Вишенка

Приближались холода. Теперь, помимо основной работы, приходилось запасаться дровами и постоянно топить небольшую старую печь. Кое-где все еще беспощадно задувало, и все эти щели он старался прикрыть тряпками, особенно, если щели находились рядом с кроватью. Взможно, крыша тоже была дырявой, потому что подтаявший снег мокрыми пятнами расплывался по потолку. Весной, предполагал он, будет настоящий водопад. Это было совсем не то, к чему он привык. Он даже никогда не видел подобной жизни, но переход от среднестатистического существования к подпольным условиям произошел удивительно гладко. Скорее потому, что его внимание привлекало совсем иное, чем грязные полы или невероятная теснота. Мужчина присел на корточки, небрежно кинул в огонь щепку и, обернувшись проверить, не закончилась ли еда в пакете, повернулся обратно, протянул руки к теплу. Тишина - то привычное, что всегда было с ним. Такая абсолютная и идеальная, что иногда даже казалось, что он вовсе оглох. Он повелевал ею, решая, когда пора на время исчезнуть, пока он вскипятит воду или отварит что-нибудь съедобное, и, когда она может вернуться и составить ему компанию. Он привык, что говорить может только он, поэтому шум вне контроля казался до жути странным. Что-то протяжно скрипело, словно кто-то без конца двигал старую дверь. Мужчина прислушался, поднялся на ноги, настороженно оглядел стены и окна. Ничего не должно скрипеть, он об этом хорошо позаботился. Хижина снова затихла. Лишь тихое потрескивание дерева в печке. Пара секунд, и снова продолжительный скрип заставил бежать мурашки по его коже. Мужчина подошел к окну, приблизился к доскам ухом, в надежде, что это не они. И снова скрип. Он нахмурился. Звук не от окна. Тогда мужчина с невероятной, даже нереальной мыслью опустил глаза на кровать, где уже месяц лежало тело, искусственно поддерживаемое им, и, затаив дыхание, склонился. Из недр кокона послышался очередной стон. Такой, какой обычно издают люди, слишком долго просидевшие на одном месте. Стон усталости и боли. Мужчина опустился на пол у изголовья кровати, пораженно уткнувшись губами в ладонь. Такое может быть? Он не верил. Он не верил, что у его мучений есть финал. Он даже не думал о том моменте, когда она наконец придет в себя. Всегда был лишь процесс, бесконечный и мучительный, но по которому он шел бы в любом случае. Он больше не воспринимал ее как нечто живое. Просто манекен для проверки своих способностей. Но теперь она ожила. Тест на способности пройден. - Нет-нет-нет, не двигайся, - сказал мужчина, заметив, как едва ли, словно в судороге, дергается ее рука и удивился. Он не слышал ничего нового, кроме «не сегодня» уже месяц. Иногда ему казалось, что он совсем забыл, как говорить что-то другое. Казалось, что говорил, в общем-то, совсем не он. Снова под его ладонью дернулась рука, девушка глухо захрипела. Пусть швы и сошлись, но кости еще не успели срастись, она была словно раздробленная шарнирная кукла. - Ты понимаешь меня? - тихо продолжал он, схватив первое попавшееся полотенце и полосуя его на куски, чтобы привязать девушку им к кровати. - Тебе нельзя двигаться. Она будто не понимала его. Будто не понимала вообще ничего: ни что произошло, ни что происходит сейчас. Она лишь упрямо пыталась поднять забинтованную руку, снова и снова хрипя от боли. Мужчина ничего не мог поделать, лишь аккуратно привязал конечности к металлическим ржавым балкам и отодвинулся подальше к горячей печке, словно девушка была заразной. Пока та лежала в коме, ему было проще. Она не пыталась что-то делать, просто лежала, а он, словно она была его домашним питомцем, просто выхаживал организм. Он даже не был уверен, что делает все правильно. Теперь задача усложнилась - питомец начал проявлять характер, заставляя его снова задаться вопросом, надо ли ему это? Справится ли он? Так некоторое время мужчина и сидел, впитывая в себя обжигающее тепло печки и наблюдая, как девушка, словно слепой котенок, вяло пытается что-то делать. Затем он встал, достал аптечку и начал активно копаться среди многочисленных пузырьков, ампул и коробочек. Благо у него было достаточно времени, чтобы запастись лекарствами вдоволь. Мужчина быстро отыскал ампулу обезболивающего, которая раньше и не требовалась, и баночку с транквилизатором. - Не сегодня, - снова заладил он, распаковывая шприц и набирая в него лекарство. Быстро жидкость прыснула в трубку, по которой вот уже месяц время от времени текла кровь мужчины, наполняя тело необходимыми ферментами. За успокоительным последовало обезболивающее. Прошла минута-другая, и девушка привычно затихла.

