Волшебники, не ведьмы

Этот малец не является существом, — доходит до Мари очевидное в их первую встречу, когда ее окутывает желтый дым, принося такую легкость, сладостную радость и несоизмеримое блаженство, которые позволяют ей забыться. Забыть о приближающейся, неотвратимой смерти и постоянных болях то тут, то там. Забыть о сестре, которая пропадает неизвестно где, убивающей неизвестно кого. Забыть о ее мальчике — Нике, которому вскоре придется перенять ее груз хранения ключа и погрузиться в опасный мир предков. Забыть о разрушенной семье, о ее несчастных отношениях с Фарли и о проблемах на работе. Ей так хорошо, просто прекрасно, и она не замечает, как ей хочется подчиниться этому нечто. Полностью отдаться, лишь бы желтый дым, что она вдохнула, не оставлял ее никогда и избавил ото всех трудностей, что уже есть, и что предстоят в будущем. И, пожалуй, ответы на простые вопросы слишком незначительная цена за это блаженство.

***

Мари Кесслер просыпается ровно в девять сорок пять, — слишком поздно для ее обычного расписания, — и она еле-еле осознает где она вообще. Кто она вообще? Медленно, с оттяжкой, но память возвращается. Вчера она ушла с работы только из-за сильно разболевшейся головы — незначительного события, теперь преследующего ее повседневно. А ещё в её памяти есть мужчина в алой мантии. Он её друг — это словно выбито на подкорке. Только вот друзей у Гриммов нет — а это то, чему учила мать. Так кто он? Мари не помнит. Она решает действовать по ситуации.

***

Постепенно она понимает, что здесь происходит. Этот человек, которого она называла мальчиком, поначалу только из-за того, что забывала имя Гарри, а позже просто для издевки, что-то сотворил с ней. Человек, — а человек ли? — похож на Колдуна, но, додумывается она ещё раз, не является существом. Даже таким неоднозначным, как Ведьмы. У него есть палка, как в сказке про Золушку у Феи-Крестной, но мышей в лошадей он не превращает. Зато посуда моется сама собой, стульев становится два, а овощи чудесным образом шинкуются по легкому движению волшебной, — волшебной, подумать только! Как она до такого докатилась? — палочки. Поттер, Гарри Джеймс Поттер, запоминает она, имеет странные для молодого человека привычки и выражается словами, которые она никогда не слышала. Но не это волнует ее больше всего, а ее собственное тело. Мари словно на автоконтроле. Осознавать себя, иметь собственное мнение и язык, который не поворачивается, чтобы высказать это самое мнение — чем не клетка? Она не может задать вопросы этому Поттеру, не может закрыть рот, когда он что-то спрашивает, и не видит никакого выхода из этой ситуации. Тем не менее, она пытается выбраться из тюрьмы каждый чертов день, пытаясь сломать саму себя и ту стену, что не позволяет в ответ на емейл Келли напечатать громкое: «НА ПОМОЩЬ!» Она пытается, честно пытается, но ничего не выходит, а этот мальчик улыбается ей, готовит ей и помогает делать уборку, словно он невиновен, и это злит ее больше всего. Мари Кесслер ненавидит Гарри Джеймса Поттера за эту тюрьму не меньше, чем себя за слабость. Ее сестра бы выбралась. Но она такая слабачка.

***

Гарри словно не от мира сего, думает она однажды и оказывается, на удивление, права. Он волшебник, как бы глупо это не звучало, действительно волшебник, и ей слегка трудно это принять. Он — большая неприятность, которая случилась с ней, и она почти смирилась с этим, но потом он приносит, — а может и не он, может, он просто послужил спусковым механизмом, — ворох других проблем. Поттер просит у нее документы с нуля, и она знает, что не может отказать. Лишь поставить некоторые условия, но и то… лимитированные. Гарри спрашивает ее о Гриммах, существах, Королевских Семьях и прочих вещах, которые маг, — Мари будет называть его магом, потому что волшебники добрые и живут в маминых сказках, — такой силы должен знать. Это только укрепляет ее теорию. Мальчик взламывает трейлер за день до их ужина, и это не остается незамеченным ей. Есть ли лимит его вероломству?

