Хоооодоооррр...

***

Воздух на палубе стал густым и липким, пропитанным солью и тяжелым духом старой пеньки. Небо окончательно потеряло остатки света, превратившись в свинцовое брюхо, которое то и дело прошивали бледные нити молний. Уиллис стоял у грот-мачты, стараясь дышать неглубоко — рана в боку напоминал о себе острой, дергающей болью при каждом движении ребер. Вокруг кипела работа. Капитан карраки, человек с лицом, напоминающим дубовую кору, выкрикивал команды, перекрывая нарастающий гул ветра. Матросы лезли по обледенелым вантам, качаясь над бездной, чтобы укротить тяжелую, намокшую парусину. Они яростно вязали парус короткими тросиками-сезнями, уменьшая его площадь — «брали рифы», чтобы налетающий шквал не превратил корабль в неуправляемую щепку и не опрокинул его, поймав паруса, как крылья. На палубе боцман лично проверял, как затянуты канаты на бочках с пресной водой и ящиках с солониной. В шторм любой незакрепленный предмет становится пушечным ядром, и Уиллис видел, как люди наваливались всем весом на рычаги, затягивая узлы до того, что само дерево начинало стонать под натяжением веревок. Главный грузовой люк накрыли несколькими слоями просмоленного брезента. Матросы намертво прибивали его тяжелыми брусьями-батенсами, вгоняя огромные гвозди прямо в комингсы, пока грузовой люк не был заделан насмерть. Двое матросов лихорадочно качали рукояти деревянных помп, проверяя их ход. Из изливов выплеснулось немного вонючей, застоявшейся воды — помпы работали, и в наступающей тьме это было единственным утешением. Боцман пробегал вдоль бортов, подтягивая юферсы — круглые деревянные блоки, удерживающие ванты. Он добивался того, чтобы мачты не имели лишнего люфта, когда судно начнет швырять с борта на борт. Другие в это время прочищали шпигаты — сливные отверстия в бортах, чтобы вода, которая неизбежно захлестнет палубу, уходила обратно в море, а не скапливалась мертвым грузом. Уиллис видел страх в глазах команды — не тот парализующий ужас, что лишает сил, а холодную настороженность. Эти люди только что избежали плахи на Драконьем Камне, и теперь море готовилось предъявить им свой счет. Каррака тяжело взбиралась на первые крупные валы. Корабль стонал — тысячи деревянных стыков терлись друг о друга, издавая звук, похожий на тихий, протяжный плач. — Скоро начнется, — прохрипел Уиллис самому себе, покрепче перехватывая скользкий от брызг поручень. Палуба начала медленно уходить у него из-под ног, а на горизонте, подсвеченном вспышкой молнии, уже росла стена черной, кипящей воды. Первый настоящий удар пришел не спереди, а откуда-то сбоку и снизу. Каррака как раз взобралась на гребень маслянисто-черного вала, на мгновение зависнув в пустоте, а затем с грохотом рухнула в провал между волнами. Уиллис едва успел обхватить мачту обеими руками, когда палуба под его ногами просто исчезла. Огромная масса воды, подсвеченная очередной вспышкой молнии, обрушилась на правый борт. Звук был такой, будто по корпусу ударили бревном в десять обхватов. Дерево закричало — это не был просто скрип, это был долгий, протяжный стон сотен балок, которые гнулись и терлись друг о друга под чудовищным весом. Вода хлестнула через планширь, сбивая с ног двоих матросов и проносясь по палубе бурлящим потоком. Уиллис почувствовал, как холодная соленая влага мгновенно пропитала куртку, обжигая раны. Он сцепил зубы, стараясь не выпустить мачту, пока судно кренилось всё сильнее. Казалось, каррака уже не выпрямится — она лежала на боку так долго, что концы реев начали задевать гребни волн. Внутри ахтеркастеля, за тяжелыми дубовыми дверями кают, воцарился сущий ад. Когда корабль резко завалился, всё, что не было прибито