец на пути в Королевскую Гавань. Сестры и Бран едут в самое сердце змеиного гнезда. Если Робб прольет кровь Ланнистера на тракте, весть долетит до столицы раньше, чем он успеет моргнуть. Это приговор его семье. Робб медленно выдохнул. Холодная ярость Северянина должна быть сильнее горячей крови. Он не может действовать мечом. Пока не может. Но он должен предупредить. Мать уже в пути, она опередила кортеж морем. Отец скоро будет там. Они должны знать врага в лицо. Но письмо могут перехватить. Паук, о котором предупреждал отец, читает все. — Отставить лошадей, — глухо бросил он растерянному конюху. Робб взлетел по ступеням в солярий и схватил перо. Руки дрожали, но он заставил себя писать твердо. Он не мог написать прямо: «Тирион нанял убийцу». Это опасно. Он должен написать так, чтобы понял только отец. «Милорд Отец, Надеюсь, столица встретила вас теплом, которого нам здесь не хватает. Зима близко, и ветры становятся злее. Карлик, гостивший у нас, забыл здесь своего грязного слугу с ножом. Передайте ему, что вернуть слугу мы не сможем — тот помер, упившись в усмерть. А вот нож мы обязательно вернём при встрече. Он слишком ценен, чтобы оставлять его себе. Берегите себя и девочек. Ваш сын Робб». Он перечитал строки. Для чужих глаз — бред или жалоба на нерадивого слугу. Но отец поймет. Он знает про нападения. А теперь узнает про «слугу» Карлика. И про нож. Робб залил пергамент серым воском, припечатав лютоволком. — Мейстер! — крикнул он. — Самого быстрого ворона в Королевскую Гавань. Лично в руки лорду Старку. Когда черная точка растворилась в небе, Робб снова подошел к окну. Он смотрел на юг, и в его глазах больше не было мальчишеской неуверенности. — Мы вернем вам нож, — прошептал он. — И заплатим за каждую каплю крови Рикона. Ледяной сталью. *** POV Рикон Старк Рикон спал, но не совсем. Он был в своей мягкой постели под одеялом, но одновременно он лежал на жестких досках пола в углу. Он был маленьким мальчиком, но в то же время он был большим, зубастым и лохматым. Это было весело — быть в двух местах сразу. В комнате было темно. Только угольки в очаге смотрели на него красными глазами. Шорк. Шорк. Звук был тихим, как мышь скребется. Дверь открылась. В комнату вошла Тень. Рикон на полу (тот, что был лохматым) поднял нос. Тень пахла плохо. Грязью, старой дорогой и страхом. Тень сделала шаг. Рикон на кровати перевернулся на бок, видя сон. Рикон на полу поднялся на лапы. Шерсть на загривке встала дыбом, как иголки. «Уходи», — сказал он Тени. Но не словами. Он сказал это рычанием. Глубоким, злым рычанием, от которого кошки всегда убегали на деревья. Тень не убежала. Тень даже не дернулась. Она шла к кровати, где спал маленький мальчик. «Ты что, глухой?» — подумал Лохматый. Он зарычал громче, так, что задрожал пол. Но Тень не слышала. У Тени не было ушей для волчьей песни. Тень достала что-то блестящее и острое. Длинный зуб из серебра. Злость, горячая и красная, вспыхнула внутри. Нельзя трогать мальчика! Лохматый Пёсик прыгнул. Он летел через темноту, распахнув челюсть. В этот же миг Рикон в кровати открыл глаза. Ему стало больно. Очень больно и горячо, прямо под подбородком. Он хотел закричать «Мама!», но вместо крика получилось только бульканье. Он увидел Тень над собой. У Тени были страшные глаза. А потом Тень упала, потому что на нее налетел черный вихрь. Рикон схватился за шею. Руки стали мокрыми и липкими. Красная вода. Она текла из него быстро-быстро. В комнату ворвался свет. И Мама. Мама кричала. Она была похожа на рассерженную птицу. Она бросилась к нему, и ее руки, теплые и дрожащие, прижались к его шее, закрывая дырку, из которой убегала жизнь. — Рикон! Нет! Держись! Стража! СТРАЖА! Где-то рядом скулил Волк. Тень била его чем-то острым. Рикон хотел сказать: «Помоги Пёсику!», но темнота из углов комнаты прыгнула на него, как огромная мягкая кошка, и проглотила целиком. Потом он падал. Он летел вниз, сквозь серый туман, и падению не было конца. Ему не было страшно. Ему было холодно. Рядом летела