***

Как оказалось, есть. Как и страхи, и опасения. За ними велась слежка, и Мари знает, как Поттера напрягает это. Было видно по его руке, сжимающей оружие, поджатым губам и постоянным взглядам в зеркало. Что ж, мальчику явно не нравилось нарушение личного пространства. Туше, дорогой. Гарри, к которому она неотвратимо привыкала, смотрелся ощерившимся, видавшим жизнь котом, и Кесслер не нравится это. Что случилось с этим мужчиной? Не сказать, что она не ожидала слежки, — это не первый жнец, охотившийся за ключом их семьи, за ее годы и, она надеялась, несмотря на неутешительные прогнозы врачей, не последний, — но нужно было оставаться начеку. Тролли с глупыми прозвищами могли навредить не только ослабленному Гримму, но и здоровому. Они медлительны и громоздки, но достаточно сильны. Третья стадия рака, медленно переходящая в четвертую, и месяц, — наиболее вероятно, — жизни не делали из нее самого здорового Гримма. Она нервничала, хорошо? Но не была настолько слаба, чтобы показать это зарвавшемуся магу. Может, где-то в глубине души, Мари действительно боится его.

***

Гарри Поттер может видеть существ. И, судя по его задумчивому лицу, он не совсем понимает почему и как. У Мари такая же дилемма. Она знает, что маг не может быть Гриммом — на это нет никаких намеков. Но он и не везен, чтобы видеть себе подобных. В итоге это еще один вопрос, пытаясь задать который, она получает знатную головную боль и слабость. Ладно, это может подождать до завтра, а сейчас Кесслер хочет что-нибудь съесть и уйти спать.

***

Он не перестает удивлять ее, когда вручает мешок с золотыми монетами, говоря: «Это должно сработать!» Несмотря на свою ментальную клетку, Мари больше не ненавидит его. Гарри, может не отличающийся особым моральным кодексом, не психопат и не маньяк. В нем есть свет, которого нет ни в одном Гримме, и она наслаждается всеми улыбками и смехом, посланными им ей. Они живут вместе уже почти три недели, и она действительно привязалась к этому мужчине. Кесслер замечает за магом еще более странные привычки: потирание шрама в виде молнии на лбу, расчесывание левой руки во время каждой крупной лжи, что он сказал ей, и судорожная проверка кармана с палочкой каждые двадцать минут. Мальчик — теперь, когда она более-менее простила его, понимая мотивы, — Мари произносит прозвище с добротой и некой, уже не напускной, нежностью. Ее мнение меняется стремительно, но Гарри Поттер очарователен. Думается ей, что будь она моложе и не при смерти, она бы влюбилась в него. Но сейчас это просто дружеская теплота. Поттер приносит больше пользы, чем проблем. В их повседневную жизнь входят спасение от тяжелых сумок, магическая уборка и долгие разговоры о существах с чашкой превосходного какао. Кажется, ей начинает нравиться это. Но Мари Кесслер — всё еще слабачка в глубине души и так боится привыкнуть.