или привязано, сорвалось со своих мест. В каюте, где укрыли Арью и Брана, тяжелый сундук с одеждой с грохотом проехал от одной стены к другой, едва не раздавив ноги дежурившему гвардейцу. В темноте, разбавляемой лишь тусклым светом раскачивающегося в кованом фонаре огарка свечи, люди теряли ориентацию. Верх и низ поменялись местами. Толстый Том сидел на полу, вцепившись в скобы, вбитые в переборку. Его лицо в полумраке казалось серым. Рядом Арья, вцепившись пальцами в край койки, на которой лежал Бран, смотрела перед собой расширенными глазами. Она не плакала, но её губы были плотно сжаты, а костяшки пальцев побелели. Лютоволк Лето забился под стол, его шерсть встала дыбом, а из горла вырывался тихий, вибрирующий рык. Каждая новая волна, бьющая в корму, отдавалась здесь гулким, пугающим эхом, будто за стенами замка ворочался огромный зверь, пытающийся проломить обшивку. — Мы тонем? — голос Брана был едва слышен за завыванием ветра, пробивавшимся сквозь щели в ставнях. — Нет, — Том постарался придать голосу уверенности, но очередная качка едва не сорвала его с места. — Это просто море, парень. Оно злится, что мы ушли от его скал. На палубе Уиллис наконец почувствовал, как каррака, содрогаясь всем корпусом, начала медленно выравниваться. Вода с шумом уходила через шпигаты, но ветер только крепчал. Мачты вибрировали с таким гулом, что казалось, они вот-вот лопнут у самого основания. Уиллис глянул в сторону кормы. В проеме люка показалось лицо капитана — мокрое, искаженное напряжением. Он что-то орал, маша рукой в сторону такелажа, но ветер уносил слова, превращая их в бессвязный хрип. Уиллис понял всё и без слов: один из шкотов на грот-мачте лопнул, и тяжелый парус, наполовину убранный, теперь бился на ветру, как раненая птица, угрожая сломать рей или вырвать мачту вместе с куском палубы. Убедившись, что четверо матросов, отплевываясь от соли, уже лезут на ванты, Уиллис оставил грот-мачту. Лезть на верхотуру с дырой в боку было бы глупостью — он бы просто сорвался вниз при первой же серьезной качке. Цепляясь за леера и натянутые снасти, он пробрался к кормовой надстройке. Каждый шаг по мокрой, уходящей из-под ног палубе отдавался резью под ребрами. Уиллис поднялся на ахтеркастель. Там, вцепившись в тяжелый деревянный брус румпеля, боролся с морем рулевой. Это был жилистый, поджарый мужик, напоминавший старую гончую. Его кожа, потемневшая от многолетнего загара, казалась дубленой, а просоленные волосы слиплись в жесткие седые пряди. Рулевой был мокрым насквозь; пропитавшаяся водой одежда облепила его худое тело, мешая двигаться, но он не отпускал рычаг. Очередной каскад брызг ударил ему прямо в лицо, заставив сплюнуть горечь, но взгляд остался прикован к темной стене воды впереди. Румпель в его руках жил своей жизнью. Он дергался и рвался, передавая на плечи моряка каждый удар волны по перу руля. В такой шторм удержать пузатую карраку носом к валу было почти невозможно. — Подвинься! — крикнул Уиллис, перекрывая гул стихии. Он встал рядом и навалился на брус всем своим весом, чувствуя, как рана в боку мгновенно отозвалась тупой, тяжелой болью. Румпель перестал дрожать под их общим напором. Обстановка на ахтеркастеле была жуткой. Вокруг всё стонало и скрежетало. Скрип корпуса здесь, в корме, был таким сильным, что казалось, будто судно вот-вот разойдется по швам. Мачты раскачивались, издавая при каждом наклоне звук, похожий на предсмертный хрип дерева. Где-то наверху с резким, как выстрел, треском лопнула снасть. Обрывок каната хлестал по воздуху, разбиваясь о палубу. Сверху, с капитанского мостика, доносился хриплый ор — капитан пытался перекричать ветер, отдавая команды матросам