***

С пробуждения прошел еще месяц. Еще более мучительный месяц, чем предыдущий. Быстрее иссякали запасы лекарств, более напряженным становился мужчина. Времени для сна оставалось все меньше, все чаще ему казалось, что он сходит с ума. Иногда он позволял себе присесть рядом с кроватью и говорить, раз уж теперь у него правда был слушатель. Он трепался обо всем, что приходило в голову: о детстве, о том, как прошел его день или как паршиво, что от влаги картошка с луком начинают прорастать, а это совсем не хорошо. Иногда он просто затягивал длинную речь, полную сомнений по поводу будущего, странных догадок. Иногда мужчина усмехался, мол, как тяжело приходится девушке выслушивать его нытье. Сам он себе такого не пожелал бы. Он вообще никому не пожелал бы ее участи. Спустя какое-то время он снял повязку с глаз и рта, что слегка облегчало жизнь обоим. Девушка, которая сначала не могла полноценно видеть, вскоре научилась фокусировать свое внимание на нем. Порой просто лежала и смотрела своими жутко-красными оттекшими глазами с потрескавшимися капиллярами, пока мужчина по привычке без умолку говорил. Без своего согласия она стала безмолвным слушателем, свидетелем того, как незнакомец борется за ее жизнь. За их жизни.

***

- Я просто посмотрю, - он аккуратно склонился над забинтованной головой и, включив небольшой фонарик, посветил на радужку. Девушка в тот час, зажмурившись, издала хрип и тут же закашлялась, переходя в бульканье - ее связки ослабли от долгого молчания. - Прости, прости, - сказал он, придерживая ее голову. - Я понял. Девушка снова открыла глаза, в уголках уже виднелись слезы. Мужчина, уже без фонарика, еще больше склонился над ней, заметив, с какой паникой она на него таращится. - Все хорошо, - тихо вздохнул он. Состояние радужной оболочки было ужасным. Трабекулы* покраснели и теперь сливались с воспаленными белками, лакуны** наполнились кровью, и мужчина не знал, как это объяснить, не знал, восстановятся ли ее глаза. Грубо говоря, они были совершенно красные и лишь черные точки зрачков бегали из стороны в сторону. Раньше он такого не видел. Казалось, что ей просто закапали разбавленную кислоту.

