Отпускаю грехи твои

      - Тебе страшно? – женщина в обычной домашней одежде сидит напротив Энакина. У неё приятное круглое лицо, и оно совсем не накрашенное. Энакин отмечает, что ему нравится смотреть на её темные волосы в хвостике. И нравится то, что глаза у нее совсем чёрные, не похожие на глаза Квай-Гона.       - Всё в порядке, - Энакин повторяет эту фразу в пятый или седьмой раз, он точно не помнит. Но это его уже точно раздражает. Какой бы красивой эта женщина не была, как бы мягко не говорила, она совсем глупая.       - Ты что-то скрываешь от меня? – ну вот, глупая. Зачем ему говорить ей, что он скрывает, если это секрет?       - Нет, всё в порядке, - снова.       - Эни, скажи, пожалуйста, что не так? – включается в разговор встревоженный голос Квай-Гона. Сам он сидит совсем рядом, рукав кофты Энакина едва касается ткани его брюк.

***

      Ни в какую командировку Квай-Гон, конечно же, не поехал. В тот же день он вызвал скорую, но Энакин пришел в себя быстрее, чем она приехала. Квай-Гон тряс его, спрашивал, что случилось, где у него болит, но мальчик не слышал и не видел ничего, кроме дрожания его голоса – того ужасного дрожания – и блестящей капли в уголке бледно-голубого глаза Квай-Гона, которая так и не упала вниз.       Энакин не осознавал, что именно случилось, до тех пор, пока не явилась скорая. Две женщины, врачи скорой, задавали ему кучу вопросов, меряли его пульс и давление. Давали ему держать градусник и выпить какую-то таблетку. В конце концов они сказали, что с Энакином все в порядке. И тогда Квай-Гон на них накричал. Энакин никогда не слышал, чтоб он кричал, но тогда он набросился на двоих врачей скорой так яростно, будто бы эти женщины были его врагами. Он схватил одну из них за воротник халата и крикнул в лицо:       - Он задыхался! – Энакин видел, как кулак, в котором был зажат халат врача, дрожал. Это то, до чего он довел Квай-Гона. Он снова сделал это, но теперь хуже, даже хуже кофе и горячего шоколада. – Он задыхался у меня на руках, а потом потерял сознание! Он же… Мог умереть!       Врач выглядела испуганной, она подняла ладони в беззащитном жесте. Ее коллега оттеснила Квай-Гона, и раздраженно бросила:       - Держите себя в руках, мистер Джинн. Мы среагировали на вызов, явились молниеносно, меньше десяти минут. Люди умирают за это время, а ваш мальчик в полном порядке.       Слова врача отрезвили Квай-Гона. Он бросил взгляд на кровать, где в совершенном порядке сидел Энакин – в одних трусах, взволнованно смотрящий на него в ответ, но с ним было все хорошо. Квай-Гон выдохнул и прикрыл глаза рукой. Он выглядел ужасно уставшим.       - Простите. Конечно, он в порядке, я перенервничал и… Спасибо, вы сделали все, что нужно было.       Врачи понимающе кивнули и переглянулись между собой.       - Ничего страшного, мистер Джинн, - та женщина, которую он только что хватал за ворот халата, осторожно положила ему руку на плечо. Квай-Гон отнял руку от глаз и их с врачом взгляды встретились. В глазах Квай-Гона снова стояли слезы. – Я понимаю вас, у меня у самой ребёнок. Я бы тоже нервничала, будь с моим мальчиком что-то не так. У вас все будет хорошо, у вас уже все хорошо, на самом деле. Но сводите мальчика в больницу.       Она ещё раз улыбнулась Квай-Гону и ушла следом за своей коллегой.       Энакина на следующий понедельник таскали по врачам. Всё воскресенье он был под круглосуточным бдением, из-за этого у мальчика появилась еще одна проблема – он не мог использовать пластыри Оби-Вана. В тот день, когда он упал без сознания, его спас случай – он банально забыл наклеить пластырь с утра.       Энакин был, наверное, в кабинете у всех врачей в больнице: у него брали кровь (пару раз, но он ни разу не плакал), его лёгкие слушали каким-то холодным аппаратом, его клали на кушетку и крепили кучу присасывающихся приспособлений чтоб узнать, всё ли в порядке с его сердцем, и еще много манипуляций, которые он стойко перенес.       Закончилось все в кабинете у психиатра. Этого врача Энакин запомнил хорошо. Тучный дядька смотрел на него так, будто знал все, что от него скрывают.       - Это гипервентиляционный синдром, - умно протянул он, смотря на Квай-Гона. – Он тревожится, это вызывает панику. Конечно же, только этого мало для подобного, с этим еще стоит разобраться.       Он листал результаты всего того, через что прошел сегодня Энакин, и кивал головой сам себе.       - У тебя нет астмы, - говорил врач, но на Энакина всё ещё не смотрел, будто бы его здесь и вовсе не было. – Может, он был свидетелем приступа астмы?       Квай Гон взглянул на мальчика.       - Эни?       - Нет. Я даже не знаю, что это.       Потом он спрашивал, видел ли Энакин, как кого-то душили или может его самого душили, но тот мотал головой. Он и правда никогда такого не видел.       - Вам нужно к психологу, это их проблема, мне тут лечить нечего, - в конце концов произнёс он, и вот Энакин и Квай Гон попали к этой приятной женщине.       - Какие сны ты видишь? – снова глупый вопрос.       - Никакие, - а вот тут Энакин говорил правду. Он засыпал и просыпался без сновидений сколько себя помнил. Закрывал глаза вечером и открывал их утром.       Приятная женщина что-то чиркала в своем блокноте, а потом обратилась Квай-Гону.       - Пусть Энакин приходит ко мне после школы. Думаю, он может приходить в следующий раз без Вас, мистер Джинн.       - Я… Конечно, - он встрепенулся, будто не сразу понял, о чем она говорит. – Эни самостоятельный мальчик.       Квай-Гон часто касался пальцами лба и выглядел растерянным. Это то, до чего Энакин довёл его. Сперва он стал причиной его проблем на работе: вчера Квай-Гон долго объяснял кому-то по телефону, что Энакин заболел и что он не может оставить его одного, что в командировку придется отправить кого-то другого. Квай-Гон старался говорить так, чтоб Энакин ничего не слышал, но он слышал достаточно.       Потом Квай-Гон отпросился с работы на день, потому что больничный на такого большого ребенка никто не даст, и хоть он разговаривал с начальством в другой комнате, Энакин слышал, с каким трудом у него это вышло. Было противно от самого себя, ведь он снова создает огромные проблемы самому дорогому человеку.       Вечером Энакин наклеил пластырь, но даже через два часа то ужасное желание курить никуда не делось.

