Розье

Вообще-то, новый день оказался даже лучше: потерянность после смены крыши над головой прошла, так что я с чистой совестью провела половину дня в огромной постели, а потом решила заняться уборкой. Винда, уходя на встречу с магами, сказала, что найдет домовика, но я ее отговорила. Хотелось заниматься чем-то обыденным, привычным; для нас с Тиной уборка дома каждый раз была целым добровольно-принудительным ритуалом, — как совместный ужин хотя бы раз в неделю или обмен подарками по праздникам. И, конечно, никаких эльфов в нашем с Тиной доме никогда не было; дело даже не в том, что в Америке заводить их не принято — просто как их можно не жалеть и не замечать? В Нурменгарде мне становилось не по себе из-за них. Не хотелось, чтобы это неприятное ощущение возвращалось. Пока Винда не вернулась, я зачаровала утварь и уселась за рояль. Про него, конечно, благополучно забыли на несколько лет, так что пришлось заняться его настройкой. В школе мне не слишком нравилось сольфеджио, но оно было необходимым злом для любого, кто хотел петь. Кто знал, что спустя годы придется вспоминать все, чему учил дотошный маг-пианист, который каждый раз рассказывал, как важно играть без чар? Я так увлеклась, что не заметила, как на ноте «ми» (или раньше) Винда появилась в дверях. — Ниже, — сказала она с усмешкой. От неожиданности я чуть не выронила палочку. Нет, к жизни с кем-то, кто может незаметно подкрадываться, я точно не готова. — Правда? — Я чуть повернула вирбель движением палочки и снова нажала клавишу. Хмыкнула. — У тебя хороший слух. Винда еще днем ранее упомянула, что играть на фортепиано, кроме прочего, ее учили дома, когда она возвращалась из Шармбатона. Я не слишком много знаю о нормальном детстве, но у каждого ребенка должно быть немного свободы для глупости, правда ведь? У Винды, похоже, ее не было совсем. По крайней мере, разрешенной. — Спасибо, — ответила Винда формально. — Я хочу пообедать где-нибудь. Ты со мной? Интерес к инструменту тут же пропал до лучших времен. На следующий день Винда снова ушла куда-то до того, как я смогла поднять себя с постели; но когда я все-таки добралась до рояля, на его крышке уже лежал новенький камертон. В следующие дни наш — временный — дом постепенно оживал, и я вместе с ним. Винда не просила помочь с делами магов, тем самым предоставляя мне уйму свободного времени; я могла заниматься чем хочется, идти куда хочется, общаться с кем хочется — оказалось, что в Нурменгарде я сама не заметила, как привыкла к лишениям и ограничениям. Теперь все изменилось. Винда, правда, на первых порах пропадала — тяжело после долгого отсутствия втянуться в командную работу. Как-то раз она вернулась с какого-то дела совсем поздно, вымотанная и выжатая; ее самоконтроля хватило только на то, чтобы стянуть сапоги, прежде чем упасть в кровать и устроиться на моем плече. От нее так уютно пахло гаснущим ароматом духов, сигаретами и осенней улицей. Мы перекинулись парой фраз о прошедшем дне, я намекнула, что спать в одежде — не лучшая идея. «Я не сплю», — твердо заверила Винда. Судя по бардаку в ее голове, утром она об этом даже не вспомнила. Тем временем, я занималась квартирой, чтобы наполнить ее жизнью. Винда остановила меня только когда отговорила от живых цветов, точнее, намекнула, что в наше отсутствие их некому будет оставить. Вот если бы был домовик… Но я одним только завтраком убедила ее, что никакой домовик нам не нужен. Ну, завтраком и бурным сексом в столовой — если целый дом принадлежит только двоим, в этом есть свои преимущества. Совместные завтраки, тем не менее, были редкостью. Винда назначала все встречи на утро, чтобы разобраться со всем в начале дня и чувствовать себя свободной; я уходила в кофейню на соседней улице. Кофе в ней подавали так себе, зато выпечку готовили потрясающе; я бы даже выпросила у кого-нибудь рецепт, если бы могла связать по-итальянски больше четырех слов. Я проводила в кафе много времени, читая — домой во временный дом тянуло, но в основном тогда, когда возвращалась Винда; к тому же, я как-то неожиданно соскучилась по людям. По мыслям на незнакомом языке, по эмоциям на незнакомых лицах. По улыбкам, адресованным мне — я отвыкла от них. Особенно — от улыбок красивых незнакомых парней. Они, между прочим, по-своему поднимают настроение; особенно когда про себя по-садистски отмечаешь, что красавчикам ничего не светит: у тебя есть человек, кроме которого никто не нужен. Кроме меня в кофейню каждый день приходил мужчина лет сорока, одновременно красивый и слегка неприятный, с такими характерными итальянскими чертами лица. Мы заметили друг друга, но ни разу не попытались заговорить. Как по мне, он выглядел слишком угрюмым; а он сам, наверное, решил, что даже по-соседски не стоит водиться с явно не местной девушкой из кафе. Так что все шло своим — очень приятным — чередом. За несколько дней я все-таки настроила фортепиано (оно предало и расстроилось опять, пришлось потратить на него еще день-другой) — потом оказалось, что я даже не разучилась играть. Правда, когда до клавиш добралась Винда и сходу выдала какой-то классический этюд, пришлось пересмотреть свои взгляды. Мы с ней