Хоооодоооррр...

Комментарий автора: Простите за долгое ожидание. Был занят и все еще занят, как смог выкрайвал время на эту главу. Ваши комментарий это то что побуждает меня писать, так что не скупитесь. А еще я вроде смог включить возможность наградить Фик. Гляньте может кто захочет наградить работу для мотивации и привлечения еще читателей. В покоях принца воздух был душным от дыхания почти дюжины человек которые наполняли помещение. Приторная сладость макового молока мешалась с кислым паром подогретого вина, но над всем этим господствовал один — неоспоримый и жуткий — запах горелой человеческой плоти. Великий мейстер Пицель, чья борода сейчас казалась еще белее на фоне его побледневшего лица, судорожно сжимал бутыль из темного коричневого стекла. Стекло мелко позвякивало о край подноса — руки старика ходили ходуном. Сложив кусок льняной ткани, он обильно смочил его прозрачным раствором и, затаив дыхание, потянулся к ноге Джоффри. — ААААаааа! Мне больно ты старый дурак! Дай макового молока идиот! — взвизгнул Джоффри, дергаясь на смятых шелковых простынях. Его лицо превратилось в мокрую, жалкую маску. Слёзы прочертили грязные дорожки сквозь копоть, а из носа пузырились сопли, которые он размазывал по верхней губе, не в силах вытереться. В этом вопле не было ничего королевского — это был визг побитого, обожженного зверька. Двое гвардейцев в красных плащах, чьи лица застыли в неподвижных гримасах (они старались не смотреть на своего господина, чтобы не запомнить его в таком жалком состоянии), навалились на плечи и здоровое бедро мальчика, удерживая его на месте. — Ваше Величество... умоляю... Вы уже приняли макового молока, оно скоро подействует.— прошамкал Пицель, его голос надтреснуто вибрировал. — Нужно очистить раны без промедления... иначе начнется лихорадка... Старик снова коснулся ткани к обгоревшей плоти, и Джоффри забился с новой силой. На правой ноге, там, где лизнул Дикий огонь, кожа превратилась в багровую, пузырящуюся массу. Зеленое пламя было жадным: оно проело дорогую ткань брюк и вгрызлось в мышцы, оставив после себя уродливые черные подпалины и сочащуюся сукровицу. Но едва ли лучше выглядела его спина. Когда Джоффри в панике бросился назад, Железный Трон принял его в свои «объятия». Множество мелких и глубоких рваных ран покрывали лопатки и поясницу — острые, зазубренные клинки древних королей вспороли кожу, оставив рваные края, из которых при каждом движении сочилась густая кровь. — Ты делаешь мне больно! — орал Джоффри, захлебываясь слюной. — Я прикажу вырвать тебе язык, старик! Я велю Псу скормить твои кишки свиньям! Пицель вздрогнул, едва не выронив бутыль. Каждый раз, когда парень дергался, ткань соскальзывала, причиняя еще большую муку. Мейстер чувствовал, как пот застилает ему глаза, а сердце колотится где-то в самом горле. Гнев короля был страшен, но вид этих ран — особенно на спине, нанесенных самим символом власти — внушал старику суеверный ужас. Трон отверг мальчика...