***

      В понедельник Оби Ван завершал подготовку к выставке. Он выбрал пустой класс, разложил стопки работ и принялся разбирать те, которые еще не успел. Немного позже он обклеит и подпишет их. Больше всего рисунков, конечно же, было из его классов, и он этим ужасно гордился. Особенно рисунками Падме, которым все-таки будет выделено отдельное место. Бену немного стыдно за то, что целых пару месяцев он учил такой талант – и не замечал его. Саму Падме Бен привлек к подготовке, и хоть от назначенного им времени прошло уже сорок минут, он знал, что девочка придет.       Едва он подумал об этом, в дверь постучались.       - Да, входи, Падме.       Девочка осторожно закрыла за собой дверь. Она выглядела запыхавшейся и взволнованной.       - Здравствуйте. Простите, я задержалась – совсем не слежу за временем.       Оби Ван был уверен, что она врет ему, но не подал виду. Уж слишком Падме была заинтересована этой выставкой, чтоб просто позабыть о времени. Она прятала от него взгляд и старалась занять руки чем-либо: воротником формы, лямкой рюкзака. Девочка прятала от него свое волнение - и Бен решил не лезть. Пока что.       - Ничего страшного, я пока сам справлялся, - он добродушно улыбнулся ей, чтоб успокоить, показать, что ей тут не о чем волноваться. – Я пока тут пересматриваю оставшиеся работы, а там стопка уже отобранных, - он махнул рукой в сторону парт, а сам подошел к кипе работ на учительском столе, - их обклей и подпиши. На обратной стороне работы подписанные, но ты напиши красиво спереди, на паспарту.       Падме кивнула. Оби Ван услышал, как она бросила рюкзак на пол у стены, а потом характерный звук разрезания бумаги – девочка разрезала бумагу на полоски для паспарту.       - Учитель? – обратилась Падме через некоторое время.       - Да?       - Вы не видели случайно сегодня Энакина?       Что? Бен встрепенулся, он ведь и правда нее видел сегодня мальчика. Конечно, они не договаривались о встрече, но раньше его можно было мельком увидеть в столовой, в коридоре, в раздевалке… Нет, он просто себя накручивает.       - Нет. Зачем он тебе? – Бен продолжил работать. Уже не так быстро и бодро, его мысли были слишком загружены раздумьями о том, чем же таким может быть занят Энакин, что не пришел в школу.       Падме слишком долго молчала, и Бен посмотрел на нее вопросительно. Поймав его взгляд, девочка резко опустила взгляд.       - Я… Энакин потерял йо-йо, я искала его весь день, хотела отдать. Наверное, его сегодня нет в школе, - и вдруг отмахнулась, - Не страшно, позже отдам, - и полностью погрузилась в работу.       Бен промедлил некоторое время, ожидая, что Падме скажет ему что-то; в любом случае, казалось, что она еще колеблится и хочет то ли еще что-то спросить, то ли еще что-то добавить, но спустя целую минуту он не услышал от неё ни звука. И отвернулся к работе.       За этой всей суетой Оби Ван не сразу заметил, что время всё идёт и идёт, а он до сих пор держится. Сначала он и правда «держался», ругая себя за желание курить, сжимая до скрипов кулаки. Бен пару раз резко отвечал ученикам, злился и очень много ел, стараясь заполнить те пробелы во времени, которые раньше были заняты курением. Сейчас он понемногу начинает учиться жить без сигарет. Их меньше хочется, о них меньше думается и вспоминается.       Бен проанализировал последние события и пришёл к выводу, что на самом деле ему помогает забота и ответственность за Энакина («Если я не могу сам этого сделать, как я могу требовать этого от ребёнка?»). Было немного неприятно от осознания, что он по сути воспользовался ситуацией Энакина для решения своей проблемы, но тут же успокаивал себя. Он теперь может качественней помочь ему, ведь сам Бен поборол (ну, почти) эту привычку.       