***

Холда, — что за несуразное прозвище, — застает ее одну в не самый подходящий момент. Последнее, чего ей сейчас хочется — это сражение за жизнь с двумя жнецами. Метастазы заполняют её легкие, говорят врачи, когда она заходится сухим, мучительным, — как при сильном бронхите, — кашлем. Её грудь болит и стягивает, и она чувствует, как собственная кровь подступает к горлу, и кашляет, кашляет, кашляет, словно пытаясь выдавить легкие изнутри. А ведь Кесслер как чуяла, что это не самое лучшее место для остановки. Могла бы и подождать немного. Всего-то два квартала оставалось. Ни Холду, ни его друга ее метания совершенно не волнует. Мари не совсем уверена какой у них приказ: забить ее до смерти и забрать ключ или просто забрать ключ, но они развлекаются, наслаждаясь собственной силой. Скорее всего — второе. Но оно и понятно. Не каждый раз в жизни выпадает возможность избить Гримма. Ей прилетает ногой в живот, и она, не сдерживаясь, стонет. Как же больно. Кесслер пинает одного в ответ, достаточно сильно, чтобы жнец отшатнулся, но это лишь несколько секунд передышки. Этого достаточно. «Превозмогай и вставай» — говорил отец, являясь самым сильным Гриммом, что она видела и знала; сильнее сестры, сильнее деда, сильнее их бабки. И, конечно, сильнее её самой. Ему легко было говорить. Мари поднимается на ноги, держась за бок, и тянется к сумке за ножом и, — стоит поблагодарить Бога, когда она с ними разделается, — ей удаётся его вытащить до того, как кто-то из жалких троллей очухается. Дилетанты, — ладно, один дилетант, потому что Холду она уже знает в лицо, — даже не достали косы — своё главное оружие. Она, без сожаления или секундных размышлений, бьёт одного Тролля под рёбра, поворачивает лезвие и вырывает назад, стараясь располосовать его внутренности, а потом повторяет наносит очередной удар. Методично, амплитудно, сильно, со всей своей яростью. Кровь бьет из него ключом, — иронично, однако, — и неизвестный ей жнец орет как свинья. Словно гребаный Свинорыл, — думает Мари, — на охоте Потрошителей. Мари так увлеклась вспарывая его живот, что не замечает Холду, заносящего над ней косу. Была бы она человеком — острый конец прошел бы ей в спину, дробя позвоночник, разрубая кости, и тогда она была бы мертва. А Ник, необученный Ник, думал бы, что сумасшедший. Мари еле-еле успевает увернуться, и наконечник пробивает лишь ее левую ногу, не задевая кость, но оставляя сквозную дыру рядом. Ей приходится закусить губу, даже кожу подбородка, чтобы не взвыть и не провалиться в болевой шок. Кесслер не нужны ни свидетели, ни полицейские, ни собственный труп. Холда замахивается во второй раз, целясь в голову, и не успевает. Нож, большой, острый, массивный охотничий нож, не видит препятствия ни в плотной коже оленя, ни в коже существа, режет мужчину перед ней, словно тёплое масло. Траектория смещается, и он лишь рассекает бок Тролля, оставляя глубокую, но не смертельную, как хотела Мари, рану. Горячая кровь окатывает ее второй волной, попадая в глаз, нос и рот, наполняя своим отвратительным металлическим вкусом, и она срыгивает ее вместе со своей собственной алой слюной. И оставляет ещё одну рану с другой стороны. Мари приходится доползти до стены чтобы встать, и она почти теряет сознание, слыша, как хлюпает кровь в дыре на ноге. Дырка узкая, от того не менее мерзкая, но ничего не поделаешь. Ее машина в трёх метрах от стены, к которой она привалилась и… Это будет не просто, заключает Кесслер, переводя дыхание и, вспоминая слова отца, делает предпоследний рывок вперёд. Превозмогай и вставай. Она оставляет за собой тело мертвого жнеца и Холды — уже знакомого Тролля, который столько раз уходил от неё в последний момент. Теперь она оставляет его, лежащего и умирающего в залитой кровью грязной подворотне.

***

Мари кое-как заползает на переднее сидение: корячась, ставя сначала правую — здоровую ногу, а потом затягиваю вторую — подбитую. Она видит отражение поднимающегося, даже не думающего дохнуть Холды в зеркале, и, не давая себе передышки, заводит машину и жмет на газ. Два квартала и никакая желтая колымага со жнецом не догонит ее. Кесслер доезжает до дома на одной силе воли и инстинктах, через раз смотря на дорогу, надеясь, что ее сегодняшняя порция удачи не закончится до момента, когда она сможет упасть в руки Поттера — мага, который наверняка сможет ей помочь. Она уверена, что они обойдутся без больницы, как она обходилась всегда, промывая и зашивая свои неглубокие раны, замазывая синяки кремом. Маг наложит заклятие, сварит зелье, как делают это ведьмы и колдуны в сказках, и все будет нормально. Никаких больниц. Ей придется показать Гарри свое тело, испещренное шрамами, но это не будет проблемой: Кесслер уже видела несколько его. Только бы доехать. Только бы доехать. Только бы доехать.