на реях. Ему вторил зычный, надтреснутый бас боцмана, который метерил всех богов, пока люди сражались с парусиной. Огромная волна снова обрушилась на бак, и белая пена долетела до самой кормы, ослепляя Уиллиса. Он крепче сжал скользкое дерево румпеля. Пальцы сводило судорогой, а в сапогах хлюпала ледяная вода. Корабль снова провалился в яму между волнами, и на мгновение у Уиллиса внутри всё сжалось от чувства невесомости. Уиллис задрал голову, пытаясь рассмотреть происходящее над ними, и тут же зажмурился от хлесткого удара соленой пены. Ветер больше не просто тянул паруса — он обрушивался на них невидимой кувалдой, сминая тяжелый холст и заставляя мачты выгибаться так, что зазоры между досками палубы становились шире. Матросы на реях не успели. Шквал, пришедший из самой глубины штормовой тучи, ударил в грот-парус с такой силой, что шкоты натянулись до звона и лопнули. Лишившись опоры, огромный кусок мокрой парусины начал бешено фланировать. Звуки, которые издавал холст, были жуткими. Это не был обычный хлопок ткани на ветру — каждый удар отзывался тяжелым, влажным треском. Уиллису это напомнило звук лопающейся бочки с прокисшим варевом, которая долго стояла на жаре, пока её не разорвало внутренним давлением. Гнилостный, влажный хлопок повторялся снова и снова, сотрясая весь ахтеркастель. — Руби! — донесся сверху сорванный голос капитана. — Руби фалы, псы, иначе нас опрокинет! Но было поздно. Парусина, не выдержав ярости шквала, начала разлетаться в клочья. С визгом, который на мгновение перекрыл даже вой ветра, ткань лопнула вдоль центрального шва. Длинные, тяжелые лоскуты, напитавшиеся водой, теперь хлестали по воздуху, словно гигантские бичи. Один такой обрывок ударил по грот-рее, и Уиллис услышал сухой, отчетливый хруст дерева. Румпель в этот момент рванулся с удвоенной силой. Без парусов, которые давали хоть какой-то упор, каррака мгновенно потеряла ход. Её начало разворачивать лагом к волне — самым опасным образом, подставляя беззащитный борт под следующий сокрушительный вал. Уиллис почувствовал, как рана в боку отозвалась новой вспышкой боли, когда он еще сильнее навалился на рычаг. — Держи! — прохрипел он рулевому, видя, как с правого борта на них надвигается стена воды высотой с крепостную стену Драконьего Камня. Наверху, в безумном переплетении снастей и обрывков холста, блеснула сталь. Матросы, вися на обледенелых вантах, наконец перерубили последние фалы. Истерзанные остатки паруса, тяжелые от воды, с хлюпающим звуком сорвались вниз и мгновенно исчезли в бушующей пене, точно крылья гигантской утонувшей птицы. Мачта осталась голой, черным костяным шипом вонзаясь в небо. Корабль на мгновение выровнялся, но море тут же нанесло новый удар. Гигантский вал обрушился прямо в борт, заставив карраку содрогнуться до самого киля. Вода перехлестнула через планширь, превращая палубу в бурлящий котел. В этом хаосе не выдержали крепления на главной палубе. Одно из пеньковых колец, удерживающих бочки с солониной, лопнуло с сухим треском. Тяжелая дубовая махина весом в добрых пять пудов сорвалась со своего места и, подхваченная креном, с грохотом покатилась по мокрому дереву. Она двигалась с пугающей скоростью, превратившись в неуправляемое ядро, сметающее всё на своем пути. Молодой матрос, пытавшийся пробраться к помпам, даже не успел обернуться. Бочка врезалась ему в бедро, и Уиллис сквозь рев ветра услышал сухой хруст кости. Парня отбросило к борту, где его тут же накрыло следующим потоком воды. Еще одна бочка, на этот раз с пресной водой, вылетела из-под навеса ахтеркастеля. Она ударила другого моряка в спину, впечатав его в мачту. Мужчина сполз на палубу, хватая ртом