Помочь же Энакину справиться с этим Оби Ван считал недостаточным. Оставался ещё человек, тот подлый мерзавец, который покупал эти сигареты. Энакин ни в коем случае не может покупать их сам, сигареты дорогие (ох, Бен узнает марку только по запаху) и качественные, их точно покупает только взрослый. Сам Бен помнит себя, когда только начинал, он совсем в этом всём не разбирался, покупал что подешевле из того, что продают в ларьках, где с легкостью можно наплести что-то про брата или отца.       Бен разобрал все рисунки и окинул взглядом стопку отобранных работ.       - Спасибо, Падме, я дальше сам все сделаю. Ты хорошо потрудилась, не смею тебя больше задерживать, - он улыбнулся ей, повернувшись к Падме.       Она уже было уходила, когда, переминаясь с ноги на ногу и уводя взгляд, решилась попросить Бена об услуге.       - Учитель, не говорите Энакину, что я искала его. Я хочу сделать сюрприз, когда верну игрушку.       Оби-Ван кивнул. Конечно же, он ничего не скажет. Возможно, в другом случае он бы умилился, прознав о том, что у его любимых учеников появился кто-то, кто им нравится, но сейчас его мысли были полностью забиты маленьким мальчиком, который стал зависим, и человеком, который сделал его таким. Волна ярости подымалась в груди Оби-Вана каждый раз, когда он думал об этом человеке.       Все выходные Энакин должен был использовать пластыри. По собственному опыту Бен помнил, что они действительно снижают желание курить, и с двух пачек в день он тогда перешел на одну. Полностью курить не перестал, но считал, что у него и без этого прогресс. Бен очень надеялся, что Энакин и вовсе перестал курить, но из того же собственного опыта помнил, что после пластырей всё снова возвращается в прежнее русло.       И вот сегодня его нет в школе. Оби-Ван не знает, волноваться ли ему. Дети часто прогуливают школу, это неправильно, но нормально, и всё равно отчего-то кажется, что Энакин не из таких детей. Он похож на любимого и холеного ребёнка, который случайно попал в очень плохую ситуацию. Оби-Ван боится, что с Энакином могло что-то случиться, но ни телефона, ни адреса он не знал. Оставалось лишь ждать, когда Энакин снова придёт в школу.       Оби-Ван очень боится, что Энакин снова закурит. Конечно же, даже если он сделает это, Оби-Ван продолжит помогать ему, но тогда придется пойти на крайние меры вроде слежки за ним каждую минуту в школе. И конечно же, тогда он расскажет родителям. Пусть Энакина накажут, отругают, но это будет правильным решением. Потом он, когда вырастет, поймёт, как сильно Бен помог этим, а сейчас сможет обижаться, сколько хочет. Он и так сделал огромную поблажку, разрешив ему тогда докурить и не рассказав всё с самого начала.       Возможно, позже Бен посоветуется с директором. Директор – мистер Палпатин – хороший человек и он так же относится к детям с самым настоящим трепетом. Бен не скажет, о ком именно будет говорить, конечно же, это же не педагогично, но словами вроде «сын друга моего друга» имеет проблему с курением в таком юном возрасте, он объяснит положение вещей. Мистер Палпатин очень опытный педагог и с легкостью подбирает нужный ключик к каждой маленькой душе; Бен уверен, это сработает даже с таким сложным мальчиком, как Энакин.       За раздумьями Бен не заметил, что просто стоит, опершись руками о парту, и ничего не делает. Хотя работы многовато, даже учитывая, что Падме сильно помогла ему – нарезала бумагу для паспарту. Бен тяжело вздохнул и вернулся к работе.

