Волшебники, не ведьмы

Светло-зеленый луч влетел в её грудь, но Мари не шевельнулась, всё ещё не отводя немигающего взгляда. Медлить было нельзя и Гарри начал говорить как можно более повелительно и проникновенно: — Ты забудешь всё с того момента, как встретила меня. У тебя разболелась голова и ты ушла домой. Сейчас ты заснешь, а утром, ровно в девять сорок пять, проснешься и не найдёшь ничего подозрительного в этом дне. С утра ты будешь считать меня своим новым другом, который знает, что ты Гримм. Ты не будешь замечать во в мне ничего подозрительного и будешь верить мне, — он видел, как глаза его новой «подруги» наливаются кровью и поспешил закончить, — Ты не выдашь меня ни Королевским Семьям, ни кому-либо другому, кто мог бы представлять для меня опасность. Ты выполнишь мои просьбы не спрашивая ни о чём. А теперь спи. Он закончил говорить и палочка моментально потухла. Тело тут же завалилось набок и начало падать, и Гарри еле успел поймать его. Он подхватил на руки слишком легкую для нормы женщину и положил её на небольшой, наверняка слишком твердый диван. Теперь ее голова покоилась на подлокотнике, ноги упирались в ее собственный мешок, — сумку, поправил себя Поттер мысленно, это сумка, — и его мантию. На первом этаже были лишь кухня, ванная, гостиная и небольшая прихожая, так что, вероятно, спальня находилась наверху. Эта коробка была достаточно маленькой для Гарри, жившего в настоящем магическом особняке, но он надеялся, что здесь есть спальня и гостевая комната. Поттер поднялся по новой, но уже скрипучей лестнице на второй, более мрачный этаж. Если внизу все окна были не зашторены, то здесь каждое окно было если не забито, то завешено темными, тяжелыми шторами, которые были, — как думал Гарри, — единственными старыми и качественными вещами в этом доме. — Люмос Максима, — он резко и коротко повел палочкой вниз и комната озарилась холодным, магическим светом. Теперь Поттер мог разглядеть темные обои и две «картонные», как он сам окрестил их, двери. Он медленно, вглядываясь в каждую деталь, чтобы не пропустить ничего важного, прошел вглубь коридора, держа палочку перед собой. Гарри знал, что в маггловском доме вряд ли что-то могло навредить ему, но был ли это маггловский дом? Несмотря на то, что он старался решать проблемы по мере их наступления, слова Мари его напрягали. Такие непривычные для него понятия, как «существо» и «Гримм» не внушали уверенности. Он не мог никому доверять, — разве что Мари, но и то, если его вмешательство в ее разум сработает, — и он один. У него нет бесчисленных книг по магии, в которых можно было всегда найти ответ или Гермионы, которая сама как библиотека Хогвартса. Нет сильных артефактов, которыми можно было бы обезопасить дом от этих самых существ и Гриммов. Да и подействовала бы на них магия? А что будет если он сломает палочку? Да, он был сильным мужчиной, который привык не до конца полагаться на магию, но в большинстве критических ситуаций он опирался именно на волшебство. Конечно, магия питала его мышцы и кости, делала тело устойчивым к болезням и повреждениям, но даже она не всесильна. Гарри чувствовал себя незащищенным, подорванным и дезориентированным, но собранным — он выбирался и не из таких передряг. Он добрался до первой двери и отворил ее, проходя в помещение. Спальня — спальня Мари — была столь же темной, как и коридор. Это была самая обставленная, на взгляд Гарри, комната во всём доме и в ней чувствовалось что-то особенное. Он прошел внутрь осматривая два шкафа: один точно был книжный, а