***

Сидевшая в тени у высокого окна Серсея сжимала подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев, белеющие сквозь тонкие полоски бинтов, едва не прорывали кожу. Каждое движение отзывалось тупой болью в обожженных ладонях, но эта физическая мука была ничем по сравнению с той агонией, что разрывала её сердце при виде страданий сына. Она смотрела на Джоффри, но видела не будущего великого короля, а окровавленного мальчика, которого только что сняли с этого проклятого нагромождения мечей. Образ в ее сознании то и дело возвращался к тем трем остриям клинков, что торчали из спинки трона. Древние, зазубренные, покрытые острия с запекшейся кровью её первенца, они словно насмехались над ней. Эти мечи заставляли предыдущих королей — истинных и ложных — держать осанку и выглядеть величественно, но для её сына они стали лишь орудием пытки. В порыве праведного, почти безумного гнева она уже отдала приказ кузнецам: войти в дымящийся зал, срезать эти проклятые концы и переплавить их в бесформенный шлак. Она хотела наказать железо, вырвать зубы у самого символа власти за ту боль, что он причинил её крови. Перед глазами королевы, словно в лихорадочном сне, проносились картины недавнего кошмара. Тронный зал, который должен был стать местом её триумфа, превратился в преддверие преисподней. Блеск валирийской стали, ослепляющие вспышки изумрудного пламени и этот тошнотворный запах... запах жареного человеческого мяса, который, казалось, навсегда въелся в её волосы и платье. Гнев медленно затапливал её разум, окрашивая мир в багровые тона. Проклятые северяне. Проклятые Золотые плащи, оказавшиеся кучей напуганных девок в позолоченных плащах. Проклятые Мур, Трант и Блаунт — её «доблестная» гвардия, которая позволила хаосу воцариться под самым носом у короля. Но ярче всех, страшнее всех в её памяти запечатлелся тот, кто вышел из самых глубин пекла. Конюх. Великан. Монстр. Серсея помнила, как всё должно было закончиться в ее планах: Старк на коленях, его люди в цепях или мертвы. Но звериное чутьё этого чудовища разрушило всё за один удар сердца. Бейлиш, с его ядовитым умом и ценными связями в Долине, пал первым. Его смерть оборвала нить, связывавшую их с дурой Лизой Аррен, теперь их способность привлечь Долину на свою сторону или хотя бы убедить Дома Долины не вмешиваться стала призрачной. Янос Слинт, этот жадный боров, который должен был купить им город за золото Ланнистеров, умер следующим, не успев даже пискнуть. А затем началась резня. Тот, кого все считали безмозглым увальнем, двигался с пугающей грацией хищника. Огромного и сильного словно полу лев полу человек, как бы кощунственно не звучало это сравнение в ее голове. Могучий северянин, который по всем законам природы должен был быть неповоротливым как скала, носился по залу, словно горный лев. Он швырял сосуды с проклятым колдовским огнем и рубил людей так легко, будто это были не воины в стали, а сухая трава под косой. В его глазах не было человеческого страха — только холодная, расчетливая ярость существа, рожденного для убийства. В мире не осталось человека, которого Серсея ненавидела бы сильнее. Этот монстр не просто украл её победу — он осквернил её величие, ранил её сына и заставил её саму дрожать от ужаса, срывая с себя горящий шелк. Королева дала себе безмолвную клятву: она найдет его. Она найдет этого великана, даже если ей придется выжечь весь Север до последнего дерева, и заставит его молить о смерти так, как не молил еще ни один смертный. Если вдуматься, всё это казалось злой насмешкой судьбы или проклятием самих безымянных богов Севера. Эти лики на белых деревьях будто специально наделили своего пса разумом лишь для того, чтобы он капля за каплей отравлял жизнь Львам Утеса. Цепочка унижений, которую он за собой тянул, была слишком длинной и кровавой, чтобы считать её простым совпадением. Всё началось еще в Винтерфелле, с того позорного поражения Джейме, и продолжилось в лесной чаще, где великан вырезал гвардейцев её отца, словно скот на бойне. Но самым глубоким шрамом на её памяти осталась та оскорбительная порка, которую пришлось пережить Джоффри — её золотой сын был высечен как простолюдин, и это клеймо на чести Ланнистеров жгло Серсею сильнее, чем ожоги на ладонях. Потом была победа этого варвара в общей схватке, где он прошелся по рыцарям Юга, точно жнец по спелой пшенице, и, наконец, этот кровавый кошмар