***

Дракклова Кесслер вся в крови. Ее рвет ему на голые ноги, как только он открывает дверь и, — о Мерлин, что произошло?! — Гарри видит огромную дырку в ее ноге. Рвота, похожая на смесь желтого желудочного сока и крови, неприятно окутывает его пальцы, в которые чуть не утыкается упавшая Мари. — Помоги мне, — хрипит она, заходясь в новом приступе непонятно чего: то ли кашля, то ли желания прочистить желудок, — Ну же, Поттер! Поттер не думает долго. Гарри, восстановившийся физически, снова, как в первый день, берет ее на руки и, не обращая на следы, оставляемые им, идет, почти несется, в гостиную. Женщина морщится, тихо шипя, когда ее опускают на рыжий диван и тихо, не напрягаясь лишний раз, говорит: — Колдуй! — Может в больн… — Колдуй, мальчик, не заставляй меня вырывать тебе глаза! Гарри не теряется, привыкший действовать беспромедлительно и решительно, но медицина… медицина не его стезя. В медицине царствовали зелья, а не заклинания. А в царстве зелий он был нежелательным лицом номер один до сих пор. У него есть идея, но он не знает, сработает ли. С Драко Малфоем срабатывало, с ребятами из Аврората срабатывало, да даже с ним самим срабатывало. — Колдуй же! Не стой столбом, черт тебя раздери, Гарри, делай что-нибудь! Быстрым, совсем легким Диффиндо он разрезает ткань брюк и, стараясь не причинить боли, убирает ткань от раны. Кесслер тихо ругается, и волшебник видит, как скапливаются слезы в ее глазах. — Только дыши, слышишь меня? — произносит он, — Не теряй сознание, ладно? Поттер на собственном опыте знает, что скоро выброс адреналина, — что бы с ней не случилось — это была знатная передряга, — закончится, и тогда будет туго. — Вулнера санентур, — прикладывая к ужасной, чуть рваной по краям ране, — Вулнера санентур, — тихо нашептывает-напевает он, зная, что есть риск инфекции, но вероятность, что Гримм просто истечет кровью перед ним более велика, — Вулнера санентур, — Поттер наворачивает палочкой круги по краю раны. Результата почти нет. — Вулнера санентур, вулнера санентур, вулнера санентур, вулнера санентур… А про себя себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Процесс идет слишком медленно, слишком. Но он идет, и Гарри ободряюще улыбается судорожно дышащей, не видящей его улыбки, женщине. Дырки почти не остается, когда Мари начинает задыхаться. Мерлин, Гарри никогда не видел, чтобы человек так кашлял. Она заходится в судорогах, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба в последние секунды жизни, ее глазные яблоки выкатываются наружу, а рука крепко цепляется за его домашнюю футболку. Кровь медленно возвращается на место. По крайней мере та, что вытекала из нее пять минут назад, но это не помогает. Ему нужно завершить заклинание. Мари медленно ползет вверх, пытаясь усадить себя, но это тоже не помогает. С каждой секундой ее кожа бледнеет, нос и пальцы синеют, а вена на шее проступает сильнее и сильнее. Еще несколько секунд. — Анапнео, — чуть ли не кричит Гарри в последнюю секунду и с облегчением видит, как хватает воздух Мари. Ее дыхательные пути снова свободны, ведь Гарри успел. Он, боггарт его раздери, успел.