***

С наступлением зимы все будто окончательно замерло. В лесу царила такая тишина, которой он еще не слышал. Дом медленно обрастал снегом. Завалило даже окна. Теперь он практически не выходил наружу, лишь за водой. Еды было достаточно, компаньонка больше не нуждалась в крови и физрастворе, так что потребление шприцов и пакетов сократилось. Мужчина каждую минуту проводил рядом с ней, внимательно следя за процессом выздоровления. Теперь он точно мог сказать, что она выживет, и это радовало. Постепенно они даже начали находить общий язык. - Еда? - он в вопросительном жесте поднял миску с супом - девушка, не подавая никаких сигналов, глядела на мужчину. - Пить? - тогда он поднял стакан, после чего она украдкой моргнула. Ему было интересно, о чем она думает, пока лежит так целыми днями. То, что девушка не понимает английского, он давно уже понял: она не реагировала на его слова и вопросы, поэтому они ограничивались лишь визуальными средствами общения. Со временем, он позволил ей сесть. Поспешно, не взирая на боль, девушка стремилась поскорее подняться, тяжело дыша через рот, и с каждым движением мужчина опасался: лишь бы ничего не повредилось. - Полегче, - тихо рассмеялся он, наблюдая, как она, чуть ли не пыхтя, опирается о спинку кровати. Мужчина скоро пробежался взглядом по бинтам, выискивая бурые пятна и, ничего не обнаружив, присел на краешек. - Ты можешь говорить? - по слогам спросил он, показывая на свой рот. - Говорить, звук. Девушка сосредоточенно переводила взгляд с его глаз на рот, посиневшие и опухшие от оттека губы слегка приоткрылись. - Да, - кивнул брюнет. - Ааа... Из горла вырвалось что-то на подобие хрипа, отчего та закашлялась, с трудом поднося ко рту забинтованную руку. - Нет, не трогай, - мужчина мягко отстранил ее ладонь, замечая, как во рту уже поблескивает темная жидкость. Он взял полотенце, поднес к ее лицу. – Плюй, - показал на ее губы. – Давай же, выплевывай. Девушка вяло высунула язык наружу, а за ним потянулась и струйка крови, быстро стекшая на полотенце. - Ладно, - он глубоко вздохнул, потирая уже давно воспаленные глаза. - Мы лишь у самого начала.

***

В доме царила уже принятая за обыденность тишина. Девушка без единого звука наблюдала за его движениями. В печи тихо потрескивали поленья. На плите, булькала в алюминиевой кастрюльке проросшая отсыревшая картошка. - Мое, - сказал мужчина, указывая пальцем на себя и внимательно глядя на девушку. Она все еще не избавилась от бинтов, хотя припухлость на губах и под глазами заметно спала. - Мое, - осевшим голосом повторила она. Мужчина улыбнулся. Сколько он бился над одними звуками, и вот, теперь она сказала первое слово. - Имя, - продолжал он, получая в ответ неуверенное повторение. - Исаак. - Исаак. - Нет, - он покачал головой. - Твое имя, - показал на девушку. - Имя. Исаак, - он снова показал на себя, а затем снова на нее. Она замолчала, непонимающе глядя на него, через какое-то мгновение ее словно озарило. - А... – она закашлялась, но быстро взяла себя в руки и продолжила. - Анна. Мужчина снова улыбнулся, подпирая кулаком подбородок. Для него это был огромный прорыв. Казалось, что она правда его ребенок, его создание, к которому он сильно привязался и даже полюбил. Каждый ее успех был и его успехом, и он не мог не радоваться. - Хорошо, - кивнул он. - Энни.