в Тронном зале. Волей-неволей мысли Серсеи возвращались к одному пугающему выводу: этот Уиллис был не просто человеком, а Тёмным Посланником Старых богов, костяным мечом, призванным оберегать Старков и нести погибель их врагам. Как иначе объяснить, что обычный конюх раз за разом превращал её безупречно выстроенные триумфы в пепел и руины? Гнев её был так велик, что она уже подписала указ, назначив за голову этого чудовища награду, которую было бы уместно дать за самого Эддарда Старка. Она готова была вывернуть казну наизнанку, лишь бы увидеть мертвые глаза этого монстра и убедиться, что его божественная защита пала перед золотом и сталью. Она перевела свой тяжелый взгляд ко входу в покои сына. Там, словно памятник собственной некомпетентности, замер Селми. Его некогда гордые плечи теперь были бессильно опущены, голова склонилась вперед под невидимым гнетом позора, а весь облик — от помятого доспеха до застывшего взгляда — кричал о том, как глубоко этот прославленный рыцарь подвел своего короля. Смерть троих братьев Королевской Гвардии, оставшихся гнить в дымящихся руинах Тронного зала и во дворе Красного замка, связала Серсее руки. Пока она не могла избавиться от этого бесполезного обломка минувших эпох, как бы сильно он того ни заслуживал. Ей нужно было время, чтобы заполнить пустеющие белые плащи людьми, чья верность дому Ланнистеров будет прочнее валирийской стали, а не призрачных идеалов рыцарства. Но это время придет. Серсея знала характер своего сына. Когда действие макового молока ослабнет, а боль в обожженных ногах сменится ледяной яростью, Джоффри несомненно выплеснет весь свой гнев на Селми. Он не забудет и не простит рыцарю ту беспомощность, которую он проявил в Тронном зале. В мыслях королевы быстро сложился послужной список «подвигов» этого старика, и каждый пункт в нём был написан кровью его подопечных. Принц Рейгар Таргариен погиб на Рубиновом броду, пока Селми был рядом. Роберт испустил дух после несчастного случая на охоте, когда Барристан обязан был закрыть его своим телом. И теперь Джоффри... её сокровище, её первенец, пострадал прямо на его глазах. Селми казался ей черной меткой, проклятием, которое кочует от одного короля к другому, принося лишь гибель. Если её сын, вновь обретя голос, пожелает казнить этого неспособного старца или с позором выгнать его прочь из Красного замка, Серсея не скажет ни слова в его защиту. Она лишь с удовольствием проследит за тем, как этот «рыцарь без страха и упрека» отправится на свалку истории, которой он уже давно принадлежал. Ей доложили, что Сандор Клиган бежал из города, трусливо поджав хвост. Этот верный пес, чья преданность годами не вызывала сомнения, в ужасе бежал от запаха гари, словно побитая дворняга. Приказ о его казни уже покинул её уста; за такое дезертирство полагается только плаха, и никакие прошлые заслуги не спасут наемника от львиного гнева. Помимо Пса, из виду исчез и Паук. Этот скользкий слизень зарылся в сырые норы Красного Замка, пережидая бурю в своих вонючих закоулках. В первые часы после резни Серсея мечтала среди прочего и о том, чтобы насадить его лысую голову на пику, но холодный расчет взял верх. Сети евнуха, его шепоты и пташки были слишком ценным инструментом, чтобы уничтожать их в порыве гнева. Ничего, Паук неизбежно выползет на свет, когда проголодается или почует новую выгоду — в этом она не сомневалась. Внезапный, надрывный крик сына, полный невыносимой муки, вырвал её из размышлений. Сердце Серсеи сжалось. Её идеальный мальчик, её первенец, в чьих жилах текла самая чистая кровь... За что боги ополчились на него с такой первобытной жестокостью? Гнев на небеса боролся в ней с отчаянной мольбой. Она ловила себя на том, что беззвучно шепчет молитвы Матери, умоляя вернуть Джоффри его былое величие, чтобы он снова стал тем ослепительным львом, каким был еще на рассвете. Взор её упал на изуродованную правую ногу короля. Картина была тошнотворной: там, где ткань бриджей вплавилась в плоть, теперь зияла развороченная рана. Идиоты Трант и Блаунт, пытаясь спасти господина, лишь усугубили его мучения — срывая горящий бархат, они содрали кожу пластами, обнажив живое, сочащееся мясо. Будь эти двое еще среди живых, Серсея лично проследила бы за тем, чтобы их головы украсили ворота замка. Под свежими повязками проступала багровая, пульсирующая масса, лишенная всякого изящества. Королева молилась, чтобы