***

      В час ночи Энакин не спал. Он знал, что завтра ему в школу и он не успеет выспаться, но уснуть никак не мог. Он вертелся на кровати, пару раз ходил на кухню попить воды (каждый раз Квай-Гон встречал его там уставшим и взволнованным взглядом, когда отрывался от бумаг, чтоб посмотреть на него и спросить, всё ли в порядке), но сон так и не приходил. Энакин сел на кровати.       Сигарет у него осталось мало. Он решил выкинуть и те (кроме одной, последней), и уже представлял, как будет удивлён Он, когда узнает, что Энакин больше не составит Ему компанию и вообще сигареты ему не нужны. Ничего, Он поймёт. Может, даже похвалит. Эта мысль приятно согрела. Получить похвалу от него будет даже приятно; возможно, так же приятно, как от Квай-Гона.       Спустя пару минут на Энакина начал накатывать сон, но он с ужасом обнаружил, что на самом деле ему страшно ложиться. Последние два раза после сна ему было плохо, он задыхался и, казалось, умирал. Энакин помотал головой, чтоб отогнать сон.       - Эни? – тонкий женский голос из-за двери. Он уже слышал его раньше. Он спрыгнул с кровати, подошел к закрытой двери, осторожно приоткрыл её, чтоб было видно только через щелочку. Было видно только много света.       - Эни, пожалуйста, - он зовет ещё раз. Если прошлый раз это был нежный зов, в этот раз это звучит более жалостно и беззащитно. Женщина тихо всхлипнула. Энакин пытается всмотреться в этот свет, разглядеть женщину или хотя бы просто увидеть её, но ничего не получается.       Вдруг по его позвоночнику иглами проходится осознание. Он стоит у двери, видит только полоску света. За его спиной темно, и если он сейчас обернется… Энакин зажмурил глаза. Нет, не оборачиваться; пока он не сделает это, он не услышит крика, не почувствует затхлость воздуха.       - Энакин, - тихо, сорванным шепотом с той стороны. Нельзя оборачиваться.       Глухой стук. Кажется, она стукнулась спиной о стену.       - Он там, не делай этого, - снова она, уже почти с плачем. – Он всё видит, пожалуйста.       Несколько длинных секунд он не слышит её голоса, слышит только хрипы, а затем она делает это. Энакин не оборачивался, но она кричит, кричит так надрывно и ужасно, что слышать это уже невозможно. Энакин отворачивается, и там его знакомо встречает черное ничто, жара и затхлый воздух.       Энакин снова задыхается, он думает, что в этот раз действительно всё; он сжимает горло руками, пытаясь ухватится за то, что ему мешает, но под пальцами нет ничего, кроме его собственной шеи. От отчаянья он плачет, горячие слёзы капают вниз, на его колени, на пол, и чувствует, что теряет сознание.       И просыпается. Заплаканный, с натёртой руками шеей, но живой. Ему всё еще хочется дышать, но он вспоминает то единственное, что ему помогало – перестать дышать вовсе. Пара минут и всё проходит.       - Не плакать, - он говорит себе, больше прося, чем приказывая. – Я не буду плакать.       Самовнушение помогает, Энакин успокаивается полностью. Он больше не нервничает, только чувствует, как на него накатывает отчаянье, а за ним – усталость. Энакин знает, где лежат сигареты, и не может дождаться момента, когда сможет выкурить последнюю. Не потому, что он ужасно хочет этого или у него та же непреодолимая ярость как в первые дни без курения. Нет, ему хочется снова вернуться к тому ощущению пустоты вокруг себя и дыма – внутри. Потому что это всё уже невыносимо.

***

      Утром Квай-Гон (уставший и заспанный) заглянул в комнату Энакина, чтоб разбудить того, и замер на пороге. Энакин уже был одет, выглядел умывшимся, но таким же уставшим. Он так и не смог уснуть после того, как проснулся от нехватки воздуха, ему попросту было страшно испытать это снова.       - Всё хорошо? – осторожно спросил он.       «Я думаю, мне что-то снится каждый раз, Квай-Гон»       «Мне кажется, я знаю, почему я так дышу»       «Похоже, я всё-таки видел приступ астмы»       - Да, всё в порядке.       Всю дорогу от дома до школы они молчали, перебросившись лишь парой фраз ещё за завтраком. Энакин молчал, потому что он думал. С тех пор как он проснулся, он обдумывал, что произошло ночью и почему. Времени было много, но ни к какому выводу Энакин не пришёл. А почему молчал Квай-Гон он не знал.       После школы Энакин должен был пойти к психологу. А пока ему срочно нужно выкурить последнюю сигарету. И будет ли спортзал открыт или закрыт – не важно, Энакин знает, что он будет делать. Энакин пойдёт к Нему.