много времени проводили вместе — больше, чем в Нурменгарде. Обычно я пристраивалась под ее боком с книгой, пока она, лежа в постели, разбирала какие-то документы. Я неминуемо засыпала, слыша, как бьется ее сердце под моей щекой. Иногда сквозь сон чувствовала, как она отвлекалась от бумаг и наблюдала за мной. Я в общих чертах примерно представляла, наверное, о чем она думала. Говорить об этом все еще не хотелось (но я чувствовала, что была к этому почти готова). Приближалось Рождество. Винда сказала, что она не собиралась отмечать и что не стоило портить ей настроение подарком. Мы долго обсуждали это, рискуя поспорить или даже поссориться, но, в конце концов, сошлись на том, что мы могли просто куда-то выбраться двадцать пятого числа или просто поужинать праздничнее, чем обычно. Конечно, без какой-то привязки к глупым религиозным праздникам не-магов. Светало все позже и позже, так что в кофейне я теперь оказывалась затемно, и читать книгу становилось тяжелее. Еще бы: дворик кафе, в котором тоскливо ждали весны уличные зонтики и столики, уже украсили гирляндами; в пропитанном запахом кофе и выпечки зале уже развесили венки омелы и поставили маленькую елочку с красными игрушками. Украшения вызывали желание помечтать или спеть что-нибудь новогоднее, а не читать. Если бы кое-кто не вредничал, такая же красота радовала бы глаз дома (и вовсе не портила вид антикварных картин и лепнины); я все еще не теряла надежду. Парень за стойкой кафе то и дело напевал какую-то праздничную мелодию и все поглядывал на меня, так что я все-таки утыкалась в книгу, пряча улыбку. Окажи я ему чуть больше внимания, он точно пригласил бы в местечко в соседнем квартале. Из-за той же книги я поглядывала на итальянца — единственного, кто, как и я, подолгу сидел за столиком. Этот итальянец всегда приходил раньше и всегда недоедал свой завтрак; он частенько просто мрачно таращился перед собой. Оказалось, что он на самом деле был американцем — по крайней мере, он думал на английском. И неудивительно, что он был таким понурым. Я тоже не выглядела бы особо радостной, если бы разводилась с женой, кроме которой у меня никого не осталось. Да еще и в канун Рождества. Незнакомец заметил, что я смотрела на него — я вздрогнула и опустила взгляд в книгу. Со стороны двери потянуло сыростью и холодом; когда я снова посмотрела на столик напротив, за ним уже никого не оказалось. Я сама не задержалась в кафе после этого, но пошла не домой, а дальше в город, в магазины. Я почти не думала об итальянце. О том, что я снова решила почитать чужой ум; в большинстве прошлых случаев это либо заканчивалось смертью, либо происходило сразу после пыток, либо и то и другое. Нет, я подумала об этом всего пару раз за целый день, я себя контролировала. Только из-за непроглядного тумана испортилось настроение — вообще-то, зимой должно быть снежно, как в Нью-Йорке, на то она и зима. Да и продавцы в этот раз были все через одного либо чем-то недовольные, либо просто отсталые; так и тянуло с кем-то поругаться. Я вернулась в выстуженную, посеревшую из-за мрака за окном, пустую квартиру. Винда забыла закрыть окно в зале — должно быть, курила, — и холод просочился во все комнаты. Я знала, что мне нужно было всего-то закрыть окно, включить везде свет и немного подождать, пока вернулось бы тепло и уют. С первым я справилась. А потом, как будто ненадолго потеряв сознание, села на диван и почему-то расплакалась. Как в Нурменгарде. От этой мысли чуть не стошнило. Меня догнало все, от чего я пыталась сбежать. Разбитое лицо британца, канотье в луже крови, трясущийся от боли австриец. Осознание, что я причастна к ужасу, обрушившемуся на трех человек. Осознание, во что я ввязалась. Кем стала. Кем была до этого и какой ложью себя тешила. Не стены Нурменгарда давили на меня, выжимая беззвучные — до горечи и рези в горле — рыдания. Это затягивалась петля моих собственных поступков. И, как назло, Винды снова не было рядом. Даже в Риме! Даже после того, как мы обе задумались о любви! Я же не многого хотела — просто чтобы можно было схватиться за нее, пока ненависть к себе не сбила с ног. Чтобы она была со мной, когда она так нужна; мне хватило бы одного ее присутствия. Но она ушла. И вдруг — меня проняло желание, чтобы ей тоже стало плохо, чтобы она понервничала из-за меня. Она просто не знала, как важно держаться вместе — не объяснять же ей, как маленькой девочке. Боль и обида дошли до точки, когда они превращаются в злость, и я решилась на отчаянный шаг. В сторону места, о котором думал тот парень из кафе: о приличном ресторанчике на первом этаже гостиницы. Одной соваться в такое место, наверное, все же не стоило, но желание напиться и забыться перевесило все доводы логики. Трансгрессировать к дверям кафе я, конечно, не могла, поэтому пришлось добираться до него мрачноватыми улочками, по которым гулял холодный городской сквозняк с моросью. Забежать в ресторан, подгоняемой очередным порывом морозящего ветра, было все равно что прыгнуть в теплые прокуренные объятия джаза. Столики, тесно стоящие друг к другу в неярко освещенном зале, еще не заняли полностью, хотя солистка уже вовсю пела, пританцовывая. Я