жар пламени не коснулся самого сокровенного — королевству жизненно необходим был наследник. Если раны окажутся слишком глубоки, трон перейдет к Томмену. Она любила младшего сына, но Томмен был сделан из патоки и солнечного света: добрый, послушный и чересчур мягкий. В нем не было того стального стержня, той беспощадной воли, которая вела Джоффри через любые преграды. В очередной вспышке боли мальчик дернулся, на мгновение перевалившись на бок. Этот короткий поворот обнажил его спину, и Серсея невольно вздрогнула. Три глубоких колотых раны, оставленные проклятым Троном, были скрыты слоями льна, но ткань уже потемнела и отяжелела. Алые пятна медленно расползались по бинтам, точно три кровавых цветка, распустившихся на бледной коже её сына как напоминание о том, как дорого стоит право сидеть на мечах завоевателей. Тяжелые кованые сапоги гвардейца Ланнистеров прогрохотали по каменным плитам коридора, прежде чем замереть у порога королевских покоев. Двери распахнулись, впуская в душную, пахнущую горелой плотью и маковым молоком комнату запах железа и уличной гари. Вошедший офицер замер в глубоком поклоне, стараясь не смотреть на кровать, где под присмотром Пицеля стонал изувеченный король. Гвардеец чувствовал, как липкий страх холодным ужом ползет по позвоночнику: в такие дни королева могла казнить гонцов просто за то, что те попались под горячую руку. — Ваша милость, — голос офицера был сух и почтителен. — Городские ворота заперты, Золотые плащи наконец навели порядок на улицах. Толпа разогнана, беспорядки локализованы. Серсея медленно повернула голову. Ее глаза, в которых еще не угасла багровая пелена гнева, вонзились в мужчину. — Кто? — коротко бросила она. — Слинт разрублен пополам, его заместители кормят мух в Тронном зале. Кто из этого сброда нашел в себе смелость командовать? — Джеслин Байуотер, ваша милость. Капитан Железных ворот. Когда весть о смерти Командующего и его десниц достигла гарнизонов, в городе начался хаос. Большинство капитанов ворот растерялись, а капитан Речных ворот... он погиб на пристани, пытаясь остановить северян. Его закололи вместе с его людьми. Байуотер — единственный, кто не поддался панике. Он объехал казармы, привел к присяге капитанов и выставил патрули. Серсея прищурилась, припоминая это имя. Байуотер. Джеслин Железная Рука. Суровый ветеран, потерявший кисть на стенах Пайка. Он не был лизоблюдом вроде Слинта, не умел льстить и не пах дорогими яствами и вином. Он пах кожей и сталью. «Станнис был прав в одном, — мелькнула в ее голове ядовитая мысль. — Янос Слинт был жирным боровом, который купил свою должность за золото, но не смог купить даже капли уважения своих людей. Этот великан-мясник вырезал гниль в моем гарнизоне, сам того не зная». — Байуотер, — произнесла она вслух, смакуя фамилию. — Раз он смог обуздать эту свору в час позора, значит, он заслуживает право водить её на поводке. Она села ровнее, расправив плечи, и ее голос зазвучал с той ледяной властностью, которая заставляла лордов трепетать. — Передай сиру Джеслину: отныне он — Лорд-командующий Городской стражи Королевской Гавани. Пусть наденет новый плащ и явиться за знаком который ты снимешь с трупа Слинта. Но скажи ему и другое: некомпетентность его предшественника обошлась нам слишком дорого. Золотые плащи должны перестать быть безсильным мясом для северных клинков. Они — опора трона, его щит и клыки. Гвардеец кивнул, лихорадочно запоминая каждое слово. — Вели ему увеличить число стражников вдвое. Пусть берет наемников, мясников, вышибал из трущоб — мне всё равно, лишь бы они умели держать оружие. И пусть гоняет их до кровавых мозолей. С рассвета до заката. Если я еще раз увижу, как Городская стража пятится перед кучкой дикарей в шкурах, я велю Байуотеру отрубить вторую руку, а всех его капитанов развешу вдоль стен. Прошлой слабости я не потерплю. Королевство должно содрогаться от одного вида золотого плаща, а не смеяться над ним. Гвардеец, увидев в глазах королевы блеск, предвещавший бурю, еще раз поклонился и поспешил ретироваться. Он чувствовал облегчение: гнев королевы нашел цель, и эта цель была далеко от его собственной шеи. Серсея проводила его взглядом и снова посмотрела на сына. «Порядок, — подумала она. — Сначала порядок в камнях, потом — месть в поле. Я найду этого великана, Уиллиса. И когда я это сделаю, Джеслин Байуотер покажет тебе, чему научились мои