***

- Спасибо, - Анна проследила, как мужчина отставил тарелку в сторону, сдерживая улыбку. Прошел еще месяц или около того. Анна освоила совсем базовые слова чужого языка и пользовалась ими при каждом удобном случае. Это было похоже на то, как маленький ребенок, только научившийся говорить, вставляет свои пять копеек куда только можно. Понемногу холода отступали. Иногда Исаак позволял себе открыть двери, чтобы впустить в дом свежий воздух и солнечный свет, что было похоже на праздник для Энни. Она продолжала познавать азы английского. Медленно запоминала все вещи в доме. Когда Исаак выходил, пыталась шевелить забинтованными конечностями, иногда незаметно старалась отковырять ткань от кожи, но позже неизменно получала за это порцию бессмысленной, но грозной тирады. - Я хочу видеть, - сказала она, поднимая руку. - Нет, - покачал головой Исаак. - Рано. - Я хочу. Он прекратил чистить овощи и посмотрел на Анну. Вообще-то ему самому хотелось снять бинты и посмотреть, что в итоге стало с кожей, но каждый раз стоило об этом задуматься, как появлялась паника. Что, если еще не время? И сейчас он глядел в ее невосстановившиеся глаза, чувствуя все то же неприятное ощущение беспокойства. - Ладно, - выдохнул он. «Ведь всегда можно забинтовать все обратно». Исаак на минуту склонив голову вниз, а затем встал со стула. Он налил в небольшую миску теплой воды, взял чистую тряпочку, ножницы и вернулся к девушке. Та уже тянула к нему свою руку. - Давай посмотрим. Он аккуратно смочил присохшие бинты и, убедившись, что они хорошо разбухли, перерезал верхний слой. Ткань отходила на удивление легко. Исаак не спеша размотал бинты на пальцах. Показалась посеревшая кожа. Швы уже успели зажить, но остались багровые рубцы, тянущиеся от каждого пальца вдоль всей руки. Анна поднесла дрожащую ладонь ближе к глазам: она все еще слабо видела, хотя зрение медленно возвращалось. Исаак тихо наблюдал, как Энни, нахмурившись, оглядывала кисть со всех сторон. Он был уверен, что она не ожидала увидеть себя в таком состоянии и сейчас была разочарована. - Все хорошо, - прокомментировал Исаак. - Ты будешь хорошо. Анна глубоко вздохнула, посмотрела на него, будто это он был виноват в том, что рука серая от недостатка света и воздуха, будто это из-за него на коже шрамы. Тот чувствовал себя виновным. Энни опустилась на подушку, снова протягивая руку и давая знак, что Исаак может продолжать. Она так и сидела, глядя в стенку, пока Исаак медленно и аккуратно разбинтовывал вторую руку, затем ноги, одновременно проверяя, хорошо ли срослись кости, функционируют ли суставы. В какой-то момент он с легким нажимом провел лезвием ножниц вдоль ступни, проверяя ее на чувствительность, отчего Энни неожиданно дернулась, удивленно глядя на совсем непрезентабельного вида ноги. Исаак лишь поджал губы и продолжил свою работу. Он не без смущения снял бинты с туловища, стараясь не задерживать взгляд там, где не надо и, быстро обтерев кожу, тихонько, словно маленького ребенка, одел девушку в чистую безразмерную рубашку и штаны. Оставалась лишь голова. Исаак встал позади Анны и, прощупывая пальцами оттопыривающийся от волос бинт, в который раз перерезал ткань. Этого момента он боялся больше всего. Он толком не знал, как выглядит Энни. Его пугало то, что он мог увидеть. Сквозь небольшие проемы в стенах и забитых окнах проступали тонкие лучи солнца. Они пронизывали воздух, ложились на успевшую потрепаться ткань. С бинтов в невесомости поднимались сотни маленьких частичек, кружась в полосках света. С каждым оборотом вокруг головы их количество только увеличивалось. Исаак чувствовал, как она замерла. Бинты соскользнули с головы, за ними на плечи упали абсолютно белые, лишенные пигмента волосы, кое-где загрязненные засохшей кровью. - Боже, - прошептал он, проводя пальцами по ним. Он совсем не ожидал увидеть такого цвета. Казалось, будто волосы светились. Анна тоже заметила длинные пряди на плечах, которые когда-то были светло-русого цвета и подняла их за кончики, ближе поднося к лицу. Исаак медленно обошел кровать, пытаясь проглотить комок в горле. Анна была напряжена не больше него. Ее грудная клетка тяжело вздымалась от глубоких вдохов. Исаак присел на свое обычное место и заглянул в ее лицо. По щекам, по подбородку, вдоль лба узористо тянулись десятки кроваво-багровых точек, вокруг которых кожа сильно уплотнилась, приобрела тот же цвет. Брови и ресницы так же, как и волосы, были лишены пигмента и выделялись на фоне синеватой, кое-где опухшей и сморщенной от повязки кожи. Исаак склонился ближе и пригляделся: белки уже давно восстановили свой прежний цвет, а вот кровавые трабекулы в радужной оболочке кое-где были окрашены отрывистым серебристо-серым пигментом. Почему он не замечал этого раньше? Теперь Исаак и на расстоянии ясно видел светлые пятнышки на красном фоне. Похоже, что ее глаза все-таки восстановят цвет. Возможно не свой, судя по обесцвеченным волосам, но не останутся такими же пугающе-багровыми. Энни подняла подрагивающую ладонь и повернула ее к лицу, будто изображала зеркало. - Нет, - покачал он головой. – Давай не сегодня. Не сегодня. - Хочу, - упрямо повторила она. - Энни… - Хочу. Он понимал, что если даст Анне зеркало, это лишь расстроит ее. Проще было бы подождать хотя бы неделю, когда сойдет припухлость, когда кожа примет более человеческий вид, но Анна не хотела ждать. Она непреклонно держала перед лицом ладонь, демонстрируя паутину шрамов. Исаак потер переносицу. С другой стороны, она сама должна понимать, чего просит. Он хотел сделать как лучше. Она сделала, как хочется ей. Исаак дотянулся до стола и передал небольшое зеркальце. Анна вцепилась в него, словно за спасательный круг и почти вплотную поднесла к себе. Несколько минут она сощурившись смотрела на себя, разглядывала щеки, лоб и красные глаза, а затем уронила зеркало на простыни и, закрыв глаза, заплакала.