воздух и отплевываясь кровавой пеной — тяжелое дерево раздробило ему ребра. Третья бочка, подпрыгнув на рывке корабля, разнесла в щепки дубовую стойку и, сокрушив хлипкое ограждение, улетела за борт, едва не зацепив боцмана. Уиллис видел всё это, не имея возможности двинуться с места. Его пальцы, онемевшие от холода и напряжения, судорожно вцепились в румпель. Боль в боку из глухой превратилась в острую, пульсирующую, словно кто-то медленно проворачивал под ребрами раскаленный нож. Он чувствовал, как повязка на спине намокла не только от морской воды, но и от чего-то теплого и липкого. — Держи! — прорычал он рулевому, когда очередная волна попыталась вырвать рычаг из их рук. Крики покалеченных людей тонули в грохоте шторма. Помощи ждать было неоткуда — те, кто еще стоял на ногах, цеплялись за снасти, стараясь просто не разделить участь тех, кого смыло в бездну. К общему реву шторма добавился новый звук, от которого по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Ветер, запутавшись в натянутых до предела вантах, заставил их запеть. Это был не свист и не вой, а низкое, утробное гудение, от которого у Уиллиса начали вибрировать зубы и кости черепа. Снасти, налившиеся тяжестью водяных брызг, превратились в струны гигантской арфы, на которой играл сам дьявол. Низкочастотный гул давил на ушные перепонки, заполняя голову вязким, сводящим с ума шумом. В этой новой какофонии тонули все остальные звуки: яростные выкрики боцмана, хруст ломающихся переборок и даже крики изувеченных матросов на палубе стали казаться беззвучным открыванием ртов. Мир сузился до этого бесконечного, вибрирующего стона, который, казалось, исходил из самого нутра карраки. Люди на палубе инстинктивно втягивали головы в плечи, кто-то бросал снасти и прижимал ладони к ушам, пытаясь защититься от звука, проникающего сквозь ладони прямо в мозг. Уиллис чувствовал, как эта вибрация отдается в ране под мышкой, заставляя запекшуюся кровь снова сочиться из-под повязки. Гул нарастал, становясь почти физически ощутимым, словно сам воздух вокруг мачт загустел. Румпель в руках Уиллиса и рулевого теперь не просто рвался, он мелко дрожал, передавая этот безумный ритм такелажа. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты лица матросов — серые, перекошенные гримасами боли и первобытного страха. В этом гудении им виделся не просто ветер, а голос чего-то древнего и голодного, что ждало их в пучине. Каррака, ослепшая и оглохшая от собственного такелажа, в очередной раз задрала нос, готовясь встретить новый вал. Уиллис стиснул челюсти так, что заболели скулы, пытаясь вытеснить из головы этот гул единственной мыслью: «Только не лагом. Только не боком к волне». Вспышка молнии угасла, но тьма не стала полной. Уиллис, щурясь от соленых брызг, заметил, как вода вокруг карраки начала переливаться мертвенным, бледно-зеленым светом. Каждый раз, когда гребень очередной волны разбивался о борт, пена вспыхивала призрачным сиянием, выхватывая из темноты обломки весел и щепки от разбитых бочек. — Ведьмин саван... — прохрипел рулевой, и его пальцы на румпеле заметно дрогнули. Для моряка эта красота была хуже всякого шторма. В народе говорили, что море светится так только тогда, когда оно готовит постель для новых мертвецов. Светящаяся пена липла к бортам, точно гнилостный грибок, и матросы, завидев это, начали испуганно шептать молитвы Старым богам, забыв про канаты. Но это было только начало. Уиллис задрал голову, когда над палубой раздался странный, сухой треск, похожий на шипение рассерженной гадюки. На самых кончиках реев и на верхушке грот-мачты вспыхнули бледные, дрожащие разряды голубоватого пламени. Бледное пламя («Огни