Корабль счастья

К моему огромному облегчению Синель не стал докучать мне мерзкой харей и поперся проверять, как устроились подчиненные. Было слышно, как он орет где-то за стенкой: — Еще двадцать отжиманий! И тебе! Не сметь возражать начальству! Полицейских мне не было жалко. И я спокойно включил голографический проектор, заглушая рев подполковника. По первому каналу шел какой-то балет в невесомости. Балерины медленно и печально или же быстро и весело, в зависимости от музыки, проплывали по комнате, стены которой были предусмотрительно обиты чем-то мягким — а не то танцовщицы могли бы и покалечиться. Смотреть на эту фантазию безумного хореографа я не захотел и переключился на новости. Я, наверное, что-то знаю об этом мире, только еще не понял, что именно. Надо разобраться. — В ходе нападения эскадрильи СПВД на полицейские корабли, сопровождавшие броненосец с подозреваемым по делу об ограблении Банка Полукровок, Изольдом Киблером, были выведены из строя четыре машины... — равнодушно сообщила дикторша. Затем по голопроектору показали мое 3D-изображение. На нем я выглядел куда более внушительно, чем в реальности — и причесан, и одет не бомжевато, и улыбаюсь так снисходительно... Красавец, словом. Потом продемонстрировали компьютерную реконструкцию сражения. — В настоящее время местонахождение Изольда Киблера неизвестно, — продолжила дикторша. — Могу с этим помочь, — сказал ей я. — Что же, получается, Синель даже не отметился? — Отметился, — ответил мне снизу мяукающий голос. — Но говорить об этом в новостях было бы недальновидно. Со мной разговаривала... кошка. Пушистая, с темной шерстью, переливающейся золотым, она была похожа на самую обыкновенную кошку, которых много на планетах. В космос их берут редко — организм животных плохо к тому приспособлен. Люди же более-менее приспособились — люди всегда приспосабливаются. Но говорящие животные — это что-то новое в моей практике, я такого не припомню... Хотя, я вообще мало что помню... — Я киборг, — пояснило существо, наблюдая за мной внимательными зелеными глазами. — Мне было любопытно на тебя посмотреть. С этими словами кошка выгнула спину и с видимым наслаждением потерлась боком об угол тумбочки. — И как впечатление? — осведомился я. — Я его еще не составила. Меня зовут Олойка, кстати. — Э-э... ну, приятно познакомиться, что ли. Кошка вспрыгнула на тумбу и уселась рядом с планшеткой, единственным, что у меня было при себе после памятного пробуждения в медотсеке. Разумеется, я с ней не расстался. — Можно? — спросила Олойка, обнюхивая планшет. — Можно, — разрешил я. Все равно там ничего не было, кроме стихов неустановленного авторства и еще какой-то чепухи. Было любопытно смотреть, как кошка возит лапой по сенсорному экрану. Она настолько увлеклась исследованием, что даже не пошевелилась, когда я откинул пристегнутую к стене панель кровати, ибо мне надоело стоять. — Как красиво, — вдруг сказала Олойка, смешно шевельнув ушами. — Что именно? — поинтересовался я, к тому времени валявшийся на кровати. — Стихи. Это твои? — Понятия не имею. — Как это? — она удивленно подняла на меня усатую мордочку. — А я ни хрена ничего не помню до последних нескольких часов, — признался я. Почему-то кошка вызывала у меня доверие. — Вот как... — она соскользнула с тумбочки. — Странно. — Не то слово. — Мне кажется, это все же твои стихи. Они на тебя похожи. И тут есть одна фраза: Моя жизнь — эпизоды, Из них многие — стерты... — Это ты к чему? — нахмурился я, но черный пушистый хвост уже исчезал в проеме сдвинутой на пару десятков сантиметров двери. Гнаться за Олойкой я не стал, а вот планшетку посмотрел. В том стихе больше не было ничего такого, но упомянутые строчки меня насторожили. Мне, значит, и раньше стирали память, частично? Или это, мать ее, метафора? Как же все сложно с поэзией.