Отпускаю грехи твои

      — Я правда не знаю, как ты сюда попал, — Оуэн не решается обнять горько рыдающего мальчика перед ним. Его маленький брат, о котором он всегда знал, но которого решился увидеть только сейчас. Сидит возле него на скамейке и плачет, а Оуэн никогда не умел утешать детей. — Я много спрашивал маму и папу о тебе.       Бен вытирает слёзы рукавом кофты, но те всё равно бегут вниз по его щекам крупными каплями. Всю свою жизнь он провёл в детском доме, когда его такой большой брат жил в семье, с любящими родителями, в настоящем доме. Чувство злости, несправедливости и всеобъемлющей жалости к самому себе затапливало его, погружало с головой в этот вязкий омут отчаяния.       — Ты спрашивал, но никогда не навещал, — всхлип за всхлипом. Бену тринадцать, он уже большой мальчик и плакать — стыдно, но он ничего не может с этим сделать.       — Я… У меня работа. И жена.       Верно. У Оуэна есть своя собственная семья, наверное, у него тоже будут дети. Счастливые, не такие, как Бен.       — Прости меня, Оби-Ван, теперь…       — Я Бен, — рыкает он. Он придумал это имя давно, чтоб полностью отречься от того нелюбимого ребенка, которого бросили, и жить по-другому. Оби-Вана не любили, Оби-Вана бросили, а Бена не бросали никогда. У него много друзей и вообще не было никогда никакой семьи, которая могла бы его обидеть.       По лицу Оуэна пробегает тень недоумения, но уже через мгновение он кивает, соглашаясь.       — Хорошо. Прости, Бен. Я виноват. Но я хочу навещать тебя, может, опекать. Я хочу, чтоб мы снова стали семьей.       — Снова?! — в момент вспыхивает заплаканный Бен. — Я тебя даже не помню! Убирайся!       Он сильно трет лицо рукавом, стремясь убрать следы слёз и своего горя, а потом вскакивает со скамейки и уходит прочь.

***

      С того дня Энакин пытается вспоминать, и чем больше ему удается, тем меньше он понимает. Он помнит, как засыпал на тесной кровати, где им обоим никак не хватало места, жался к небольшому тёплому телу. Это не кровать Энакина, это не Квай-Гон. Он вспоминает, как учился играть йо-йо, но никак не мог вспомнить, кто именно его учил. Мама? Но куда она пропала? Почему она бросила его?       Он чувствует себя плохим сыном. Наверное, она узнала, что он курит, и оставила его, или… Энакин не знает, что «или». Может, он учился плохо (на самом деле Энакин не помнит, ходил ли он тогда в школу или нет). Может, он был непослушным сыном. Он лежал на кровати и придумывал всё больше «может».       Энакин, конечно же, помнил маму, но ему казалось, будто бы с каждым днём его память угасала. Становилась блеклой и выцветшей, забирала с собой образы и ощущения, оставляя что-то такое после себя, что Энакин не мог уловить. Какой была мама? Как он выглядела? Были ли у нее желтые волосы, как у Энакина, или черные, как у… Падме? А какие глаза у нее были? Чем они занимались?       Как ее звали?       Он ничего не помнит. Абсолютно. Огромная часть его маленькой жизни куда-то ускользала от него, а он совсем ничего не может с этим сделать.       Энакин еще ходит в школу, ходит к психологу, ходит к Шиву. Ходит в школьный кружок по рисованию, но не для рисования, просто чтоб посидеть там рядом с Падме. Она дает ему блокнот, в котором сама не рисует, и Энакин всё занятие что-то чиркает в нём ручкой. С Падме спокойно, она что-то рисует красками на большом куске бумаги, но Энакин не смотрит на рисунок, только на неё.       Ещё Энакин ходит курить. Каждый день. Он такой плохой ребёнок, что одним вечером курит прямо у себя в комнате, ночью, зажатый в четырёх стенах своим безумным желанием сделать затяжку. Он курит в форточку и ненавидит себя. Плохой ребёнок, сын, друг. Узнай Падме, она, наверное, и общаться с ним перестанет.       Узнай мама…       Воспоминания о ней уходят так быстро, что теперь Энакин не уверен, была ли она. Вся его память — Квай-Гон. Собирает его в школу. Ругается за драку. Сидит у кровати, пока Энакин болеет. Чинит его велосипед и говорит, что ему не место с большими мальчиками. Только Квай-Гон.       — Эни? О чём думаешь?       — А? — Энакин вздрагивает от неожиданности. Видимо, он всё это время сидел на кровати в одних трусах и смотрел в пол. Квай-Гон заглянул к нему, бодрый и весёлый с самого утра в выходной. Что-то тут не так. Ещё ничего не случилось, но сердце пропускает пару ударов, перед тем, как затрепыхаться в его груди.       Квай-Гон, видимо, замечает его состояние. Кровать прогибается под его весом. Он садится совсем близко.       — Можно я тебя обниму? — спрашивает он Энакина.       Энакин не успевает ответить. Квай-Гон сгребает его в свои огромные объятия, и Энакину не видно ничего, кроме серой домашней футболки на груди Квай-Гона. Его тяжелая рука перебирает волосы на затылке Энакина, сердце ритмично толкает ребра прямо под щекой Энакина.       — Эни, я спрошу тебя о чем-то. Правильного ответа нет, неправильного тоже. Я уважаю твои секреты, но… какой-то из них причиняет тебе вред. Скажи мне, пожалуйста, что ты прячешь?       Квай-Гон не повторял свою просьбу. Не настаивал. Не прекращал поглаживать его затылок. Энакин молчал всего минуту, но самому ему казалось, что он постарел за это время. Его грудь стянуло знакомым ощущением, он чувствовал, что ЭТО приближается. Вдох. Мало воздуха. Вдох. Всё еще мало. Он должен прекратить это до того, как Квай-Гон заметит. Энакину кажется, что он сейчас задохнется, воздуха и так не хватает, а он еще и задерживает дыхание. В груди жжется, но следующий вдох приносит облегчение. Прошло.       — Прости меня, — шепчет Энакин в футболку. — Я ничего не знаю. Ничего не помню. Я сделал что-то плохое?       В глаза Квай-Гону смотреть невозможно, он и не смотрит. Он лжет так, как не лгал ещё никогда, в открытую, в ответ на прямой вопрос. Ещё и Квай-Гону. «Трус и лжец, таких ещё поискать, » — сам себе говорит Энакин.       Они никогда об этом раньше не заикались, поэтому следующие слова ошпаривают Энакина кипятком до самых ног.       — Мы живем вместе так давно, да? — тяжелая ладонь гладит макушку, — Куда тогда ушла твоя мама?       Минута.       Две.       Целую вечность Энакин пытался услышать что-то, кроме шума крови в ушах. Тугой стук чужого сердца знакомо успокаивал, словно мелодия из далекого прошлого, которую уже не помнишь, но которая отдает приятным чувством того, что ты дома.       — Я не знаю, — у него странное ощущение, только мгновение назад ему казалось невозможным сдержать слёзы и приступ удушения, но сейчас ему так спокойно, — Я ничего не помню. Я даже не помню, как она выглядела. Ты знал её?       Квай-Гон записан в свидетельстве о рождении отцом. Шми сама так сделала, он узнал лишь когда в тот день взял ребенка с собой. Ему хочется сказать, что да, я знал её, пару раз даже очень хорошо знал. Знал, где она живет. Знал, что у неё был Энакин.       Но Энакин тут не единственный лжец.       Он не решается сказать это вслух, просто отрицательно мотает головой.       — Я… — у мальчика перехватывает дыхание. Минута выжидания, и все в норме, — Кажется, я иногда вижу что-то во сне, но когда просыпаюсь, то уже ничего не помню.       Пока Энакин в его руках, теплый, жмётся поближе к нему, Квай-Гон и сам пытается вспомнить всё, что он вообще помнил о Шми.       Она, наверное, всегда и жила там, в той маленькой квартирке в паре остановок от факультета Квай-Гона, работала на кухне в их столовой. Готовила вкусно, носила скромные вещи, была приличной девочкой в общем. Квай-Гон уже даже не помнит, что именно в ней нашёл, но он точно помнит, как без памяти влюбился в неё, такую весёлую и простую. Правда, позже её простота их и погубила — Квай-Гон думал о карьере и загранице, Шми хотела семью. И в конце концов они решили расстаться. Когда через месяц Квай-Гон опомнился и понял, что любит её достаточно сильно, чтоб работать и заботиться о семье, то было уже поздно. Шми нашла себе ухажера. То там, то тут от общих знакомых он слышал, что тот старый и странный, и что никто его не видел, только слышал от самой Шми.       Энакин в его руках вдруг потяжелел и расслабился. Уснул. Квай-Гон поудобнее сел на кровати и позволил мальчику спать в своих объятиях. Отпускать его не хотелось. Он выглядел таким мирным, таким беззаботным, ужасно маленьким, по сравнению с самим Квай-Гоном. Одновременно с этим он видел, как вытянулся мальчик за последний год. Он растёт быстро, слишком быстро, и совсем скоро перестанет быть маленьким мальчиком.       «Может, стоит перестать относиться к нему, как к младенцу?» — проскакивает странная мысль, но тут же тает, растворяется в воспоминаниях о Шми. Вспомнить о ней что-то ещё не получается. Он и не знал больше ничего. Ни о её друзьях, ни о родителях, ни о том, откуда она родом. Гвай-Гон пытается вспомнить больше, но Энакин в его объятиях такой теплый, что веки у Квай-Гона тоже тяжелеют. Он ложится на подушки, и под сопение под ухом окончательно засыпает.