пробралась к бару возле сцены и сразу заказала шот. Бармен, полноватый мужчина с добрыми глазами, что-то сочувствующе хмыкнул, но налил. Я отсалютовала ему с улыбкой — мол, посмотри, не так у меня все плохо; но он не поверил и отвернулся. Певица — темноволосая девушка моих лет с драматичным лицом, но довольной улыбкой — пела что-то задорное, от чего посетители с менее паршивым настроением кивали или щелкали пальцами в такт. Они все были такими непринужденными, расслабленными… обычными. Я выпила. Якоб объяснял, что пить в барах — плохая идея; это эльфы в заведениях магов вряд ли что-то мешали, с не-магами все сложнее. Тем более не стоило соглашаться, если пытался угостить какой-нибудь красавчик с приятными манерами. Но Якоб рассказывал это давно; я изменилась; я ведь уже давно не была наивной Куини, которую можно было запугать изощренными незнакомцами. Да и место к лишней осторожности совсем не располагало — по крайней мере, кокаин нюхали не за столиками главного зала; уже своеобразное благородство. Знакомый на вечер пытался что-то объяснить, но я только рассеянно кивала, не понимая ни слова и, в общем-то, не особо желая вслушиваться. Угощал — и спасибо. В зал, тем временем, стянулись люди, хотя полное представление этим вечером решили не давать. Я чувствовала, что выпивка и тусклое освещение уже сделали свое дело, и меня начало клонить ко сну и к глупостям одновременно. Если бы даже хотелось уйти, я вряд ли смогла бы — до выхода между столиками с оживленными итальянцами пролегал слишком извилистый путь, чтобы проделать его на ватных непослушных ногах. Музыканты куражились — голосистая солистка то и дело рычала, ловко петляя между столиками со сверкающей улыбкой; виолончелист с гитаристом танцевали, даже пианист едва не прыгал на месте. Ребята явно собирались закругляться и хотели напоследок повеселиться как следует. С барабанной установки соскочила тарелка — певица обернулась и отпустила шутку, по залу прокатился смешок. Показалось, что все друг друга знали, а меня приняли просто по доброте душевной. С минуту, пока сменялись музыканты, было слышно только приглушенный гул голосов и звон стеклянной посуды. За окном лил дождь. Певица приземлилась на свободный стул рядом со мной. — Ты знаешь, кто это? — она кивнула на парня рядом со мной. Я не горжусь тем, как легкомысленно пожала плечами и позволила незнакомке вступиться за меня. Наверное, это некрасиво — разорять красавчика полвечера, а потом избавиться от него. Он тоже так подумал, поэтому ушел с громкими — не знаю, насколько грязными — ругательствами; но вряд ли он провел остаток вечера один. Певица цокнула. — Вот же. — Она покачала головой. Акцент у нее был страшный. — Были ведь раньше мужчины, а. Принцы, джентльмены… а после войны как с цепи сорвались — один раз живем и все такое. Я усмехнулась, не разобрав половины слов. Кажется, она несколько раз переходила на итальянский. На сцену тем временем вышел мужчина средних лет с рычащим низким голосом. — Я Нелла. — Куини. Мы пожали друг другу руки, и Нелла махнула бармену, что-то добавив на итальянском. — Так вот, — продолжила она, — неприятное время, не то что раньше. Хорошо хоть, на девчонок можно положиться, хотя сейчас даже женскую дружбу почти не встретишь. Захотелось съязвить, растягивая гласные как карамель: «Ты да-а-а-аже не представля-яешь», — но я взяла себя в руки. Нелла посчитала меня милой, хоть и потрепанной плохим днем; не хотелось ее отталкивать. — Дружбу слишком идеализируют, но это неплохо. Нелла округлила и без того большие глаза. — Так ты англичанка! — воскликнула она. — Чего сразу не сказала? Ты меня понимаешь? Я нахмурилась и кивнула — почему я не должна была понимать? Нелла предупредила, что плохо понимает английский (которые немного выучила в Англии), и извинилась за итальянский — хотя почти не прибегала к нему. Бармен подал закуски — Нелла придвинула тарелку ко мне. Мы немного разговорились: я сказала, что приехала из Америки на праздники, после чего выслушала историю про последнюю песню. В ней рассказывалось про двух дамочек-убийц из Чикаго, и Нелла почему-то была уверена, что я знала эту историю. Между тем бармен принес еще какое-то простенькое блюдо и чай; я достаточно пришла в себя (как бы громко это ни звучало), чтобы понять, что Нелла делала. Мы просидели в ресторанчике несколько часов. Щедро накрашенные темным глаза Неллы то и дело становились серьезными — она проверяла мое состояние; как-то даже попыталась прочитать нотацию о том, что не нужно делать глупостей, что бы ни случилось — но я ее остановила. Хотя, если быть честной, прошлогодняя версия меня сделала бы все то же, что и Нелла. Я ей нравилась; ей казалось, что я «очень проницательная», хотя я просто читала каждую ее мысль — с Виндой я совсем отвыкла от того, что это можно делать так легко, не напарываясь на барьер окклюменции или чужого языка. Винда. Я вдруг поняла, что, когда вернусь домой, она убьет меня. Несколько раз. Время клонилось к трем часам, я хотела уйти, но Нелла убедила, что лучше сидеть, пока не выгонят; в Риме черте-что творится, всем неспокойно, мало ли, что может случиться. Еще и властям мало