птица. Ворон. Черный, как ночь. Он подлетел близко-близко и посмотрел на Рикона. У ворона было три глаза. Третий глаз горел на лбу, как маленькая звезда. — Летать, — каркнул Ворон. Голос у него был скрипучий, как старая дверь. — Я не умею, — подумал Рикон. — Все падают, — сказал Ворон. — Но не все разбиваются. Лети или умри. — Я хочу к маме. — Мама не может летать. Ты — волк. Ты должен научиться говорить без голоса. Кричать без глотки. Смотри. Ворон клюнул его. Прямо в лоб, больно, до искр. И туман рассеялся. Рикон увидел Большой Зал Винтерфелла. Там было светло и тепло. За высоким столом сидел мальчик. Это был он, Рикон. Но он был старше, красивый, в бархатном камзоле. Он пел. Его голос звенел, как серебряный колокольчик, чисто и радостно. Все улыбались и хлопали. — Красиво, — подумал Рикон. — Это ложь, — каркнул Ворон. — Этого больше нет. Смотри сюда. Картинка разбилась, как лед. Теперь он видел снег. Метель выла, как голодный зверь. Посреди снега стоял Воин. Он был огромный, почти как Уиллис. На нем не было рубашки, только шкура медведя на плечах. Его тело было разрисовано синими узорами — волками, деревьями и рунами. белесые шрамы по всему телу. В одной руке у него был меч, темный и злой, а в другой — топор, черный, из стекла. Рикон подлетел ближе. Воин поднял голову. Это был он. Рикон. Но лицо его было жестким, как камень. Глаза подведены синим. А через все горло шел белый, грубый шрам. Улыбка, похожая на оскал черепа. За его спиной стоял Лохматый Пёсик. Он был размером с лошадь, его ухо было порвано, а морда в шрамах, но он стоял спокойно, как гора. Воин открыл рот, чтобы закричать. Рикон ждал звонкого голоса. Но из горла Воина вырвался звук, от которого кровь стыла в жилах. Шипение. Хрип. Словно ветер гуляет в печной трубе. Шшшш-хррррр! Это был шепот самой Смерти. Враги перед Воином побросали оружие и побежали в ужасе, закрывая уши. — Нравится? — спросил Ворон. Рикон посмотрел на Воина. Он был страшный. Но он был сильный. Никто не мог его обидеть. Никакая Тень с ножом. — Да, — подумал Рикон. — Тогда просыпайся, Хрипящий Волк. Он открыл глаза. Было больно глотать. Горло горело огнем. Над ним склонилось лицо Мейстера Лювина, похожее на печеное яблоко. Рядом была Мама. У нее были красные глаза, она плакала. — Он очнулся! О, Боги, он очнулся! Мама целовала его в лоб, ее слезы капали ему на щеки. Рикон хотел сказать: «Мама, не плачь, я видел сон», но когда он попытался, из горла вырвался только жалкий свист. Он закашлялся, и это было так больно, что на глазах выступили слезы. — Тише, маленький, тише, — зашептал Лювин, давая ему попить горькой воды. — Не пытайся говорить. Связки... они заживут, но нужно время. Потом Мама уехала. Она пришла прощаться, одетая в дорожный плащ. Она была грустной, но очень серьезной. — Я должна ехать к папе, Рикон, — сказала она, гладя его по волосам. — Чтобы защитить нас. Слушайся Робба. Слушайся мейстера. Я скоро вернусь. Рикон не плакал. Волки не плачут. Он кивнул ей. «Езжай, Мама. Я буду охранять замок». Дни потекли медленно. Сначала он только лежал. Робб приходил часто, рассказывал новости, но в его глазах была тревога. Потом ему разрешили вставать. Он не мог кричать, не мог смеяться вслух. Его мир стал тихим. Но он слышал больше, чем раньше. Он слышал, как скрипит снег, как шепчутся слуги, как дышит замок. Больше всего он любил Богорощу. Там, под белым Чардревом с красными листьями, было спокойно. Он садился у корней, и Лохматый Пёсик ложился рядом, кладя огромную голову ему на колени. Пёсик тоже изменился. Раны его Лювин зашил как Санса сшила ему игрушку. Он стал злее к чужим, но с Риконом был нежен. Рикон смотрел на ветки. Там сидели вороны. Много ворон. Они смотрели на него черными бусинками глаз. Иногда Рикону казалось, что у одного из них, самого старого и взъерошенного, на лбу пробивается третий глаз. Мальчик трогал бинты на шее. Шрам будет страшным, он знал. Голос будет страшным. Но это ничего. Он вспомнил Воина из сна. Синего, с топором из черного льда. Рикон