святого Эльма») заплясали на дереве, перескакивая по такелажу и окружая мачты холодным ореолом. — Проклятие! Нас пометили! — взвизгнул кто-то на баке. Матросы, охваченные первобытным ужасом, побросали снасти. Те, кто был на реях, начали лихорадочно спускаться, едва не срываясь вниз. Работа встала. Люди забились под навесы, глядя на синие огни как на посланцев самой Смерти. Корабль, оставшись без управления, тут же начал заваливаться на левый борт. — Стоять, псы! Назад к вантам! — Рев боцмана перекрыл даже гул такелажа. Он ввалился в толпу матросов, как таран. Тяжелый кованый сапог боцмана врезался в ребра одному из струсивших, заставляя того выкатиться обратно на палубу. Капитан, выхватив из-за пояса тяжелую дубинку, бил по рукам тех, кто пытался укрыться в проходах. — Нет никакого проклятия, кроме вашей лени! — орал капитан, хватая за шиворот юнгу и швыряя его к помпе. — Живо за работу, или я сам скормлю вас светящимся рыбам! Удары и пинки подействовали быстрее, чем молитвы. Боцман, схватив за горло одного из старших матросов, прижал его к мачте прямо под пляшущим голубым огнем. — Тяни, падаль, или я вырву тебе язык! — прорычал он в самое лицо моряка. Уиллис видел, как люди, содрогаясь от ужаса и боли, снова вцепились в скользкие канаты. Голубые огни продолжали трещать наверху, а море под ними всё так же сияло мертвенной зеленью, но ритм борьбы вернулся. Каррака, словно почуяв твердую руку, в очередной раз выправилась, подставляя нос под удар водяной стены. Уиллис навалился на румпель всем весом. Он не верил в ведьмин саван. Он верил только в то, что если они сейчас отпустят руль, то светящаяся вода заполнит их легкие раньше, чем он успеет в следующий раз моргнуть. На палубе раздался новый звук — тяжелый, сухой стук дерева о дерево. Матросы, качавшие рукояти помп, замерли, их плечи судорожно дернулись. Рычаги заклинило. Сопротивление стало таким сильным, что двое крепких мужчин не смогли сдвинуть их ни на дюйм. — Клапан! — рявкнул боцман. Его голос, до этого перекрывавший бурю, теперь звучал хрипло, надтреснуто. Он понимал, что если вода в трюме продолжит прибывать, каррака окончательно потеряет остойчивость и просто не вынырнет из следующей ложбины между волнами. Не теряя времени на приказы, боцман бросился к узкому люку, ведущему в самую глубь судна. Внизу, под палубами, царил мрак, наполненный зловонием гнилой чечевицы, мокрой шерсти и старой пакли. Вода здесь уже не просто хлюпала — она перекатывалась тяжелыми валами от борта к борту. Боцман спрыгнул вниз, и ледяная, черная жижа тут же сомкнулась на его груди, вышибая дух. Это были льяльные воды — смесь соли, нечистот и мазутной чешуи, скопившейся на дне за месяцы плавания. Он глубоко вздохнул и нырнул. Там, в вязкой темноте, он вслепую шарил пальцами по шершавому дереву, пока не нащупал входную решетку помпы. Его пальцы, онемевшие от холода, наткнулись на что-то мягкое и скользкое. Боцман рванул изо всех сил. В кулаке осталось нечто бесформенное — то ли раздувшаяся туша крысы, то ли обрывок старой парусины, который засосало в клапан. В этот момент корабль совершил резкий, неестественный рывок. Громада воды в трюме, повинуясь качке, всей своей массой устремилась на один борт. Тяжелый поток прижал боцмана к шпангоуту, перекрывая путь наверх. Его голова ушла под воду. Он попытался оттолкнуться, но его сапог застрял между досками настила. Боцман раскрыл рот в безмолвном крике, и черная, горькая жижа мгновенно заполнила легкие. Сверху, сквозь толщу воды и грохот шторма, донесся радостный крик матросов — помпа снова заработала, выплевывая на палубу первые порции грязной воды. Но боцман этого уже не слышал. Его тело, обмякшее