кто доверял — но об этом она сказала шепотом, тут же осеклась и больше эту тему не поднимала. Вместо этого Нелла, сама запрокинув за воротник, рассказала, что ее жених лез к ее подруге, а та не слишком сопротивлялась. Так что у Неллы не так давно был болезненный разрыв отношений, и она почему-то думала, что я прекрасно ее понимала. «Ветреные сволочи, — щедро заявила она. — Ты к ним со всей душой, а они… Ну, они все равно не стоят переживаний, правда ведь?» Я энергично кивала — ну откуда Нелла могла знать, что ветреной сволочью была как раз я? Или как Нелла могла представить, что я пришла в этот несчастный бар, потому что убивала и пытала людей, а не потому что меня поматросил какой-то парниша? Или что совсем не парнишу я… не с парнишей проводила время. Словом, Нелла доверилась мне так, будто я была все еще прежней собой. Будто мне еще можно было доверять. К утру мы так разговорились, что она начала со всей искренностью убеждать меня: если когда-нибудь мне предложат выйти замуж, нужно быть осторожной. «Мы же клянемся быть вместе до самой смерти, правда? — пространно сказала Нелла, глядя куда-то мимо меня. — Вы как бы становитесь людьми друг друга, и это навсегда. Все серьезно. Мало ли кем он окажется». Вот тогда мне захотелось уйти. Что, если бы я все-таки заставила Якоба жениться? Он ведь потом все понял бы. И ничего хорошего не вышло бы. Мерси Льюис, что я творила. Якоб ведь тоже был из тех, кто, увидев потерянную девчонку в баре, решил бы остаться с ней, чтобы отвадить от нее всяких негодяев. Он был из тех, кто помогал всегда, когда мог помочь. И не терял веру в людей. Когда мы с Неллой расходились, я пообещала вернуться в кабаре на полную программу — ей, и никогда не возвращаться в это кабаре — себе. Едва светало, следы недавнего дождя превратились в иней, улица казалась серой и мертвой. Навстречу прошла только пара ночных кутежников, кутающихся в пальто. Я свернула в ближайшую подворотню и трансгрессировала. Голова от такого маневра чуть не взорвалась, и меня мгновенно подкосило. Хоть Нелла и откармливала меня, до конца я не протрезвела. Захотелось спать, и я пристроилась прямо на диване, укрывшись пальто. Слава Мерси Льюис, мне ничего не снилось.

***

Я проснулась не сама и тут же твердо решила уснуть обратно, прикрывшись воротом от света. Потом вспомнила, где находилась, и чуть не подскочила. Незнакомец в кофейне, кабаре, Нелла, Винда. Винда! В голове, не затуманенной алкоголем или пустыми переживаниями, начали появляться картины реакции Винды: одна хуже другой. От злости и ревности до страха. Случись что, Винда не просто потеряла бы меня, она отвечала бы головой. Да после такой выходки я не раздумывая отправила бы саму себя... обратно в Нурменгард. Сердце пропустило удар, а потом зашлось в диком ритме, отдающем резкой болью в голове. Казалось, Винда буравила меня обвиняющим взглядом, но на самом деле Винды в гостиной не было. Только на столике рядом стоял стакан воды, в котором что-то с завидной энергичностью шипело. Похоже, аспирин. Одно из не-маговских изобретений, которому я — ведьма — поклонялась, как чистейшей магии; похоже, Винда этот взгляд разделяла. Я залпом выпила раствор, потом, осознав, что в квартире осталась одна, с трудом поднялась, чтобы привести себя в порядок. Из рук валилось все, что только могло — из-за похмелья, из-за мыслей о Винде. С тем, что меня ждала страшная реакция Винды, я быстро смирилась: даже ждала ее, чтобы молча выслушать все упреки и хоть немного искупить вину. Но этого было бы мало. Даже Винду выходка вроде той, что я выкинула, выбила бы из колеи. Я на ее месте извелась бы из-за обиды, волнения, страха перед Гриндевальдом, в конце концов; а потом, после утренней находки, искренне, пусть и ненадолго, возненавидела бы. Правда, как я могла пить и развлекаться (хотя приятного в «развлечении» было мало), когда Винде было так плохо? Когда я точно знала, что ей плохо? Я так хотела получить прощение, что сама побаивалась, на что могла пойти; я даже долго ходила туда-сюда по квартире, репетируя фразы, пока вдруг в одной из комнат не наткнулась на саму Винду. Мы обе замерли, глядя друг на друга. Я отчего-то слишком сильно испугалась, чтобы понять эмоцию Винды. И тут мы обе заговорили: — Прости меня. — Бурная ночь? Винда подняла бровь. — За что? Что она имела в виду? Она же сама все понимала. Или она хотела, чтобы я проговорила все вслух, лучше осознала свою вину? Справедливо; это меньшее, что я могла сделать. Я поежилась. — Нельзя было пропадать на всю ночь без предупреждения. Я знаю. Мне так жаль, правда… — Всю ночь? — переспросила Винда со странной интонацией, как будто… как будто она ничего не знала. И это удивление в ее глазах… — Тебя не было здесь всю ночь? Мерси Льюис… А я-то думала, хуже, чем до ее слов, быть не могло. Если бы я помалкивала, если бы придержала никому не нужные извинения, я не обзавелась бы новой проблемой. Хотя, если честно, не это ударило больнее всего. — Ты что, не заметила? — Нет. Но ведь… Как она могла? Ей же не может быть настолько плевать! После всего, что было. Я ведь сделала это из-за нее! Я никогда не пошла бы в бар просто так… Я захотела