***

*** - Для чего они это делали? – впервые за вечер вмешался Стив. – Я знал, что Гидра всегда искала ключ к чему-то… невероятному. Но они выломали тебе кости. Ради чего? Бессмертной жизни? - Просто так, наверно, - Анна пожала плечами. – Ты разве таким не занимаешься? Стив проигнорировал выпадку. - Откуда ты знаешь, что было, пока ты лежала в коме? - Он мне рассказал. - Исаак? - Да, - кивнула она и умолкла, задумчиво уставившись в пол, пока ее не позвали. – Что ж, – Анна вздрогнула, очнулась от своего оцепенения. - Что же было дальше…

***

*** Зимние холода окончательно отступили, хотя поначалу даже не совсем верилось, что заморозки так легко сдались, уступив мягкой цветущей весне. Теперь погода не так угнетала. Чаще светило солнце, растапливая последние грязные кучки снега. С утра до самого вечера до дома долетало звонкое пение птиц. Время шло, даже, правильнее сказать, бежало бурным потоком, словно ручей. Исаак скрепил между собой оставшиеся с зимы доски, тщательно отшлифовал их и воссоздав подобие костылей, с помощью которых Анна медленно училась ходить заново, а вместе с тем пользоваться "новыми" руками и говорить. Шрамы бледнели, ее лицо с каждым днем приобретало приятные черты. Анна уже не была той воспитанницей детского дома в где-то Карпатах, с русыми длинными волосами, которые вечно цеплялись за ветки деревьев, когда она работала в саду, с голубыми наивными глазами. Она мало смотрелась в зеркало, потому что новая внешность пугала ее. Волосы всегда держала завязанными и старалась не глядеть на руки. Однажды, пока Исаак был в очередной отлучке за припасами, Энни нашла в аптечке ножницы и срезала белоснежные волосы, оставляя неровные концы висеть над плечами. Когда Исаак, вернувшись домой, увидел белый клубок на полу, а затем и саму Анну с неаккуратным каре, он выронил связку с высушенным перцем. Та лишь безмолвно взирала на него новыми глазами цвета серебра. Когда же ноги Анны окончательно окрепли, она начала медленно выходить на улицу. Садилась на подгнившую от влаги лавочку и наблюдала, как работает Исаак, либо же, как расцветают первые цветы на вишнях, которые, как оказалось, все это время стояли за домом. - Вишня, - произнес он, проводя пальцами по прутику. - Вишня, - повторила Энн, задумчиво глядя на дерево. - Вишня. Анна любила вишню, за это Исаак часто называл ее Вишенкой и всегда не без улыбки. Что может быть очаровательней, чем молодая девушка среди сотен цветов, чей цвет волос чуть ли не сливается с ними? Их запах был ее запахом, и он любил наблюдать за теми моментами, когда Вишенка замирала, наслаждаясь цветением. Чем сильнее она становилась, тем больше вспоминала. Русский и украинский языки теперь уже твердо поселились в памяти. Там же остались мгновения из темного подвала, булькающий звук огромных резервуаров. Она помнила, что с ней сделали, и, даже будучи в полубессознательном состоянии погруженной в отвратительный раствор, она все равно частично понимала, где находится, чувствовала боль по всему телу одновременно; чувствовала, как пекут глаза и корни волос.