и тяжелое, медленно опустилось на дно, туда, где в темноте перекатывался балласт. На ахтеркастеле Уиллис почувствовал, что крен стал чуть меньше, но боцман так и не появился из люка. Капитан, стоявший у мостика, коротко глянул на пустой проем, воздал молитву и снова отвернулся к морю. В шторм на карраке не было времени оплакивать мертвых — нужно было спасать живых. Уиллис еще крепче сжал румпель. Повязка на боку окончательно пропиталась кровью, а гул такелажа теперь казался ему погребальной песней по человеку, который только что отдал свою жизнь за то, чтобы это деревянное корыто сделало еще несколько вдохов. Внутри корпуса карраки нарастал стон, который был страшнее любого шквала. Под чудовищным давлением океана дубовый скелет судна начал «играть». Толстые доски обшивки терлись друг о друга с сухим, скрежещущим звуком, напоминавшим хруст костей великана. В узких проходах между каютами из щелей стала вылетать пакля — старая, пропитанная солью и смолой, она выстреливала комками, открывая путь воде. Корабль начал «плакать». Сначала это были лишь капли, но вскоре по стенам потекли ручейки, превращая дерево в скользкую жижу. Для Арьи, запертой в душном полумраке, этот плач стен стал последней каплей. Ей казалось, что замок вот-вот рассыплется под пальцами, и они все уйдут на дно, задыхаясь в черной воде. В испуге, не слушая окриков Тома, она рванулась к сходному люку. Уиллис увидел её в тот момент, когда маленькая фигурка вылетела на залитую пеной палубу. Девочка выглядела крошечной на фоне бушующих валов. Она вцепилась в ближайшую снасть, её волосы намокли и облепили лицо, а ноги скользили по мокрому дереву. Уиллис хотел закричать, броситься к ней, но не мог. Только его предельное напряжение и вес рулевого позволяли удерживать румпель в нужном положении. Если бы он отпустил рычаг хоть на мгновение, волна ударила бы карраку лагом, и тогда не спасся бы никто. Следом за Арьей из люка выскочил Сирио Форель. Браавосиец, даже в этом хаосе сохранявший странную легкость движений, что-то кричал, перекрывая рев ветра, и тянул руку к своей ученице. В этот миг корабль в очередной раз подбросило на гребне исполинской волны. Палуба буквально ушла из-под ног Арьи. На долю секунды девочка оказалась в состоянии жуткой невесомости, удерживаясь за канаты лишь кончиками пальцев, пока каррака не рухнула вниз, в глубокую яму между волнами. Палуба с бешеной скоростью понеслась навстречу Арье. Удар о доски на пару секунд вышиб из неё сознание; руки разжались, и её тело, ставшее безвольным, стремительно потащило к краю борта. В последнюю секунду Уиллис пересекся с ней взглядом. Вспышка молнии на мгновение выхватила её испуганное личико из темноты — и тут же всё пропало. Арья исчезла за бортом, канув в кипящую пену. Сирио опоздал всего на мгновение; его пальцы лишь царапнули воздух там, где только что была её куртка. Учитель танцев замер на краю, глядя в черную бездну. Он обернулся и встретился глазами с Уиллисом. В этом взгляде не было страха. Лицо Сирио стало спокойным и умиротворенным, как у человека, который наконец нашел ответ на самый важный вопрос в своей жизни. Он коротко, но веско кивнул викингу, будто передавая ему заботу о корабле, и, не колеблясь, прыгнул вслед за девочкой в ледяную пасть шторма. Уиллис проводил его взглядом, пока подошвы сапог браавосийца не исчезли за краем борта. Он не знал, почему, но в сердце не было сомнений: этот человек вырвет Арью у моря. Сирио Форель не из тех, кто дает воде забрать своё. Стиснув зубы, Уиллис довернул румпель, возвращая карраку носом к следующей стене воды. У него не было времени на горечь. Им предстояло пережить этот шторм, чего бы это ни стоило.