провалиться сквозь пол на этаж ниже и, может быть, не выбираться из-под обломков. Что-то будто изнутри ударило с верным обещанием синяков. И вдруг — Винда усмехнулась. Плотоядно. Злобно. — Конечно, я заметила. — Она подошла, обманчиво-ласково очертила пальцами линию челюсти и, мягко взяв за подбородок, заставила приподнять голову, заглянуть в глаза. В такие моменты Винда переставала быть женщиной, которую я знала; переставала быть человеком. Я приготовилась к худшему. Она видела это. В глубине ее зрачков дерганными кадрами мелькали всевозможные сценарии; она могла сделать что угодно. А «что угодно» в исполнении Винды Розье — это правда очень многое. — Не знаю, зачем ты хотела разозлить меня, но не смей, — ее голос упал до леденящего рыка, — делать это снова. Я сама не знала, зачем хотела разозлить ее, но, стоя посреди квартиры, в которой никто не пришел бы на помощь, глядя в глаза Винды снизу вверх из-за ее каблуков, чувствуя, какой хрупкой была ее выдержка, — я знала: разозлить ее мне удалось. Я кивнула. — Прости. Винда замерла хищником, готовым к рывку; убедилась в моей искренности и криво улыбнулась, мгновенно скинув маску. Даже, скорее, став другим человеком. — О чем ты думала? — спросила совсем без упрека — я даже не поверила своим ушам. Так много участия и заботы в вопросе... Да она врала! Разыгрывала внезапную ненависть, расчетливо чеканила слова… Или она врала теперь, притворяясь, что вдруг простила? Невозможно же быть такой спокойной, если близкий человек намеренно заставил переживать. — Не знаю, — сказала я. — Наверное, я просто идиотка. — Ты умеешь притвориться идиоткой, когда тебе это нужно, — просто ответила Винда и отошла, села на диван и закинула ногу на ногу. — Расскажи, что происходит. Как я могла? Я сама с трудом понимала, что происходило. Но, может, в этом и было дело? Может, стоило рассказать Винде — вдруг, она что-нибудь придумала бы, помогла? Она знала меня, как никто другой. Но что именно сказать? Как сказать, чтобы не оттолкнуть? Моя собственная легилименция выходила из строя. Что значило: для Гриндевальда с его высшим благом я становилась бесполезной. Если бы Винда между новообретенной любовницей и многолетней дружбой с верой в идею выбрала второе, ополчившись против меня, я даже смогла бы ее понять. — Куини? Бездумные, слишком красивые люди с искаженными лицами смотрели на нас с Виндой, а Винда смотрела на меня. Ладно. Хуже, чем прошлой ночью, я все равно не сделаю. Я вздохнула. — Слушай, я знаю, как это прозвучит, но… думаю, я просто была не в себе. — Я отвела взгляд, чтобы не видеть эмоцию Винды — приятного в ней точно было мало. Лезть в мысли тем более не хотелось. — Я вспомнила кое о чем и не справилась с эмоциями. Хотела поговорить, но тебя не было, так что… я решила напиться. — Гениально, — не удержалась Винда, и я поежилась. Потом, правда, она смягчилась: — Но, скажу честно, я поступала и глупее. — Правда? — Да, но это история для другого раза, — она нешироко улыбнулась, ободряя. Я не удержалась и усмехнулась, опустив голову. Мерси Льюис, я ждала чего угодно, кроме попытки меня понять и успокоить. Даже если Винда злилась, она держала себя в руках. Она не врала, когда обещала измениться. Даже представить сложно, сколько сил у нее ушло, чтобы побороть себя. Ради меня. Ради нас? Я сняла уже привычный барьер окклюменции. Винда отчетливо хотела, чтобы я села рядом и рассказала все. И это, наверное, правильно. Есть вещи, с которыми невозможно справиться в одиночку. Я тоже пристроилась на диване, повернувшись к Винде. Вблизи и в тускловатом свете ламп она казалась такой притягательной и уютной. А я хотела заставить ее ревновать. Хотя скорее заставила думать, что я позволила аврорам схватить себя и поставила на всех ее начинаниях крест. Почему я догадалась об этом так поздно? — Так о чем ты вспомнила? Я вздохнула. — О человеке из Мюнхена. Винда наклонила голову к плечу, и я по взгляду поняла, что объяснять свои чувства нет смысла. Она и так все знала. Мерси Льюис, конечно, она знала, и мне стоило сказать ей обо всем раньше. — О том, как мы допрашивали австрийца. И о том, что я увидела в голове Мадогса. Я, — голос дрогнул, и я замолкла, закрыла глаза. В груди стало как-то необъяснимо больно, как будто я не проговаривала обычные слова, а подставлялась под кулаки. Винда дотронулась до моего плеча. — Я знаю, что поступала плохо. Я просто… я не могу смириться с этим, понимаешь? Каждый раз, как я думаю об этом, это невыносимо. Мне стоило заткнуться и перестать жаловаться на жизнь человеку, которого из соображений совести не должна была этим утомлять; не в этот раз точно; правда, нужно было всего лишь помолчать, не заигрывая с терпением Винды, но меня понесло. — Я знаю, что так было надо, но я постоянно чувствую вину. Я не могу простить себя, они мне снятся, я начинаю видеть их в других людях, знаешь, кажется, что они никуда не делись и что я их постоянно мучаю одним своим существованием… И не только их, Винда, я столько всего наворотила, я… Я даже не знаю, зачем на самом деле ушла вчера, я не хотела подставлять тебя, я просто вела себя как дура и мне так жаль… — Куини, хватит. — Винда