улыбнулся, и его улыбка была немного кривой из-за шрама. Если он не может говорить, он будет рычать. А когда вырастет — мир услышит его шепот и задрожит. Шшшш-хррррр. POV Петир Бейлиш В борделе в кабинете мастера над монетой пахло лимонными пирожными и дорогими мирийскими благовониями, но под этими сладкими ароматами Петир всегда чувствовал тонкий запах золота и чужих тайн. Он сидел у окна, наблюдая, как сумерки опускаются на Королевскую Гавань, превращая город в скопление темных силуэтов и мерцающих огней. В его руках был листок пергамента — копия, снятая умелой рукой переписчика всего час назад, прежде чем оригинал попал от Великого мейстера Пицеля к адресату. Как удачно, что ворон прилетел вчера, а Эддард Старк прибудет в столицу лишь через несколько дней. Старый дурак Пицель слишком медлителен, а у Петира везде есть уши. Он снова пробежал глазами по строкам. Почерк Робба Старка. Резкий, размашистый, полный юношеского нетерпения. «...Карлик... забыл своего грязного слугу с ножом... вернуть слугу не сможем... нож вернем». Петир улыбнулся тонкой, едва заметной улыбкой. Письмо было загадкой для непосвященного. О каком слуге речь? О каком ноже? Но слово «Карлик» в начале не оставляло сомнений. Волк огрызается на Льва. Это было лучше, чем он мог надеяться. Конфликт в лагере у Трезубца был лишь искрой, но этот пергамент обещал настоящий пожар. Дверь скрипнула. Вошел Лотор Брюн, его доверенный человек, способный быть незаметным, как тень, и кивнул на книжный шкаф, за которым скрывался потайной ход. — Мы доставили её, милорд. Никто не видел. Улыбка Петира стала теплее, мгновенно превращаясь в маску сочувствующего друга и преданного поклонника. Он встал, одернул камзол из тяжелого бархата и направился в тайный проход, ведущий в его приватные покои, где его ждала мечта его юности и самая важная на данный момент фигура в начавшейся партии. Кейтилин Старк выглядела... величественно, даже в своей усталости. Дорога и страх выпили краски с ее лица, но не смогли отнять породу. Ее дорожное платье было пропыленным, а руки, сжимавшие кубок с подогретым вином, едва заметно дрожали. Но в ее синих глазах горел тот самый огонь Талли, который он помнил с юности. Огонь матери, защищающей свое потомство. Рядом с ней, подобно старому цепному псу, стоял сир Родрик Кассель. Его знаменитые белые бакенбарды топорщились, капюшон был откинут, и ничто не скрывало внимательный, подозрительный взгляд, которым рыцарь сверлил Мизинца. — Кэт, — выдохнул Петир, вкладывая в голос всю нежность, на которую был способен. — Моя милая Кэт. Когда мне сказали, что ты в городе... Я решил, ты не хочешь, чтобы о твоем визите узнали раньше времени. Я полагал, ты осталась на Севере со своими сыновьями. Что заставило тебя прибыть в столицу, опережая супруга, да еще и морем? — Мне нужна помощь, Петир, — ее голос был хриплым, надломленным. — Больше мне не к кому пойти. Лиза... Лиза писала мне. Она написала, что Ланнистеры — виновны в смерти Джона Аррена. Она выложила на стол сверток. Грубая ткань развернулась, явив свету кинжал. Петир узнал его мгновенно. Валирийская сталь, темная и дымчатая. Рукоять из драконьей кости, гладкая и зловещая. Вещица не просто дорогая — королевская. — Они пытались убить его, Петир, — зашептала она, и по ее щеке скатилась слеза. — Они подожгли библиотеку. Сотни древних книг... все в огне. Чтобы отвлечь стражу. Убийца пришел к Рикону. Бейлиш нахмурился, изображая искреннее недоумение. Рикон? Самый младший? Хмм.. Странный выбор. — Мальчик... он жив? — Жив, — Кэт судорожно вздохнула. — Лохматый Песик... его волк разорвал убийце лицо. Но тот успел... Он полоснул Рикона по горлу. Петир замер. Этого он не предвидел, но его мозг тут же начал перестраивать схему. — Мейстер Лювин зашил рану. Рикон будет жить. Но он... он молчит, Петир. Мейстер говорит, связки повреждены. Мой маленький мальчик, возможно, никогда больше не сможет говорить. В душе Бейлиша шевельнулось что-то похожее на жалость, но он тут же задушил это чувство. Жалость — это