новые псы». Едва за гвардейцем закрылась тяжелая дубовая дверь, как в покои, низко кланяясь и нервно перебирая полы своего бархатного камзола, проскользнул королевский стюард. От его одежды явственно тянуло едкой гарью и влажной золой — запахами, которые теперь надолго поселились в Красном замке. Стюард откашлялся, не смея поднять глаз на королеву, и дрожащим голосом начал свой доклад. — Ваша милость... Тронный зал. Мы сделали всё, что могли, чтобы оценить масштабы разрушений. Серсея отвернулась от стонущего Джоффри и смерила слугу ледяным взглядом, приказывая продолжать. — Дикий огонь оказался безжалостен, — сглотнув, произнес стюард. — Старинные дубовые балки перекрытий, те самые, что помнили еще королей-драконов, выгорели почти полностью. Они обрушились, словно обугленные кости мертвого левиафана. Кровля рухнула вслед за ними. Великолепные цветные витражи... они не выдержали жара. Стекла лопнули и осыпались, теперь оконные проемы зияют пустыми глазницами. Уцелел лишь один великий витраж — тот, что находится на стене прямо за Железным троном. Сам трон, хвала Семерым, не пострадал, лишь покрылся копотью. «Один витраж и куча ржавых мечей, — с горечью подумала Серсея. — Вот и всё, что осталось от символа моей абсолютной власти». — Падающая кровля и каменные блоки пробили полированный пол, — продолжал стюард, заламывая руки. — Мрамор пошел глубокими трещинами, местами образовались провалы. Но я смею доложить, ваша милость, что все трупы уже вынесены и преданы огню во дворе. Пепел выметен, а основные завалы растащены. Внутри теперь пусто... и видно небо. Серсея закрыла глаза, массируя виски кончиками пальцев. Головная боль, пульсирующая за глазами, становилась невыносимой. — Сроки и золото, — холодно отрезала она, обрывая его причитания. — Сколько времени потребуется, чтобы вернуть залу прежний вид, и во сколько это обойдется казне? Стюард побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Он долго переминался с ноги на ногу, словно надеялся, что пол покоев провалится и избавит его от необходимости называть цифру. — Потребуется лучший лес из Королевского леса, миледи. Каменщики, стеклодувы из Мира, чтобы восстановить витражи... Учитывая спешку и объем работ, мастера запросят не менее... пятидесяти тысяч золотых драконов. Серсея резко выдохнула, и её лицо скривилось от гнева. Пятьдесят тысяч драконов! За эти деньги можно было купить, снарядить и содержать целую армию наемников или отстроить боевой флот. Золото Ланнистеров не было бесконечным, а корона и так погрязла в долгах. И всё это из-за одного проклятого конюха, решившего поиграть в пироманта! Она уже открыла рот, чтобы обрушить на стюарда весь свой гнев, приказать ему загнать строителей кнутами и заставить их работать за медяки, но вовремя остановилась. «Власть — это тень на стене, — вспомнила она старую истину. — И эта тень должна быть огромной и устрашающей. Король, принимающий присягу в обгоревших руинах, похож на погорельца, а не на правителя. Лорды Юга и Запада скоро прибудут в столицу, чтобы преклонить колени перед Джоффри. Когда они войдут в этот зал, они должны задыхаться от трепета и величия, а не от запаха горелого дерева и вида разрухи. Они должны видеть силу, а не уязвимость дома Ланнистеров». — Начинайте немедленно, — произнесла Серсея, процедив слова сквозь стиснутые зубы. — Наймите лучших мастеров. Платите им вдвое больше, если они будут работать день и ночь при свете факелов, но чтобы через луну Тронный зал сиял ярче прежнего. Это сердце королевства. Когда мой сын встанет с этого ложа, он будет принимать лордов в зале, достойном льва. Стюард, явно ожидавший, что в него сейчас полетит кубок или чернильница, судорожно выдохнул. — Как прикажете, ваша милость. Всё будет исполнено в точности. Он отвесил низкий, поспешный поклон и почти бегом покинул покои, оставив королеву наедине с планами безжалостной мести. Визгливые крики Джоффри, наконец, стихли, сменившись влажным, прерывистым хрипом. Маковое молоко взяло свое, утянув короля в мутную пучину забытья. Серсея перевела взгляд на кровать и почувствовала, как к горлу снова подступает горячий ком жалости. Сон её сына был тяжелым, беспокойным: он то и дело вздрагивал, скрипел зубами, а его покрытый испариной лоб морщился от боли. Её прекрасный львенок, рожденный править миром, теперь лежал изломанный, окруженный запахом мазей и женной плоти. Она медленно