***

- Ты бояться моего лица? - однажды ни с того, ни с сего спросила Анна, борясь с картошиной, которую уже пять минут не могла дочистить. Раньше у нее на это уходило меньше минуты. - Ты боишься моего лица, - поправил Исаак, садясь напротив нее и тоже принимаясь за картофель. - Почему? Девушка кончиком лезвия показала на глаза, которые особенно сильно пугали ее. Мужчина усмехнулся. - Нет, - покачал он головой. - Красивый цвет. Энн фыркнула в ответ, заставляя мужчину улыбнуться. Она не спрашивала, почему он забрал ее из подвала, но часто задумывалась об их жизни здесь, как о их хитрой уловке. Возможно, за ними даже наблюдали. "Даже если так", - размышляла она. - "Мне все уже равно." Что ей останется терять, если Исаак окажется одним из них? Десятки вопросов ежеминутно кружились в ее голове. Зачем с ней это сделали? Останутся ли они с Исааком здесь? Или может, как только она совсем восстановится, он уйдет? Что тогда делать ей? Такая внешность навсегда отрезала Анне путь к обществу: на дворе стоял 1914 год. Люди примут ее за посланницу Сатаны.

***

Она любила проводить время в саду. Пока еще не завершилось цветение, в воздухе стоял душистый запах. Иногда дул ветер, и тогда белые лепестки отрывались от соцветий и мягким ураганом пролетали мимо нее, касаясь лица. Она любила проводить время в саду, потому что это напоминало ей о доме, когда каждую весну так же цвели вишни и абрикосы, когда работы было еще не так много, и вечером можно было просто посидеть на улице, наблюдая за младшими. Анна тихо усмехнулась и опустила голову. Только бы не заплакать. Она взглянула на свои руки, что сжимали небольшую палку. Энни могла обходиться без костылей. Она в принципе могла ходить без помощи, то так ей было спокойней. Иначе она шаталась, а ноги дрожали. Кожа ладоней белая, фарфоровая. Впрочем, как и вся она. - Только осторожно, - Исаак подал горячую чашку с чаем и сел рядом. В его руках была такая же. – Не спеши. - Я не буду. - Хорошо. Как ты? Ноги болят? - Нет, - Энн покачала головой и улыбнулась. Исаак удовлетворенно кивнул. - Не нужно все время спрашивать. - Я должен знать, если с тобой что-то не так. - Зачем? - Так надо, - Исаак пожал плечами. – Я о тебе забочусь. - Зачем? Он посмотрел на Анну, задумавшись над ее вопросом. Он ведь и сам не знал ответа с самого начала. Что он может сказать ей сейчас? - Мне стало тебя жалко, - ответил Исаак. – Я видел остальных. До тебя. Они все мертвы, и мне стало тебя жалко. Анна опустила глаза в чашку. В ней уже плавали лепестки. - Я тебя помню, - сказала она. – Ты был там. - Я там работал, - кивнул он. Энни нахмурилась. – Я никому не хотел делать больно. - Куда мы пойдем? Им некуда было идти. Исаак понимал, что им нельзя оставаться здесь надолго. Его паранойя быть найденным не покидала его ни на час, но им попросту некуда было бежать. Будет большой удачей, если на базе начнут думать, что они оба не пережили зиму и умерли в лесу, но у них ни денег, ни связей. Еда рано или поздно закончится, так же, как и дрова. Что они тогда будут делать дальше? Исаак пожал плечами. - Куда ты хочешь? - Далеко от сюда, - ответила Анна, показывая рукой вперед. – Из Украины. Стоило ли попытаться? Они могли бы дойти до ближайшего города. Он смог бы заработать немного денег и убежать хотя бы в Румынию. Тяжело и долго, но когда было легко? После того, как он выходил Энни из ничего, он больше не должен бояться сложностей. Было