***

Кесслер теряет сознание, — или просто забывается во сне, — через несколько секунд прямо на диване, и ее дыхание более-менее, — он не медик, окей? — нормализуется, а Поттеру остаётся лишь плавно сползти на пол. Не так он планировал провести вечер, совсем не так. Черт, Гарри собирался отпраздновать свой синий паспорт! Он ведь даже купил дорогущего, — не меньше ста баксов, — вина и ароматизированных свечек. Но вот он — сидящий в окровавленной футболке, с блевотиной на ногах и штанах, вспотевший и невероятно уставший. Когда у него вообще что-то идет по плану? У него совсем нет сил, если быть честным, но он знает, что должен убрать желто-красные следы на полу, проветрить комнату, удостоверится, что с Кесслер все в порядке, — насколько всё может быть в порядке с человеком, только что не истекшим кровью и едва не задохнувшимся, — и сходить помыться, смыть с себя весь стресс, чтобы потом накинуть что-нибудь и провалиться в сон. Гарри переводит палочку себе на ноги и ослабевшей рукой колдует: — Экскуро, — он убирает неприятную субстанцию с ног, но фантомное ощущение липкости остается. У него всё еще подрагивают руки, — он никогда не сможет привыкнуть к подобным ситуациям и это, наверное, делает его более нормальным, — а сердце сильно бухает внутри. Поттер смотри на ногу Кесслер: грязную, с остатками запекшейся крови, и видит бугристый, бело-розовый шрам — последствие того, что проткнуло ее ногу. Что бы это ни было. Лицо женщины становится нормального цвета, — нормального, значит слегка бледноватым, но не таким уж серым, — и Гарри хочется еще раз вздохнуть с облегчением. Это закончилось. Всё только началось, — говорила гадкая чуйка внутри, редко, слишком редко обманывающая его. Волшебник с трудом, словно он снова старик, поднимается и, ступая босыми ногами, идет на кухню: чистую, пропитанную мягкими, домашними ароматами и несбывшимися предвкушениями.

***

Гарри, несмотря на полноценный, даже слишком долгий сон, — он, честно, не помнил, когда в последний раз спал по девять часов, — чувствует себя опустошенным. Его кровать односпальная и невероятно высокая, — толстые, промышленные американские матрасы не обошли его стороной, — стоит ближе к книжному шкафу в другой стороне от дивана, так что он может видеть Мари, — она всё еще в одежде и ботинках, Гарри не стал ее будить раздеванием, — перевернувшуюся к нему спиной за ночь. С ней, вроде, все нормально. Вчера он уничтожил Экскуро всю грязь, открыл окно, и сейчас в комнате не смердит кровью и прочими… веществами. Поттер не имел алкогольных пристрастий, но сейчас ему хочется откупорить бутылку с красным вином и выпить пару стаканчиков, — кому вообще нужны бокалы? — вместо утреннего кофе. На кухне есть вчерашняя пицца, и его живот жалобно урчит, потому что он нихрена не ел вчера вечером. Гарри упоминал, что не хочет гастрита? Вот, видимо, всё же желудок скажет ему спасибо за нерегулярное питание совсем скоро. Но вообще-то, если говорить о более важных вещах, чем его пищеварительная система, он слегка зол на Кесслер — на самоуверенность Гримма и ее: «Он не станет нападать». Не станет нападать, как же. Жнецы, судя по прочитанным им книгам, были не очень-то принципиальными существами. Да, у них было управление в качестве Феррат и Королевских Семей, но они… вроде как сами по себе? Волшебник не хотел лезть еще и в политические и бумажные дебри этого мира. Своих ему прошлой жизни хватило с головой и выше. Не его это. Эти люди атаковали Мари, ставшую ему чуть ли не подругой, и это ему не нравилось. А что дальше? Дальше он сам будет целью? Да, вполне. На него уже поглядывали существа в их квартале, — слухи слишком быстро разносятся, особенно, когда это касается друзей Гримма, — и старались поскорей скрыться с его глаз, хотя Гарри ни единым жестом не выдавал раздражение или опасность. Дурная слава и предубеждения могут сыграть против него — это Поттер отчетливо осознавал. Но главный вопрос этого и вчерашнего дня другой: что, черт возьми, случилось? И это только одна из многих вещей, которые его напрягают. А ведь ему придется разбираться со всем этим самостоятельно совсем скоро, как большому, хорошему, самостоятельному мальчику, потому что Гримм уезжает. Она ему еще ничего не говорила, но Гарри-то видит, как медленно все важные книги из дома мигрируют в трейлер, а сама Мари или собирает вещи, или продает их в секонд-хенды. Ник Беркхард — вот его теория. Мари собирается к племяннику, к которому в скором времени должны перейти силы Гримма, и именно она — Кесслер, — будет его проводником, — как по исходу обстоятельств стала и для Поттера, — в мир существ, а не мать. От этого тянет в груди, но он и сам знает, что семья — это важно. Да и кто он такой, чтобы останавливать ее? Мари выполнила его просьбу-приказ оперативно, и теперь он легален и может идти на все четыре стороны. Гарри — не ее семья, у него здесь не было родных, и он знает, что так надо. Обижает лишь то, что все сборы, с которыми он мог бы помочь, происходят втихую от него, по-мышиному. Он лишь надеется, что хотя бы перед отъездом она поставит его перед фактом, а не просто исчезнет. Кофе, слишком горячий, жжет глотку, создавая контраст с застывшим куском пепперони. Отвратное утро, стоит признать. Еще более отвратным оно становится, когда Гарри находит под дверью ежедневную газету с трубящим заголовком: «Жестокий маньяк среди нас!» Что же, думает Гарри, смотря на отметины на траве на месте, где вчера останавливалась машина Мари, кажется я знаю, кто этот жестокий маньяк.