обхватила мое лицо ладонями, заставила посмотреть на себя. — Успокойся, все в порядке. Ты чувствовала то же после Граца, правда? Я кивнула. — И вчера ты прочитала кого-то. Винда не спрашивала, но я кивнула еще раз. Она чуть сощурилась, глядя на меня и не видя. «В Нурменгарде она долго не протянет», — ее мысль сбила меня с толку. Винда что, случайно подумала на английском? Я бы не стала открывать такое перед другим человеком. И мысль была странная: я же не из тех бедолаг, которые вредят себе из-за боли. Может, иногда мелькали глупые мысли, но я бы никогда… Нет, мне было не настолько плохо. Я справилась бы. Точно. — Ты зря винишь себя, — сказала Винда после недолгого молчания. — Все эти люди знали, на что шли. Это аврорат сделал из них пушечное мясо, а не ты. Ты просто оказалась рядом. — Хорошие люди не оказываются рядом с таким. — Правда? Может, они просто игнорируют то, что происходит у них под носом, и стараются не запачкать пальто? — Она осеклась. — Я думаю, что считать кого-то хорошим или плохим — это лицемерие. Какая-то часть тебя — лицемерна по отношению к тебе же. Не верь ей. А лучше избавься от нее. Я хотела ответить, что это куда сложнее сделать, чем сказать, но только опустила голову и со стоном уткнулась в плечо Винды. Она замерла ненадолго, а потом заправила прядь моих волос за ухо, опустила ладонь на изгиб шеи. — Если больше не будешь сбегать, не предупредив, я может быть даже помогу. — Я правда сожалею. — Хорошо, потому что я злюсь. Да, она так злилась, что я плакалась ей в жилетку, чувствуя, как она меняет позу и притягивает меня к себе, чтобы крепко обнять. Теперь я почти лежала на ней, прижавшись лицом к ее шее; от сильного запаха ее духов кружилась, едва не болела голова, но меня все устраивало. Нет, мне не стало резко лучше, мир не перевернулся с ног на голову; вообще-то, необъяснимая, тянущая камнем ко дну тоска никуда не делась, но близость другого человека все сделала как-то легче. По крайней мере, тело точно диктовало эмоциям правила. Винда была невозмутимой, как обычно, даже немного далекой, как будто мыслями унеслась от меня подальше — но именно это и помогало. Я чувствовала, как мерно вздымалась ее грудь, слышала ее дыхание. Все шло своим чередом. Что бы ни творилось в моей голове, оно оставалось в ней. Рамки обозначены. — Так где ты была? — спросила Винда с интересом человека, который встретил туриста. Я нахмурилась, тщетно пытаясь вспомнить итальянское название. — Ресторанчик в квартале отсюда. Пару мгновений молчания. Одобрительный смешок. — Неплохо. — Да, там мило. Но я туда больше не пойду. Винда подумала, что это было очередное извинение; я все еще могла заткнуться и не рассказывать, на какие мысли натолкнул разговор с той певицей. Но стоило ли? Я хотела, чтобы Винда мне доверяла. Вообще-то, несмотря ни на что, казалось, что мы плохо друг друга знали; особенно я — ее. А как помочь человеку открыться, если не собственной искренностью? Да, я не справлялась с собственными мыслями. Давно стоило это признать. Так бывает у многих, и многим нужна помощь. Мне самой нужно было только попросить ее. Позволить помочь. Не сбегая от Винды на целую ночь и не скрывая от нее что-то настолько важное. Я помнила Якоба. Я чувствовала вину перед Якобом. Это же нормально — не совсем перечеркивать прошлые отношения, когда у тебя появляется кто-то другой. В конце концов, я должна была с ней объясниться, если она правда — «кто-то другой». Мерси Льюис, мы ведь до сих пор никак не обозначали, кто мы друг другу. — Я имею в виду, я не пойду туда даже с тобой, разве что ты захочешь. — Все, пути назад нет. Я зажмурилась, собираясь с силами. Это же должно быть так просто — пересказать то, что на самом деле произошло, а я тушевалась. Винда чуть наклонила ко мне голову, показывая, что слушает. — Там была одна девушка, мы с ней похожи. Она напомнила мне… о чем-то… о ком-то из прошлого. Черт возьми! Винда поняла бы — но неверная формулировка взбесила бы ее. Я не хотела заставлять ее ревновать. И уж тем более не хотела рушить момент, это было бы слишком больно. Даже непоправимо. — Куини, я не умею читать мысли. — Да, я знаю, я просто... — я снова запнулась и вздохнула. Ладно, все равно отступать некуда. — Она говорила о своем женихе, и я подумала о бывшем. Винда, до этого расслабленная, завелась как пружина, готовая в любой момент выстрелить. И, как будто этого мало, я сама удивилась тому, как назвала Якоба. — О том не-маге, от которого ты ушла? — Да. Молчание. Я почувствовала, как Винда приподняла руку над моей талией и сжала кулак от вспыхнувшей злости. Нужно было срочно объяснить ей все, пока она не сделала кучу неверных выводов, но… — Ты все еще любишь его? Вопрос застал врасплох. Хотя, если быть честной, я на месте Винде тоже хотела бы знать наверняка. Согласиться — сказать, что я не люблю Винду. Отрицать?.. Не получалось. Почему-то. — Ну, я вроде как сломала ему жизнь. Первая реакция Винды — раздражение, как будто она вот-вот сказала бы что-то вроде «хватит, он твоих переживаний не стоит» или «сколько можно себя во всем винить?» Но вместо колкой фразы прозвучал только нарочитый сдержанный вздох. Винда скрыла