повернула голову к Великому мейстеру. Пицель застыл у изножья кровати, вытирая тряпицей свои дрожащие, покрытые старческими пятнами руки. — Скажи мне правду, Пицель, — голос Серсеи был тихим, но в этой тишине звенела натянутая тетива. — Когда мой сын полностью поправится? Когда он встанет с этого ложа и станет таким же, как прежде? Старик судорожно сглотнул, его дряблый кадык дернулся. Он потупил взор, не смея встретиться с глазами королевы. — Ваша милость... пути исцеления извилисты, и всё в руках Семерых, — забормотал он своим дребезжащим, скрипучим голосом. — Раны от дикого огня коварны, а железо Трона было старым и ржавым. Мы делаем всё возможное, прикладываем лучшие припарки, но... — Довольно пустых словес! — рявкнула Серсея, подавшись вперед. — Я задала прямой вопрос. Не смей прятаться за Семерыми, когда говоришь со мной! Пицель съежился, словно от удара хлыстом. Звон его многочисленных мейстерских цепей выдал его дрожь. — Он... он может не стать прежним, моя королева, — выдавил старик, бледнея. — Раны на спине сильно воспалены, металл занес в кровь порчу, я возможно буду вынужден выжечь очаг заражения коленным железом. А ожог на ноге затронул не только кожу, но и мышцы. Даже когда плоть зарубцуется, шрамы стянут ногу. Его милость, вероятно... будет испытывать боли. Возможно, до конца своих дней. У Серсеи перехватило дыхание. Её сын — калека? Хромой, корчащийся от боли король на троне, требующем абсолютной силы? Она вцепилась в резные подлокотники кресла с такой силой, что ногти побелели. Ярость огненной волной ударила в голову, но Серсея заставила себя сделать глубокий вдох. Усилием воли она загнала гнев обратно, в самые темные глубины души. Был еще один вопрос — самый страшный, от ответа на который зависело будущее её дома. — А его мужское естество? — голос королевы упал до ледяного шепота. — Пламя коснулось его чресел? Пицель сжался так сильно, будто ожидал, что сейчас ему отрубят голову прямо здесь, у кровати короля. — Великая Матерь была к нам милостива... по большей части, — начал он, тщательно и с опаской подбирая каждое слово. — Пламя не поглотило его полностью. Но... мешочек с королевским семенем и правая сторона... ствола... они подверглись воздействию высоких температур. Там глубокие волдыри. Ожоги тяжелые, ваша милость. Лицо Серсеи исказила гримаса неконтролируемого гнева. Она закрыла глаза, представляя этот изумрудный ад, пожирающий наследие её семьи. — Сможет ли он... — она сделала паузу, чтобы голос не сорвался на крик, — сможет ли мой сын поместить семя в лоно своей будущей жены? Сможет ли он зачать наследника?! — Это... это ведомо лишь богам, миледи! — пискнул Пицель, склоняясь еще ниже. — Нам придется уповать на их милость. Когда раны заживут, и боль утихнет... его милости придется предпринять попытки. Только тогда мы узнаем наверняка. Серсея молчала несколько долгих мгновений. В тишине комнаты слышалось лишь тяжелое дыхание Джоффри и нервное посапывание мейстера. — Следи за ним, — наконец чеканя каждое слово, приказала она. — Днем и ночью. Если он умрет от лихорадки, я лично скормлю твои внутренности собакам. Мои распоряжения по городу отправлены? — Д-да, ваша милость. Мои помощники уже всё разослали. — Тогда бери пергамент и перо. Живо. Мне нужно написать отцу. Старик суетливо закивал, шаркая ногами к небольшому письменному столику в углу покоев. Серсея с растущим раздражением наблюдала за ним. «Какой же он невыносимо медлительный, — с презрением думала она, глядя, как Пицель дрожащими пальцами расправляет лист пергамента, как долго ищет нужный нож, чтобы очинить перо, как неуклюже макает его в чернильницу, едва не капнув на стол. — Жалкая, иссохшая развалина. Его время прошло. И время Роберта прошло. Мне нужен человек, способный и верный, а не этот мешок со старыми костями. Мне нужен лев. Мне нужен отец». Пицель, наконец, занес перо над листом и вопросительно взглянул на королеву. Серсея выпрямила спину, ее лицо превратилось в непроницаемую маску из холодного мрамора. — Пиши, — приказала она. — Тайвину Ланнистеру, Верховному лорду Западных земель, Хранителю Запада и Щиту Ланниспорта. С сердцем, полным праведного негодования и ярости, я спешу сообщить вам о кровавых событиях, случившихся с момента моего последнего письма о смерти Роберта... Комментарий автора: Позже через пару глав будут Сцена с Бариснаном Селми, Сцена с Варисом и Сцена с Псом.