***

Они говорят обо всё случившемся не то чтобы долго, но продуктивно. Этому — обсуждению возникших проблем, его научил собственный психолог, но это вообще другая история, в которую входят его комплексы, затаенные страхи, кошмары и детская забитость. Вопреки опасениям Гарри, Мари рассказывает обо всём: о новом диагнозе, о неутешительных прогнозах, об уходящих от нее силах Гримма, о своем переезде и, главное, о своих планах. Планы нужны, пусть они и не срабатывают. Им обоим неловко: Гарри, потому что он будто видел то, что видеть не должен был, а Мари, потому что она была слишком неосмотрительна и запустила ситуацию до такой крайности. Их пути расходятся, чего и стоило ожидать. Разница лишь в том, что Гримм точно видит свою цель, а волшебник остается блуждать по потемкам неопределенного будущего. — Я оставлю тебе дом, Гарри, — обещает она, — И не отнекивайся, я уже внесла оплату. Два месяца жизни и страховка, — женщина переводит взгляд на свою ногу, — Это всё, что я могу для тебя сделать, мальчик. — Да, — соглашается он. Поттер не знает трудно ли сейчас ей, — конечно трудно, Гарри, не будь идиотом, — но ему, определенно, да. Хоть у него есть почти всё, что нужно для жизни: одежда, дом и парочка тысяч долларов, но… Он привязчив, и за этот месяц они многое пережили. Мари называет ему дату отъезда, второе сентября, и Гарри остается только кивнуть.

***

Проходит три дня с отъезда Гримма, когда он вернул ей очищенную машину в нормальном размере, — нужно же было куда-то убрать окровавленный транспорт, ведь от полиции, пусть и под начальством Феррат, такую улику не замнешь, — и у них, обоих, всё снова хорошо. Мари, скорее всего, уже у племянника, Гарри устроился на работу, а существа и обычные люди в их районе уже успокоились. Это не он ищет проблемы, это проблемы находят его. Его дом, теперь уже точно его, полыхает ярким, словно Адским, пламенем, а на каменной дорожке красуется алая коса Жнеца: предупреждение.