другой платяной; двуспальную, высокую кровать, тумбочки и большой, рабочий стол с настольной лампой. Было в этой комнате что-то сокровенное, что-то присущее всем спальням, личное и не предназначенное и для чужих людей, и для друзей. Гарри не хотелось вторгаться в личную жизнь своей новой соседки, — он уже достаточно вторгся туда, куда не следовало, — так что поспешил убраться из спальни, прикрыв за собой дверь. Вторая спальня, — Гарри не оставлял своей надежды не спать на твёрдом диване, — находилась чуть поодаль хозяйской и была значительно меньше. Когда Поттер заходит в неё, — а он знал что это будет гостевая! — ему вдруг кажется, что он снова в своём маленьком чулане, полном пауков. Конечно, эта комната не такая маленькая, но такая же пыльная и захламленная. Поттер видит коробки, которые разбросаны повсюду, и какие-то стойки с непонятным оружием, — он снова напрягается, хотя старается держать свою паранойю при себе, — несколько старинных, словно магических книг, и еще какие-то непонятные предметы. Нет, в этой комнате он сегодня спать не будет уж точно. Здесь не так уж и грязно, лишь создается ощущение, что про это место просто забыли неделю или две назад. Гарри нарекает эту комнату, в отличие от спальни Кесслер, самой пустой, не по количеству хлама конечно. В любом случае, не найдя больше ничего интересного или полезного, он спускается на первый этаж, чтобы перетащить Мари в её кровать. Гарри не утратил совести, и пусть лучше у него болит спина, чем у больной раком Сумасшедшей. Он подхватывает её на руки, кладя горящую палочку ей на живот, ближе к своей груди, и несет наверх. Ему было бы удобней наколдовать Мобиликорпус, — всё же Кесслер что-то да весила, а так бы она просто плыла по воздуху за ним, — но, уж раздери боггарт его память, здесь нет света. Точнее он, наверное, был, но Гарри не видел привычных для него рычажков-выключателей, что были у Дурслей, а другие мысли на ум не приходят. На самом-то деле, Гарри и не думал-то долго, ведь руки у него всё еще не отсохли. Люмос Максима освещает ему путь и он быстро ступает по уже известной территории, стараясь быть бережным, но не опасаясь того, что Кесслер проснётся. Он прижимает её к себе, когда, корячась и пытаясь подобрать нужный угол, открывает локтем дверь и легонько толкает ее, чтобы пройти внутрь. Поттер кладёт Мари на левую половину кровати, ту, что без тумбочки, подхватывает палочку, снова подпитывая магией заклинание, и одергивает конец одеяла с правой стороны, оголяя белые холодные простыни. Он уже порядком устал, но старается делать всё максимально быстро, только бы поскорее уйти. Гарри, не раздевая ее, — может стоило бы, но для него это тоже слишком, — перекладывает ее на другую половину и накрывает одеялом, зная, что Кесслер сейчас всё равно на холод или тепло, но все же старается сделать что-то для нее. В нем плещется гриффиндорское благородство, о котором он и не вспоминал несколько часов назад, хотя сейчас эта черта характера отыгрывается, снова вызывая стыд, то чувство, что не сотрется, казалось, никогда. Он любил это. Это делало его человеком. Сейчас же благородство говорило ему убраться подальше, — хотя бы на нижний этаж, — и он следует велению чувства, быстро скрываясь из комнаты, напоследок замечая странную, обросшую мехом голову человека нарисованную в той самой книге, на которую он не обратил внимания при первом посещении спальни. Где-то на задворках сознания возникают новые вопросы, но Поттер откладывает их на завтра. Проблемы нужно решать по мере их наступления.