свои мысли окклюменцией. — Я сомневаюсь в этом, — сказала она. — Что ты сделала? Я сквозь ткань платья чувствовала, как ее колотило от злости. Поэтому не хотелось даже двигаться. Как будто если бы я сделала неверное движение, Винда больно вцепилась бы в мою талию. Или в шею. Захотелось поцеловать, чтобы успокоить, хотя успокоить так вряд ли получилось бы. Винде стало бы резко все равно, что ей не было смысла ревновать меня; и что я слишком сильно привязалась к ней; и что с ней я забывала почти обо всем и могла творить неожиданные для себя же вещи. И, что самое главное, — она потеряла бы всякий интерес в разговорах. А я хотела ей все рассказать. Мерси Льюис, я правда хотела, чтобы Винда стала мне настолько близка. — Я использовала амортенцию, — выпалила я, пока не начала обдумывать слова. Как же все-таки мерзко прозвучало. — Заставила его уехать в другую страну и пыталась заставить жениться. Я догадывалась, как это выглядело со стороны. Даже еще помнила выражение лица Ньюта, когда он узнал — непонимание, отвращение, жалость. Да даже услышав эти слова от себя же, я едва не скривилась. Какой дурой я была все-таки. Противной и эгоистичной. — Зачем? — спросила Винда. Судя по голосу, у нее это вызвало почти академический интерес. Кому-нибудь другому я сказала бы, что сама не знала. Начала бы оправдываться тем, что впала в отчаяние, что не видела выбора, что дурацкие законы вынудили так поступить с Якобом, что я просто хотела быть нормальной — даже не соврала бы. Но Винде я сказала другое. — Хотела, чтобы он был моим. И, немного подумав, добавила: — Я многим рискнула ради него, ушла из МАКУСА, даже поссорилась с сестрой. А он не хотел сделать для меня даже такую малость. Не захотел пойти против дурацких правил. Побоялся. …и дважды назвал сумасшедшей. Я не сказала ему, почему это так важно — не хотела пугать; я даже не винила его за эти слова. Просто когда он всерьез, вслух посчитал меня безумной, я поняла, что нам не по пути. После всего, на что я пошла ради Якоба, он едва не поселил боггарта под нашей крышей. Я правильно сделала, что ушла. Но я выбрала неправильное время и место, чтобы уйти. — Но он не плохой человек, — продолжила я. — Он просто… другой. Просто не подходит мне. Это не повод оставлять его ни с чем, правда ведь? Не повод причинять ему столько боли. Накрапывал дождь. Из соседней комнаты доносилось мерное щелканье часов. Я замерла, нет, затаилась, сосредоточившись на Винде; я не видела ее выражение лица — пришлось бы приподняться и нависнуть над ней, — не слышала ее мысли, даже не чувствовала ничего в ее теле. Только легкое напряжение, ни о чем не говорящее. — Он сам тебя выбрал. Я видела, как он не хотел отпускать тебя, — наконец ответила Винда спокойно. — Но если так хочешь, катись исправлять ошибки. Она резко села, скинув меня с себя, но я схватила ее за руку и не позволила ей подняться с дивана. — Нет, Винда, я не это имела в виду. Она рывком схватила меня за плечи и толкнула вниз. Я как-то предвидела это, выставила локоть, смягчила удар. Винда зверела, как оборотень, по щелчку и безвозвратно; я перехватила ее руки и уронила ее на себя, поцеловала. Ничего хорошего не вышло — она попыталась укусить, а потом избавилась от моей хватки и приподнялась, но я потянулась за ней. — Я не уйду, — выдохнула я Винде в губы, и она остановилась. Мы так и замерли, я чувствовала вес ее тела, ее жар, ее дыхание, ее губы на моих губах. Сердце колотилось как бешеное. Я попыталась поцеловать снова: Винда не позволила, но и не отстранилась. — Я не хочу уходить. Я твоя. Как это прозвучало. Быстрый, небрежный поцелуй — я только успела попробовать ее на вкус, и она снова рывком прижала меня к дивану. Горячая ладонь опустилась на мое бедро, повыше колена, медленно пробралась под юбку. По животу и выше прошла мощная горячая волна. Захотелось взмолиться кому-нибудь, но для кого-то третьего просто не было места; я не хотела делить Винду с кем-либо и не хотела заставлять делиться ее. Я довела ее до тончайшей грани, за которой она теряла человечность. Я удержала ее. И я ответила на ее глубокий французский поцелуй, едва не задыхаясь, чувствуя ее руку, подцепившую белье; я никого никогда так не хотела; никогда так не отдавалась тому, кто был по-настоящему близок. Одна мысль оказалась быстрее меня, заведенной до одури. — Я люблю тебя, — шепнула я, не прекращая поцелуй. Сначала показалось, что я сказала это не вслух, или что Винда не услышала; но она улыбнулась, смакуя момент. Впервые после слов о любви мне не особо хотелось слышать ответ; я обняла Винду и неряшливо поцеловала в плечо, почувствовала под губами ее быстрый пульс. Ничто другое не волновало — только ее руки, ее разгоряченная кожа, ее отзывчивое тело так близко. Ее низкий голос, когда она приблизилась к моему уху и несильно укусила. Я чувствовала, как она хотела меня, по нашим перепутавшимся мыслям, по ее нетерпеливым движениям, понимала по сбившемуся дыханию обеих, по тихим стонам. Но я знала: когда она успокоится, совсем немного, ей придет какая-нибудь находчивая идея, в которой удовольствие мешается с болью. Мы это проходили. И, черт возьми, я впервые этого ждала.