принято решение уходить через неделю, когда Энн будет уверена, что сможет идти далеко и долго. За это же время Исаак собирался собрать и упаковать все припасы, которые у них остались. Каждый день он забирался на крышу и пристально вглядывался в лесные массивы, пытаясь разглядеть дорогу или намеки на жилое поселение. Однако всюду возвышались лишь пушистые сосны. В последний вечер Анна снова вышла в сад, чтобы последний раз взглянуть на уже увядающее цветение. С другой стороны дома, у выхода, Исаак укладывал в самодельную сумку еду и лекарства. Энни протянула ладонь к цветам. Тут же посыпались лепестки. Все вокруг нее было белым. Таким белым, что рябило в глазах. Что жалко было ступать, лишь бы только не раздавить нежные лепестки. Ветки задевали ее волосы, цветы касались лица. Следы уколов на нем давно зажили, в отличие от остального тела, и теперь кожа хранила мягкий молочный цвет. Анна могла сказать, что будет скучать по этой хижине. По вечерам, когда заново училась жить после комы; потому что Исаак давал недостающее ощущение дома, когда засиживался с ней допоздна. Когда Исаак делал все, чтобы ей было удобно. Когда Исаак был так снисходителен. В ней текла его кровь. Однако Исаак не мог заткнуть те воспоминания, что невольно возникали в голове, стоило вспомнить, где Анна находится. Исаак не мог избавить ее от кошмаров и уж тем более не мог избавить от шрамов и металлических костей внутри. Поэтому Анна так хотела бежать. - Энни, беги! – в доме раздался грохот. Шум волной шел прямо в сад. – Беги! Исаак вылетел наружу и, схватив ее под руку, побежал мимо вишен вперед. Грохот позади не утихал. Вскоре из дома показался отряд людей с оружием. Началась стрельба. Теперь Анна и сама понимала, что происходит. Их наконец нашли. Стволы деревьев рядом с ними разлетались на щепки. В воздухе беспорядочно подскакивали цветы и тут же, разорванные, падали под ноги. Они изо всех сил неслись вперед, надеясь, что деревья их скроют, но снова и снова выстрелы гремели прямо над их головами, пока один в конце концов не задел Исаака. Он от неожиданности вскрикнул и упал на землю. Его нога кровоточила. Анна, от ужаса потерявшая чувство пространства и времени, остановилась и нависла над Исааком. - Нет, оставь меня, слышишь? Беги! – она уставилась на кровь на его штанах и попыталась пережать рану. – Вишенка... - Нет, - она покачала головой. Глаза начинали слезиться. – Вставай. - Уходи, твою мать! – он с силой убрал ее руки с раны и оттолкнул, уже слыша шаги десятков ног. Энни замерла и уставилась на него. Она не могла оставить его. Она не хотела его бросать. Он ее не бросил, и она просто не может поступить иначе. - Нет. Ее подхватили под руки, отдаляя от Исаака. Его самого тоже схватили, оттащили в сторону и немедленно прострелили голову. Казалось, что эта же пуля попала и в саму Анну. Она пыталась вырваться, кричала и кусалась, за что лишь получила удар в челюсть. Рот наполнился кровью, но она будто не чувствовала физической боли, лишь продолжила смотреть на мертвое тело, вырываясь из хватки. - Nimm sie weg***, - скомандовал один из солдат, и ее без труда оторвали от земли и понесли обратно к дому. Анна не отрывала взгляд от трупа до последнего. Пока она могла видеть безжизненный взгляд, устремленный в небо, она не сдавалась, стараясь причинить им столько боли, сколько можно. Когда же Исаак скрылся среди веток, Энни обессиленно обмякла и зарыдала.