роскошь, которую игрок не может себе позволить. Молчаливый, изувеченный ребенок Старка — это не трагедия. Это возможность. Это знамя мести, под которое встанет весь Север. — Это чудовищно, — прошептал он, накрывая ее холодную ладонь своей теплой рукой. — Кто это сделал? — Убийцу прикончил лютоволк, прежде чем мы смогли допросить его. Но кинжал... — она ткнула пальцем в темное лезвие. — Бродяги не ходят с валирийской сталью. Этот нож принадлежит тому, кто его нанял. Мы должны узнать, чей он. Петир взял кинжал. Он повертел его в руках, ловя блики света на темных узорах стали. В его голове мысли неслись галопом. Робб Старк в своем письме обвиняет «Карлика». Кейтилин Старк привезла орудие убийства. Ланнистеры уже унижены Старками на тракте. Пазл сложился сам собой. Идеально. Смертельно. Он поднял глаза на Кейтилин. В его взгляде была лишь печаль и неохота говорить горькую правду другу. — Я знаю этот кинжал, Кэт, — тихо признался он. Она подалась вперед, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. — Чей он? Говори, Петир! Я должна знать! — Он принадлежал мне, — выдохнул Бейлиш, и увидел, как в ужасе расширились ее глаза. — Да, это был мой кинжал. Но я лишился его. На турнире в честь именин принца Джоффри. Я поставил на сира Джейме Ланнистера... Он выдержал мастерскую паузу, давая словам осесть. — ...а Тирион Ланнистер поставил на противника своего брата — юного сира Лораса Тирелла, Рыцаря Цветов. Лорас победил благодаря хитрости с кобылой в течке... и Бес выиграл. Это кинжал Тириона Ланнистера, Кэт. Ложь сорвалась с его языка легко, как шелк. Неважно, что на самом деле кинжал выиграл король Роберт (и бездарно потерял его в вещах). Важно то, что сейчас Тирион стал идеальной мишенью. Его нет в столице, его вину сложно доказать либо опровергнуть и самое главное все его презирают и готовы поверить в любые гнусные обвинения против него. Лицо Кейтилин окаменело. В ее глазах не было удивления — лишь мрачное подтверждение ее собственных страхов. — Тирион, — прошептала она с ненавистью. — Он был в Винтерфелле. Гостил у нас, спал под нашей крышей... Он должен был посетить нас на пути со Стены. Но сейчас он, должно быть, уже уехал дальше. Робб... Робб вряд ли его схватил. Он не знает о причастности Карлика к кинжалу. — Робб знает больше, чем ты думаешь, — мягко возразил Петир. — Было письмо от твоего сына. Пришло вчера. Мой человек скопировал его содержимое, пока Пицель отсутствовал в своей башне. Знаешь ли, этот старик — известный пособник Львов, и письмо твоего сына могло «случайно» потеряться. — Что в нем было, Петир?! — Кет с жаром схватила Бейлиша за руки. — Вот оно, милая Кет. Он передал ей пергамент. Кейтилин жадно вчитывалась в строки. — «Карлик... забыл слугу с ножом», — прошептала она, и ее лицо стало жестким, как камень Винтерфелла. — Робб видел. Он видел их вместе. Круг замкнулся. Петир скрыл торжествующую улыбку. Теперь не важно, кто на самом деле дал кинжал (скорее всего, этот маленький садист Джоффри стянул его у отца). Важно то, во что поверят Старки. — Мы должны рассказать Неду, — твердо сказала она, поднимаясь. — Сейчас же. — Несомненно. Но только когда он прибудет в столицу, — покачал головой Мизинец. — Писать об этом нельзя — воронов могут сбить. Я приведу его сюда, как только он въедет в ворота. Обещаю. Но Кэт... прошу тебя, будь осторожна. Мы играем в опасную игру. Ланнистеры сильны в столице, и у них везде глаза. Если мы нанесем удар, мы не имеем права промахнуться. — Я не промахнусь, — в голосе Кейтилин Старк звенел металл, холодный и острый, как валирийская сталь на столе. — Они забрали голос моего сына. Я заберу у них всё. Петир Бейлиш встал у маленького оконца и перевел звгляд наслящую у камина Кет. Глядя на ее прямую спину, он позволил себе еще одну, на этот раз искреннюю улыбку. Хаос вскоре начнется. И начнет ее он, всего одной фразой в полутемной комнате борделя. Хаос — это не яма. Хаос — это лестница. И сегодня он поднялся еще на одну ступень, подтолкнув Волков и Львов в бездну.