***

Тяжелое утро началось с не менее тяжелого стона и случайно разбитого будильника. Винда приподнялась в постели, тихо выругалась, вспомнила, куда собиралась и выругалась еще раз. — Это правда так важно? — спросила я сквозь сон. — Судьба мира сама себя не решит. — Тогда удачи, — протянула я, кутаясь в одеяло. Винда усмехнулась и в отместку хлопнула меня по бедру, поднимаясь. Я могла снова уснуть под шум душа из соседней комнаты, но почему-то не получалось; воспоминания о том, что произошло между мной и Виндой, вспыхивали одно за другим. Винда и раньше не раз оказывалась рядом и поддерживала, когда мне становилось больно или страшно. Винда и раньше со мной спала. Но из-за случившегося вечером все невидимо, но ощутимо изменилось. Так и должно быть после того, как два взрослых человека признаются друг другу в любви, но я не могла перестать удивляться и признавать странность происходящего. Все стало не лучше и не хуже, просто каким-то другим, и я еще не знала, как к этому относиться. Я все-таки решила подняться, когда Винда уже уходила. Она сказала, что по возвращении днем намеревается выспаться, но вечером хотела прогуляться; я, конечно, согласилась, кутаясь в теплый халат и глядя, как она набрасывает пальто на плечи, прежде чем трансгрессировать. От одной мысли кольнуло в груди. Бывало, я так же провожала Тину, когда она уходила на работу в выходные. Я тряхнула головой. Хорошие были дни, конечно, но теперь они казались такими далекими. Хоть я и ощутила какое-то призрачное тепло и вспомнила запах нашей с сестрой квартиры. Римская квартира, заставленная мягкой мебелью и залитая светом ламп, так и уговаривала остаться, не выходить в холодное темное утро за окном, но я решила снова пойти в кофейню. Изощренное, конечно, удовольствие — продрогнуть на улице, предвкушая, как будешь греться в уютном пестром зале с чашкой свежего кофе. Итальянец был там. Я узнала его даже не в лицо, а по черным кудрям и сгорбленной позе. В этот раз он занимался делом: читал газету и что-то выписывал в блокнот. Что он писал, я не выяснила — побоялась читать мысли. Вместо этого я заняла столик чуть подальше. Кто-то притащил граммофон; официантка, которая принесла кофе с пирогом, от меня ушла ставить пластинку. Читать, конечно, не хотелось; я рассматривала людей, послеживала за тем, как крутилась пластинка граммофона, поглядывала на итальянца. Он даже не смотрел в мою сторону, так что я могла позволить себе задержать на нем взгляд, задумавшись. Он сосредоточенно искал что-то в газете, но с большим трудом. Простая наблюдательность легилименцию может частично заменить; на его вытянутый профиль будто опустилась тень какой-то перманентной изматывающей грусти, все движения казались тяжелыми и неохотными. Наверное, итальянец думал о жене или о собственном одиночестве. Но это меня не касалось. Я опустила взгляд в тарелку и начала гонять ложкой вишенку — наверное, недавно размороженную, — чтобы отвлечься. Кто-то сменил пластинку: «Have yourself a merry little Christmas, let your heart be light», — затянул приятный низкий голос. Я чуть не усмехнулась. Мне становилось плохо, когда я читала чьи-то мысли, это я выяснила. Более того, болезненные мысли возникали у меня самой тогда, когда я читала кого-то, кто страдал; как будто это эхо мучений доходило до меня и пронизывало. Вот, почему это не работало с Виндой: у Винды все было хорошо (по моим недавним наблюдениям — даже очень). И вот, почему мне не стоило читать итальянца. Он был брошен, одинок, потерян и несчастен. В канун Рождества. И никто не мог ему помочь, кроме меня — то есть кроме человека, которому стоило этой помощи остерегаться, как огня. Так бывает. Нельзя помочь всем. К тому же, с не-магами не стоило иметь дел; он мог раскрыть меня. Я продолжала глупо гонять вишенку, пока она, потрепанная, не дала сок — на белой тарелке растянулась прерывистая темно-красная дорожка. Мелькнувшая неясная мысль про что-то связанное с кровью заставила криво улыбнуться. Нет, я не дала волю собственному лицемерию и не пустилась в новое смачное самобичевание; просто, как о факте, подумала о том, что я, как ни крути, сделала много плохого. Наверное, это делало меня плохим человеком. А может и нет. Я не знала. Но я посмотрела на итальянца, который как никто другой в украшенном рождественском зале нуждался в чуде, и вспомнила, что вообще-то за чудеса должна отвечать я — зачем-то же мне дали легилименцию и волшебную палочку. Нелле из бара, позаботившейся о незнакомой девушке, даже это не понадобилось. Якобу, всегда отзывчивому и понимающему, магия тоже была бы не нужна. Тина однажды рискнула своей любимой работой, чтобы защитить странного не-маговского мальчика. Винда… Винда преследовала свою цель, но для меня она стала и светом маяка, и спасательным кругом одновременно. Они сделали это даже без легилименции. Так что я приняла решение. В конце концов, даже если я стала плохим человеком — это не значило, что я перестала человеком быть.