***

Диван. Он словно деревянный. Ладно, он готов признать, что слегка размяк после стольких лет комфортной жизни. Наверное, если бы не Аврорат и подвижный образ существования — он наверняка отрастил бы себе брюшко, но, увы, оно ему обычно только снилось. Когда-то он мог спать и на земле, и на полу, но Гарри уже не мальчик. Ему хочется позаботиться о своем комфорте, даже если он устал. Поттер думает, пока снимает с себя несколько подвесок, отстегивает от ремня небольшой мешочек с галлеонами, отстегивает с ноги кобуру для палочки, окончательно развязывает растрепавшийся галстук и методично расстегивает пуговицу за пуговицей, — Мерлин, неужели Снейп всегда так мучился, — и стягивает с себя костюмную жилетку. Его брюки порваны, хотя чисты, а дырки его не сильно волнуют. Обычно он носит маггловскую одежду, но у магов в значимые дни в фаворитах всегда были костюмы или даже что-нибудь более устаревшее и классическое. Его палочка, всё еще горящая Люмосом Максима, лежит на кофейном столике в метре от него и скоро рядом с ней появляются побрякушки, деньги, ремень, кобура и галстук. Жилетка отправляется на спинку к дьявольскому, — как здесь не упомянуть чертей, — дивану рядом с алой мантией. «Как сделать диван мягче?» — крутится у Гарри в голове и у него совершенно нет идей. Конечно, он думал про трансфигурацию, но это отняло бы больше сил, чем следовало. Эйфорический подъем магии уже прошел и теперь его магия встала на своё место. Может, несмотря на Империо и Обливиэйт, он колдовал не так уж много, но он умер сегодня. Смерть отнимает много сил, это знал по собственному, не единожды проверенному, опыту. Так что никаких идей. Хотя нет, что-то всё же было. Гермиона как-то рассказывала про какие-то смягчающие чары с жутко сложной для запоминания вербальной формулой. Как же там было? «Спадж»? «Спаджифуй»? «Файжиспанд»? Он должен был вспомнить точное слово, ведь не хотел чтобы что-то пошло наперекосяк. У того же Баруффио, которого так часто ставили в пример Флитвик и Гермиона, появился буйвол только из-за одной неправильно сказанной буквы. Или, например, его собственный незабываемый опыт первого путешествия в Лютный. Нет, он должен вспомнить. «Спаджифуй» или «Спанджифай»? Через несколько минут размышлений он всё же приходит к варианту «Спанджифай». Он не уверен на все сто процентов, но усталость медленно ломает его, да и кто не рискует — тот не пьет огневиски, ведь так? Гарри подбирает палочку со столика и, направляя её на диван, говорит: — Нокс, — свет тут же тухнет, — Спанджифай! — он вкладывает в заклинание всё свое желание спать в комфорте, выписывает в воздухе незаконченную «S» и темнота озаряется ярко желтым лучом чар, попадающих точно в дракклов рыжий диван, — Люмос, — произносит Поттер через мгновение, чтобы проверить результат. Диван выглядит слегка надувшимся, но не превратившимся в монстра, так что Гарри думается, что всё прошло успешно. Он садится на пробу и это значительно, значительно, лучше чем было. Остается только последний шаг. — Нокс, — он снова тушит свет и тут же накладывает на одежду незамысловатые, но доступные до какого-то момента исключительно слизеринцам, согревающие чары выторгованные, — или точнее сказать выпытанные? — у белобрысого хорька. Поттер засыпает через мгновение, любовно пристроив палочку из остролиста.

***

Его будит запах еды. Это заставляет его улыбаться во сне, потому что если никто из эльфов не разбудил его и пахнет едой — значит сегодня воскресенье, «Семейный День». Значит, что его вызовут на работу только в критической ситуации, а так он может провести целый день наслаждаясь общением с Джеймсом, Альбусом, Лили и Тедди и обсуждением квиддичных новинок с не утратившей интерес к спорту в болезни Джин. Он любит воскресенья. Иногда к ним присоединяются Рон и Гермиона с их отпрысками Рози и Хьюго, или Невилл, или Луна, или кто-нибудь другой. В такие дни они собирались, чтобы испытать новое изобретение Джорджа или нагрянуть в Хогвартс, чтобы по-раздражать портрет Снейпа, по-умилять Дамблдора, слегка довести до нервного тика Макгонагалл или рассмешить новую директрису. Они появлялись там может два или три раза в год, так что на самом деле никого не злили, — кроме Снейпа, конечно, кроме Слизеринской Гадины, — и их принимали, тем более Гарри любил давать совершенно бесплатные лекции по Защите от Темных Искусств, что значительно поднимало рейтинг школы, а заодно прибавляло терпимости директрисе. Поттер уже успел построить замечательные планы, как его потрясла за плечо совершенно незнакомая рука, а какой-то чужой женский голос тихо сказал: — Вставай, Гарри. Уже слишком много времени, нельзя столько спать. Он разомлевший и мечтающий даже не сразу отреагировал на возможную угрозу, но, как только его потрясли еще раз, он подскочил, готовый защищаться. — Успокойся, дорогой, — его мягко потрепали по волосам, а темные глаза светились добротой и заботой, где-то в глубине отдающей подделкой, — Вставай, пора завтракать. Ах, да. Он же умер. И здесь не было всех его друзей или семьи. Здесь Мари Кесслер, не подозревающая, что хотела его убить только вчера, Гриммы, существа и новые опасности. Гарри съедает яичницу за несколько пресестов, запивая кофе и, на ходу поблагодарив Мари, направляется в душ. Ему не жаль, это всего лишь новая глава в жизни.