***

      Йо-йо бежит вниз по нитке, так же, как у Энакина, делает жалкий рывок внизу и замирает.       — Тупая игрушка, — фыркает Падме и возвращает вещь в карман школьных брюк. Она потратила несколько дней, чтоб научиться, и уметь, как Энакин, но всё, чего она достигла — это плавное падение, а не обычное. Просто прекрасно.       — Он точно не за неделю научился.       Падме поворачивает голову. Учитель держит несколько папок в руках и одновременно что-то листает в телефоне.       — Выглядите уставшим.       Оби-Ван приподнимает бровь, но от телефона не отвлекается.       — Весь в работе.       Падме молчит. Её перемена не резиновая, настроение плохое, а учитель нагло влез в её отдых и непонятно чего хочет. Вдруг он прячет телефон в карман и обращает внимание на Падме.       — Нам нужно поговорить.       — А я не хочу на математику.       Оби-Ван закатывает глаза.       — Когда я видел тебя в последний раз, ты была очень хорошей девочкой.       — У меня просто плохое настроение.       Оби-Ван звонит Винду и убеждает его, что Падме и только Падме срочно нужна ему по очень художественному делу, и без неё он сам не справится. Винду возмущается несколько минут, но Оби-Ван имел достаточный кредит доверия, чтоб Винду поверил ему.       В кабинете Оби-Вана всё ещё куча стопок с рисунками, но он приглашает Падме за стол.       — Как давно он курит? — вдруг спрашивает Оби-Ван.       Падме не выглядит растерянной или шокированной.       — Я не… — она едва начинает отрицать, когда Бен машет рукой в раздраженном жесте.       — Точно знаешь. Я пересматривал все твои альбомы, рисунки, и вообще всё, что ты принесла. Я уверен, ты даже знаешь, что он ел в прошлую пятницу на обед.       От дерзкой Падме с испорченным настроением в миг не остается ничего. Её щеки вдруг предательски заливает красным. Её взгляд упирается в пол.       — Прости, — вздыхает Бен, — но ему нужна помощь. И я пытаюсь ему помочь. Ты тоже хочешь ему помочь, я знаю. Я никому не скажу.       Падме молчит ещё несколько минут. Ей сложно, Бен понимает, поэтому дает ей время.       — Я… Он курит с того времени, как пришёл в школу. Всё время. Мы не учились в одной начальной школе, но с самого первого его дня здесь он курил. Сначала в туалете, потом его чуть не поймали. Одновременно с ним в туалете был ещё и старшеклассник, и учителя тогда даже не подумали, что это может быть Энакин.       — Мальчик пострадал?       — Нет, все подумали, что это был старшеклассник.       Бен закатил глаза.       — Я имею ввиду старшеклассник.       — Понятия не имею. Даже не знаю, как его звали.       Эту сторону Падме Бен заметил очень поздно, как он думает. В тот день Падме ушла, и Бен решил пересмотреть вообще все её рисунки, которые она принесла. Однажды малозаметный Энакин привлёк его внимание в толпе школьников. Когда Бен пересмотрел всё, что принесла Падме, он ужаснулся. Внешнего сходства было очень мало, но дурацкое сочетание носков и кроссовок выдавало его.       Энакин со взрослым мужчиной в парке. Энакин в окружении взрослых мальчиков катается на велосипеде. Энакин выигрывает большую гонку. Энакин ест бургер на полу спортзала, спит на уроке, играет йо-йо в раздевалке. Неприметный, среди кучи детей, он — неизменно главный, но так хорошо замаскированный персонаж. Если бы Бен обратил внимание на Падме раньше на несколько месяцев, он, возможно, смог бы пресечь привычку Энакина на корню.       Щёки Падме всё ещё горели. Она смотрела куда угодно, лишь бы не на Бена. Ей стыдно. Бен тяжело выдыхает.       — Я никому не скажу.       Падме поджимает губы, но заметно расслабляется.       — Спасибо, — выдавливает она из себя. Ей трудно признавать что-то подобное, ещё сложнее осознавать, что свидетелем её слабости становится кто-то посторонний.       Оби-Ван думает, что отпускать её сейчас будет ещё одной его ошибкой. Он обходит стол и садится рядом с ней за парту.       — Тебе нечего стыдиться на самом деле.       По лицу Падме пробегает тень раздражения. Она отворачивает покрасневшее лицо в противоположную сторону от Оби-Вана.       — Ты не должна кому-либо говорить о чём-либо. И я прошу прощения, что воспользовался твоим доверием, если можно так сказать. Но Энакин — очень хороший мальчик, и в том, что он нравится кому бы то ни было, нет ничего странного или постыдного.       — У девочек из моего класса если и есть парни, то они из девятого класса как минимум.       Оби-Ван хочет закатить глаза, но это точно не сделает ситуацию лучше.       — Не девочкам из твоего класса решать, кто и кому должен нравиться. Возможно, тебе действительно не нужно выставлять что-то личное на показ, но и стыдить себя тебе не за что. Это нормально. И я обещаю, я никому не расскажу. Даже твоим родителям, — опомнившись, Оби-Ван сразу исправляет себя: — Особенно твоим родителям. Если хочешь, я отберу все работы с Энакином, и ни одна из них не попадет на выставку. Они все прекрасны, но если тебе так станет легче…       — Да, — вдруг оживилась Падме. Она резко развернулась лицом к учителю, — Пожалуйста, не показывайте никому. Я больше не хочу.       Оби-Ван кивнул.       — Хорошо. Надеюсь, ты услышала меня. Ещё раз прости, я был вынужден поговорить с тобой об этом только потому, что Энакину очень нужна помощь.       Но по лицу Падме видно, что она его уже не особо слушает. Бену страшно, что случайным вскрытием секрета он сделал что-то плохое. Но что ещё ему оставалось?       — Ты всегда можешь поговорить со мной, — ещё раз повторяет он, пока Падме поднимается со своего стула. Она ничего не отвечает ему, только уходит из кабинета.       Уже у двери она останавливается, шарит по карманам.       — Отдайте это ему, — она вытаскивает из кармана синее йо-йо и оставляет его на ближайшей парте, — только не говорите, что это я нашла.       И уходит.       Бен молится всем богам, чтоб его открытие не наделало больше вреда, чем пользы.

***

      У Энакина большие синие глаза. У Квай-Гона тоже. Энакин блондин. У Квай-Гона волосы намного темнее, но когда он был его возраста, то был почти блондином. Правда, на носу у Энакина есть бледные веснушки, но ни у него самого, ни у Шми веснушек не было.       «Не все же дети — копии своих родителей, — думает Квай-Гон, — в некоторых семьях дети вообще не похожи ни на маму, ни на папу».       Энакин всё ещё спал, когда на почту пришло уведомление о готовом анализе. Квай-Гон не хотел ждать дополнительные пару дней, и предпочёл получить результат в электронном виде. Теперь же он пытается оттянуть время. Он чувствует себя глупо, сидя на кухне, листая фото Энакина в телефоне, пытаясь увидеть в мальчике всё, что их объединяет. Он чувствует себя предателем, делая это всё, пока в детской спит сам Энакин.       Квай-Гон любит его. Всем сердцем. Он будет воспитывать его в любом случае. Он привязался к нему с того самого момента, как нашёл его, маленького и брошенного, в пустой квартире. Всего в слезах, беспомощно открывающего рот, как маленькая рыбка, но не издающего ни звука. В ворохе грязной одежды в шкафу он почти ничем не выдавал себя, и, если бы Квай-Гон тогда осматривал квартиру чуть менее тщательно, он бы и не заметил его. Сердце больно сжимается, когда Квай-Гон вспоминает тот день.       Пустая, но незапертая квартира. Он постучал пару раз, никто не открыл. Квай-Гон ужасается, когда думает, что вообще-то он мог просто уйти тогда, и маленький незнакомый мальчик так и остался бы там, в куче одежды. Он вошел без приглашения, фыркнул на бардак на кухне, обозвав хозяев свиньями. Квай-Гон был почти уверен, что хозяев именно двое, в его последний визит Шми регулярно финансово помогал её ухажёр. Небось переехал к ней, и не оставил от порядка в доме ничего.       В спальне было более убрано. Квай-Гон не знает, зачем тогда пошёл туда. Может, хотел увидеть фото новой семьи, где Шми со своим новым… Кем бы он ни был. Фото там не было, и Квай-Гон уже было собрался уходить, когда заметил небольшую лужицу у шкафа. Подойдя ближе, он увидел, что жидкость со специфическим запахом капает из шкафа.       Квай-Гон открывает дверь и чуть дергается от неожиданности. Неуклюже покрытый шмотьем, там сидел Энакин. С красным лицом, мокрыми щеками, очевидно в истерике, но беззвучной. Он поднимает оцепеневшего ребёнка на руки, и с отвращением отворачивается.       — Фу, такой большой, а мочишься в штаны?       На штанишках мальчика было огромное темное пятно мочи, она капала по его ногам на пол.       — Целую лужу наделал, должно быть стыдно.       Мальчик не выглядел так, будто что-то понимает, но как только Квай-Гон поднял его на руки, лицо его искривилось сильнее, и он наконец заплакал в голос.       — Ну-ну, чего ты, — он начал качать мальчика на руках, — лужа — это не проблема. Найдем тебе памперс или что там на тебя надевают, и всё будет в порядке. Или тебя сначала помыть надо?       Он помыл его в раковине на кухне, нагрев воду в чайнике — горячей воды не оказалось, а ванна находилась в очень плохом состоянии. В прошлый раз эта квартира точно выглядела получше. К концу процедуры Энакин более-менее успокоился и с ним даже оказалось возможно общаться.       — Где твоя одежда? — спрашивал Квай-Гон, пока Энакин сидел без штанов и трусов на кровати в спальне.       — В тумбочке.       — А мама где?       — Ушла.       — Куда?       — В магазин.       — За чем?       — Молоко купить, кашу варить мне будет.       Квай-Гон очевидно подмечает, что ответы готовы и заучены. Видимо, Шми часто приходилось оставлять его, и она научила его простенькой и правдоподобной истории. Но Квай-Гон здесь уже час.       Квай-Гон одевает Энакина, усаживает его перед своим телефоном, включив непонятную космическую чепуху, которую потребовал мальчик, и ожидает прихода Шми. Он пытался включить телевизор, но тот угрожающе высоко запищал и отказался.       — Давно сломан, — подсказывает Энакин.       Еды в холодильнике нашлось по минимуму. Квай-Гон не понимает, что случилось, в прошлый раз здесь пахло домашней едой, а теперь только мыши повешенной не хватает. И вообще это место стало выглядеть намного печальнее. Будто после его последнего визита прошло… И Квай-Гон вспоминает, что вообще-то прошло ни много ни мало — два года. Наверное, эти два года были сложными для Шми. Совсем немного Квай-Гон чувствует себя виноватым.       В квартире Квай-Гон находит свидетельство о рождении Энакина. Он там указан отцом. Шми либо не сомневалась в этом факте, либо просто хотела взвалить на него ответственность.       «Ответственность» на самом деле была почти приятной. Воспитанной и спокойной, тихо смотрящей космическое что-то на его телефоне, и Квай-Гон действительно хотел, чтоб она была именно его ответственностью. Но у него всё ещё было болезненное ощущение, что его предали.       Шми не пришла ни через час, ни через два, ни в полночь. Готовить здесь было не из чего, а ребёнок проголодался. Он оказался очень сдержанным мальчиком и не подавал виду, но долго скрывать голод пятилетний ребёнок не может, и бурчащий живот выдавал его.       — Поедешь ко мне домой? — спрашивает Квай-Гон, когда становится очевидно, что Шми не придет.       — Да, — твердо и четко. Квай-Гон ловит его на лжи второй раз. Если бы Шми действительно пошла в магазин, он бы ни за что не оставил дом. Энакин почему-то был уверен, что она не вернётся.       — Я оставлю номер телефона. На случай, если она вернётся.       Видимо, Энакин даже не понял, что его ложь раскусили. Мальчик вяло закивал головой. Квай-Гон собрал вещи Энакина по минимуму, потому что большинство вещей были либо маленькими, либо заношенными, либо застиранными. Сам Энакин подобрал яркое синее йо-йо и ещё несколько игрушек. Квай-Гон предусмотрительно забрал свидетельство о рождении.       В тот дом они больше не возвращались.       Шми не позвонила. Полиция искала её несколько месяцев, суд так же ожидал её появления. Сам Энакин о ней не спрашивал, а на вопросы о ней выдавал ложь за ложью. Квай-Гон никогда не осуждал его, не давил. Возможно, ему до сих пор было больно, что она оставила там его одного, в холоде и мокрого.       Шесть лет с Энакином оказались лучшими в его жизни, и, пожалуй, он жалеет только о тех пяти годах, которые он упустил.       Поэтому Квай-Гон выдыхает, уверенно нажимает на входящее письмо с анализом.       Быстро пробегает взглядом по столбикам и предложениям, упираясь в бессмысленный и тупой вердикт.       «Вероятность отцовства — 0%»