Последний умер на нулевом меридиане

— Я, кажется, понятно выразился, когда говорил тебе не ходить туда, — Чимин злится. Так сильно злится, что не замечает боли от горячего напитка, который благополучно разливает на свою одежду, размахивая руками. Не замечает ровно да тех пор, пока Чонгук не останавливает его тираду, указывая на пятно, растекающуюся по ткани и неприятно липнущее к коже.  — Ты такой неуклюжий, хён, — Чон тихо посмеивается, когда протягивает Чимину полотенце, чтобы не злить старшего ещё сильнее, но тут же раздражается сильным и громким кашлем, отражающимся от перегородок палатки. Пак даже вздрагивает от того, что ощущает при мимолетном соприкосновении их рук дрожь младшего. И, мать твою, снова злится. Но вместо того, чтобы начать свои нравоучения ещё раз, он глубоко вдыхает, чуть прикусывает нижнюю губу и садится на кровать рядом с заболевшим младшим. Чимин складывает ногу на ногу, немного подаётся вперёд и кладёт подбородок на согнутую в локте и закрепленную на колене руку, разглядывая младшего. Чего он ждёт Чону не ясно, и от этого становится не по себе. Младший успевает только открыть рот, прежде чем старший встаёт на ноги и, глубоко дыша, возвращается к совсем ещё недавно использованной аптечке. Чонгук слышит как тяжело воздух поступает в лёгкие старшего, и в самом горле начинает першить так, что он снова начинает закашливаться сильно и больно. Чимин тут же возвращается, неодобрительно разглядывая как лежит младший, и отходит за тем, чтобы взять ещё одеяло со своей кровати. Чонгук сопротивляется заботе, хныча что ему будет жарко, но одного твердого взгляда, направленного прямо в душу, хватает чтобы замолчать и даже сдержать очередной рвущийся приступ кашля. Чимин ведь старается ему помочь, а не убить, так что пока он разрешит ему делать подобное. Младший не любит заботу. То есть, не то, чтобы не любит, просто с детства забота была ассоциацией к слову слабость, а слабым быть Чонгуку не разрешали. Наверное, именно поэтому он не помнит когда ревел последний раз. Кажется, что никогда, хотя один конкретный раз помнит точно. Кажется, тогда ему, беззащитному, потерянному и совсем одинокому сказали, что показывать эмоции и чувства могут только слабаки, которые ничего в жизни не добьются. Ну и, конечно же, маленький ребёнок впитал в себя эту информацию, как губка, и вдолбил себе в мозг что, мол, все, пиздец, оставайся бесчувственным камнем до конца своей жизни. На самом деле Чон и матом то не ругается, да вот только однажды какой-то мужик, лет сорока, заметив, что мальчик общается слишком «мягко» со сверстниками, решил ему помочь. Помочь получилось очень плохо, но, если выражаться как тот самый мужчина, даже хуёво. Детства у младшего толком то и не было. Вернее, было, но не самое лучшее. Когда мальчик был ещё совсем маленьким он часто гостил у семьи, что жила в соседней от их с отцом комнате. Чон не помнит даже фамилии этих людей, не то, чтобы лица, но раньше, ночью ему часто снились грёзы, в которых мальчик находился в гостях у семьи. Ему нравилось, но это было так давно, что воспоминания потерялись в пелене новых встреч и событий. Чон не помнит, но ему не стыдно, хотя бы потому, что стыдится не перед кем. Чонгук сдвигает свои густые брови к переносице, вглядываясь в чужое лицо, внимательно изучающее инструкцию к лекарству.  — Просто капни немного в стакан, — подсказывает Чонгук.  — Вот из-за такого отношения к своему здоровью ты теперь так и валяешься, — серьёзно отвечает Пак, продолжая свои бесконечные поиски способа применения лекарства.  — Да перестань, хён, все лекарства в этой аптечке принимаются одинаково, — младший закатывает глаза, чувствуя как уже начинает потеть под двумя просто огромными слоями одеял.  — В таком случае, я могу поставить тебе вместо свечки таблетку? — старший чувствует, как младший напрягается.  — Нет, подожди-ка…  — Да успокойся, пока что тебе не нужны свечки, — спешит заверить его Пак, но упаковкой прямо перед Чоновым лицом все же трясёт. — Но если будешь продолжать измываться, то сделаем, для профилактики. Когда в голову младшему приходит остроумный ответ, Чимин уже находит нужную строчку и поспешно затыкает его стаканом воды, с размешанным внутри сиропом.  — Мерзость какая, — Чонгук почти плюётся от горечи, впивающейся в десна.  — Когда ты прыгал под грозой и вернулся весь в воде из луж, тебе так не казалось, — язвит Чимин, показательно поднимая подбородок вверх и выразительно смотря на Чона.  — Но ведь это был самый настоящий дождь! — вспыхивает Чонгук. — Разве не ты был тем, кто даже забыл как говорить, когда увидел его? Согласись, ну же, это было потрясающе и даже моё здоровье того стоило.  — Это было потрясающе, Чонгук, — соглашается Чимин, тепло улыбаясь. — Но не стоило твоего здоровья, как же ты не понимаешь. Или ты таким оригинальным образом решил освободить нам лишнее место в куполе?  — Каким таким образом?  — А вот будешь под дождём в одной футболке разгуливать часто — и узнаешь, — Пак стремительно поднимается, снова обрывая реплику Чона. — Я позову Тэхёна. И не дай Бог я узнаю, что вы, два придурка, на улицу выходили, ясно?  — Ты говоришь как наша смотрительница из приюта. Она тоже из-за всякой ерунды кричала на всех, как будто у неё мужчины не было, чтобы расслабляться.  — Чонгук! — уже почти рычит Чимин, и младший тут же очаровательно надувается, показывая свое недовольство . Его волосы немного мокрые от пота, а щеки красные, со следами от капелек, скатившихся к вискам, когда он ещё лежал. В общем и целом он похож на замерзшую птичку, которая раскрывает свои перья, становясь похожей на мягкий шарик.  — Иди уже, куда хотел, — тихо добавляет младший, утыкаясь носом в одеяло перед лицом и пряча свои щёки. Пак ненадолго задерживается у выхода, а потом закатывает глаза, и, не снимая верхнюю одежду, направляется обратно.  — Ну и как после такого ты ещё можешь говорить мне, что ты не маленький ребёнок, а? — он опускается перед кроватью Чонгука, слегка треплет его по волосам. — Предложи Тэхёну заняться чем-нибудь, если будет скучно, хотя с ним это, конечно, маловероятно. Чон кивает медленно и нехотя, но Чимин радостно улыбается, а значит ради этого стоило согласиться на все то, что предлагал Пак. Старший уходит, обещая, что вернётся как можно скорее, хотя знает прекрасно, оба понимают, скорее всего не получится. У Чимина дел по горло, что задохнуться можно, а Чонгук обещает себе что не будет ждать, пока старший вернётся. Тэхён правда не даёт заскучать ни на секунду. Он прибегает сразу же после того, как макушка Чимина скрывается за пределами палатки, и Чонгук действительно удивляется, как тот так быстро появился. Вместе с Тэхеном в палатку врывается порыв свежего и чистого воздуха, который младший ловит носом, даже откидывая в сторону одеяло, хоть и на секунду. В руках у Кима ещё какие-то банки, с лекарствами, как может предположить Чон. Вспоминая вкус неприятно горького сиропа на языке, Чонгук принимает сидячее положения, чтобы Тэхён не заподозрил, как на самом деле ему плохо. Старший раскрывает его обман достаточно быстро. Если бы точнее, ему хватает лишь одного взгляда, чтобы понять, что младшему нехорошо.  — Чимин успел дать тебе подзатыльник заботы и нравоучений? — усмехается Ким, протягивая Чонгуку устройство для измерения температуры.  — Я думал, что мне даже реальный подзатыльник прилетит, — жалуется Чон.  — Будет выше тридцати восьми — получишь от меня в придачу, — Тэхён садится рядом, но не так близко, как совсем недавно сидел Пак. Чонгук показательно закатывает глаза, мол, отстань, и без тебя тошно. А когда цифра на преборе почти моментально переходит границу в тридцать семь с половиной, то вымученно стонет. Температура достигает тридцати восьми и девяти, и больше не двигается. Чонгук резко чувствует как с каждой секундой в его голове долбятся бешено виски, будто все его тараканы хотят вывалиться оттуда, будто им вдруг стало тесно. Тэхён, конечно же, его и пальцем не трогает, хотя младший явно слышит как тот ругается себе под нос, прежде чем убрать прибор в сумку. Ким несколько секунд просто молчит, окружённый тишиной, нарушаемой таким громким, как оказалось, дыханием. В воздухе повисает напряжение, и чтобы его не терпеть, Чонгук решает перевести тему.  — Хён сказал, что с тобой не бывает скучно, — решает поделиться Чон, — он позиционировал тебя как того, кто найдёт чем занять даже такого больного меня, поэтому, я жду, — и показательно складывает руки на груди. Тэхён немного удивлённо косится на Чона, переваривая происходящее, а потом на его лице появляется полуухмылка.  — Да ты обнаглел, мелкий, — парень добавляет чуть позже растянутое «Йа», а потом хлопает Чонгука по коленке через одеяло. — Не потеряй свой кокон, бабочка, а то оба получим.  — Да чего ты такой дёрганый уже третью неделю, — Хосок громко ставит металлическое приспособление на пол. У ног медленно, но верно и во всех направлениях растекается лужа, полученная благодаря ведру воды и рукам Пак Чимина, что уже некоторое количество дней трясутся в состоянии некоторой эйфории. Младший ничего не отвечает. Тихо даёт сам себе рукой по лбу, стирая капли пота, а потом, хватая тряпку в руки, нагибается, чтобы вытереть последствия своей же невнимательности. Хосок опускается рядом, и они некоторое время молча избавляются от этой маленькой неудачи, а потом Чон решается все же спросить: «Это связано с тем, что ты влюбился?» И Пак краснеет, будто маленькая девочка, что впервые чувствует нечто подобное к мальчику. Он неразборчиво бормочет себе под нос оправдания и отговорки, а через несколько секунд снова замолкает, делая вид что всё хорошо.  — Да перестань уже, ну, — Хосок улыбается по-доброму, отрывая руки, что сами как-то прицепились к коже, от лица парня. — Это же здорово, что ты влюблен в кого-то. Я ни разу не видел тебя такого влюблённого.  — Ради всего святого, Хосок, и не должен был, — Пак тяжело выдыхает, испуская облако пара вверх. Тот поднимается над ними, даже несмотря на то, что они не на улице. — Я ведь уже говорил тебе, что у этого человека уже если любимый, с чего бы мне вообще о нем думать?  — Да с того, что ты светиться как лампочка, стоит тебе только подумать о чем-то особенном и дорогом, — старший очень быстро скидывает все тряпки в ведро, а потом садится на импровизированный диван, хлопая рядом с собой и приглашая сесть. — А в данный момент ты напоминаешь мне целый торшер.  — Ты учился романтическим метафорам у Тэхёна, или что? — смеётся Чимин. — Однажды твой возлюбленный сказал мне, что мои глаза похожи на два океана, а потом начал уточнять, что он, конечно же океана не видел ни разу, да и глаза у меня не голубые.  — Он такой же мой возлюбленный, как и твой лучший друг, — напоминает старший, все же добиваюсь того, что Чимин садится рядом. — Как там Чонгук?  — Хм, надо полагать, что ему не скучно, но очень плохо физически, — делает предположение Чимин. — Зато теперь, возможно, в его голове сложится хоть какое-то понятие того, чего делать не стоит.  — Думаешь? — старший скептически приподнимает правую бровь.  — Я просто верю в то, что он не такой беспробудный ребёнок, каким кажется, — устало вздыхает Пак, запуская пальцы сквозь волосы. — Я знаю, что он ещё недавно был подростком из приюта, который, скорее всего, находился в компаниях не самого большого ума и здравого смысла, но я так же знаю, что он не похож на всех остальных его возраста. Считай, что он особенный ребёнок.  — Золотой мальчик, — завершает Чон, поднимаясь с места. — Дальше по планам у нас поиски еды. Чонгук нарисовал тебе карту?  — Рисовал до тех пор, пока не слег окончательно, — детится Чимин. — Начнём с того, что быстро портится. Ягод, трав и орехов мы ещё успеем набрать. «Чонгук!» разносится по палатке, когда Ким ловит падающего парня за плечи. Чон быстро-быстро моргает, пытаясь понять что с ним и держится за голову, которая будто трещит, как утром от звонка будильника.  — Ну я же просил тебя лежать, — ругается Тэхён, оттаскивая младшего обратно на кровать и укутывая его в одеяла ещё сильнее, чем было до этого .  — Мне жарко и я хочу пить, — жалуется младший, пытаясь скинуть с себя хотя бы одно из покрывал. — Хён, я хочу пить, — буква «и» растягивается им как-то сама по себе, пытаясь нагнать большей жалости.  — Подожди немного, — Ким сжаливается над Чоном, отгибая часть одеяла в край, чтобы воздух поступал внутрь защитного кокона. Младший делает глубокий вдох, чувствуя, как пульсация в голове мгновенно затихает, хоть полностью и не исчезает. Он слышит как Ким гремит стаканами с водой, а потом торопливо возвращается к нему, помогая присесть на кровати, чтобы пить было удобнее. Вода холодная. На секунду Чонгук даже почти разжимает челюсть, но вовремя останавливает себя. Жидкость неприятно жжётся, касаясь стенок раздражённого горла, а нервные окончания у зубов болезненно сжимаются, правоцируя ещё один приступ боли, уже не такой сильной. Он громко шмыгает носом, прежде чем улечься обратно. Болеющий Чонгук просто феноменально похож на ребёнка, особенно когда начинает расстроенно и жалобно пищать, показывая свое недовольство. Тэхён становится для него временной сиделкой, подскакивает на каждый нервный вдох, пытается разговорить младшего. Только у того горло саднит при любой попытке даже немного хихикнуть на шутки старшего, не то, чтобы вести живой диалог. Он рассказывает младшему много историй из жизни, намеренно пропуская все, что связано с У Моль. Он не хочет больше говорить об этом. Он уже извинился перед девушкой за свое поведение и во всем признался. Ему больше эти истории не нужны. Ким упорно игнорирует ноющее чувство вины, которое испытывает, стоит ему подумать о чем-то связанном с девушкой. Это не любовь, Тэхён это понимает. Он раскаивается, жалеет, испытывает угрызения совести, но это не любовь. Чонгук хоть и не отвечает так много и развёрнуто, как обычно, но в его глазах искрится интерес к тому, о чем рассказывает Тэхён, а значит, его истории и шутки не такие и тупые, как иногда ему кажется. Пак и Чон тем временем активно занимаются поисками еды. И пусть проблем с этим нет, ведь у них все ещё есть запасы, а так же небольшая плантация, размещённая внутри судна, но прокормить такую ораву человек не так-то просто. Пак периодически выпадает даже из их с другом диалога, мысленно желая перенестись обратно в палатку и узнать, как там один вредный маленький ребёнок.  — Послушай, ну если ты так сильно волнуешься о Чонгуке, то почему просто не остался с ним сам? — наконец спрашивает Хосок.  — Что ты, все нормально, я доверяю Тэхёну, — Пак отнекивается и старается игнорировать взгляд, которым старший его пилит.  — Ну ты мне-то не ври, а, — Чон аккуратно опускает руку тому на плечо. — У тебя же на лице все написано.  — Что, «все»? — злится младший.  — Что? А я тебе скажу, «не могу перестать думать о том, как же там мой Чонгуки», вот, что на нем написано. Иди уже, говорю тебе, не смущай меня своей кислой миной и гробовым молчанием. Пак мнется недолго, но отрицательно качает головой.  — Потерпишь меня ещё немного, а когда все приготовим, я уйду. Хосок согласно кивает в ответ.  — Хорошо, хён, я понял, — Чонгук прерывает старшего прямо перед тем, как тот перейдёт на следующую историю. — Твоя жизнь все эти двадцать лет была очень яркой.  — А то, — гордо заявляет старший, складывая руки на груди, — Но я рассказал тебе только самые лучшие её моменты. Ким заговорчески подмигивает, на что Чонгук тихо смеётся, а потом громко кашляет. Этот звук разносится по всей палатке именно в тот момент, когда осветленная макушка появляется у входа. Глаза Пака сужаются до невозможности, хотя, казалось бы, куда ещё уже. Чимин останавливается у входа с засунутыми в карманы руками, потом переводит весь свой вес на одну ногу и несколько раз стучит ей по полу, выглядя при этом весьма устрашающе.  — Привет, хён, — прокашлившись, Чон натягивает на лицо лживую улыбку, выдавая, как трясутся его губы от страха, при виде такого старшего.  — Чимин, — вдруг резко и радостно подскакивает Тэхён, пугая лежащего рядом младшего. — Наконец-то ты пришёл!  — А ты не радуйся особо, — Пак проходит дальше, скидывая со своих плеч кофту на спинку стула. — Хоби хён просил, чтобы ты помог ему в чем-то, так что давай, иди работай.  — Ах, Чимин, ты так жесток со мной, — наигранно обижается Ким. — Нам с Чонгуки так понравилось сидеть вместе. Могу я остаться?  — Вам с… Чонгуки? Младший неожиданно заливается краской, словно какая-то помидорка в учебниках, которые детям показывали в маленьком возрасте. Цвет его лица, на самом деле, нельзя описать никаким другим словом, кроме названия этого томата, хотя и он не подходит. Тэхён собирается быстро и так же быстро убегает, оставляя парней наедине.  — Как ты? — Чимин опускается на пол, складывая ноги в позе лотоса, и прикрывает глаза, опуская голову на кровать Чона.  — Хорошо, — слышит он односложный ответ сверху, прикрывает глаза, и глубоко вдыхает.  — Ладно. В палатке мгновенно становится тихо, не так, как ещё минуту назад, когда был только Тэхён. Но эта тишина не заставляет Чонгука чувствовать себя неприятно или неудобно. Ему хорошо и спокойно, когда Пак Чимин, обычно вечно беспокойный и сумасшедший, просто лежит рядом с ним. Чонгук расслабленно, медленно выдыхает, чувствуя, как его заложенный нос будто очищается, а лёгкие снова становятся полными воздуха.  — Ты устал, Чимин? — он не общается к тому «хён», потому что точно знает, что Пак ничего ему не сделает даже за такое «хамское» поведение.  — Ты не представляешь как, Чонгуки, — тон старшего звучит шуточно, но Чону кажется, что «Чонгуки» на конце звучит мягко и сладко. Это как сироп, что заливается ему прямо в уши, не давая адекватно воспринимать ситуацию. На секунду тому даже кажется, что его имя звучит как-то собственнически и с плохо скрываемой ревностью. Это просто игры его воображения, или нечто большее?  — Тогда тебе нужно отдохнуть, — предлагает Чон, прекрасно понимая, что если Пак сейчас встанет и ляжет на свою кровать, все тепло, что сейчас ему передаётся, вдруг исчезнет.  — Да, нужно, — соглашается Чимин, но его тело так и остаётся неподвижным. — Но мне так лень. Снова повисает молчание, нарушаемое сопливыми звуками, которые издаёт Чонгук своим носом.  — Можно… — голос Чимина пропадает так же резко, как секунду назад прорезался, но тот находит силы договорить. — Можно я лягу к тебе?  — Ты заразишься, если ляжешь со мной, — Чонгук не особо упирается, если не считать словестные попытки вразумить старшего, когда тот все же ложится напротив.  — Так ты волнуешься, что я заражусь? — Чимин смеётся, перебирая свои маленькие пальцы не смея смотреть на Чона.  — Конечно, я могу заразить тебя своими микробами, — несмотря на свои же слова, Чонгук подтягивается ближе к старшему в попытке получить больше тепла. Чимин такой тёплый, будто бы это не он совсем недавно вернулся с улицы. Он вкусно пахнет чем-то хвойным и сладким одновременно, а главное, его можно обнять, уткнуться носом в грудь и греться до тех пор, пока его тепло не от печатается на внутренней стороне чонгуковых рёбер и на ладонях, что младший и делает. Пак на секунду замирает, а потом робко и даже как-то неловко соединяет руки за спиной Чона, обнимая его в ответ.  — Тебя знобит, Чонгук, — старший позволяет своим рукам сжаться сильнее, а потом укрывает себя и Чона одеялом, расслабленно прикрывая глаза.  — Извини, просто ты такой тёплый, хён, — младший тыкается носом Паку в ярёмную ямочку и глубоко вдыхает, пропуская аромат, исходящий от того, через лёгкие.  — Твой лоб горячий, — устало шепчет Чимин, запуская пальцы в чоновские волосы и легко массируя кожу. — Тебе нужно жаропонижающее.  — Нет, просто полежи рядом, — Чон цепляется пальцами за края одежды Чимина слишком сильно, для болеющего человека, который даже кружку еле держит. — С тобой так удобно лежать. Он почти засыпает от ощущения тёплых и мягких поглаживаний по голове, когда прямо над его головой разносится оглушительный чих, а тело в его руках слегка сгибается. Одной из своих рук Чимин прикрывает рот, чтобы не попасть на Чона, поэтому объятия ослабляются. Чонгуку достаточно совсем немного приподнять голову, чтобы встретиться со старшим глазами. Пак кидает на него отрывистый взгляд, прежде чем снова впихнуть в рукав на левой руке.  — Почему ты не лёг спать, хён? — младший сонно хлопает глазами, пытаясь согнать густую пелену. — Ты же устал.  — Устал, — соглашается Чимин, снова соединяя руки за чужой спиной. — Уснуть не получилось.  — Ложись спать, хён, — младший обвивает старшего словно лиана, а сам удобнее устраивается у того на груди. Младший отдалённо чувствует, как чужое испуганное сердце учащенно стучит под его ладонями, там, в груди Чимина, а его собственное замедляется, с болью откачивая кровь. Почему-то снова становится холодно, чтобы избавиться от этого ощущения младший сильнее путает свои ноги в одеяле.  — Хён, — зовёт он, понимая, что все же не уснёт.  — Да, — мгновенно отзываются сверху.  — Давай поговорим, — предлагает Чонгук, слегка отрываясь от тёплого тела, но не отнимает руки он паковской груди.  — О чём? — Чимин разворачивается к нему всем корпусом тела, спускается чуть ниже, чтобы их лица были на одном уровне и смотрит прямо на Чонгука. — Ну давай, говори.  — Я? — удивляется Чонгук, смотря на Пака глазами в которых читается «почему я, черт возьми».  — Ты же хотел поговорить, — Чимин подтягивает одеяло ещё выше, чтобы прикрыть им свои плечи и плечи Чонгука. — Только не думаю, что разговоры пойдут тебе и твоему здоровью на пользу.  — Но давай поговорим, все же, — уверенно подбирает старшего Чонгук.  — Ты так и не сказал, о чем именно хочешь поговорить, — напоминает Чимин, аккуратно укладываясь удобнее. — Но я все же настаиваю на том, чтобы ты лёг спать.  — Нет, мы будем разговаривать, если, конечно, ты не хочешь лечь спать.  — Не хочу.  — Отлично. Несмотря на всю решимость, больше Чон ничего не говорит. Его взгляд падает на лицо человека, что лежит напротив, а губы сами по себе замирают в приоткрытом состоянии, так и не решаясь что-то сказать. Старший смотрит на него в ответ и тоже молчит, разрешая Чонгуку самому начать разговор. Однако тот молчит, и Чимин тоже молчит, словно не решаясь остановить процессы размышления, что протекают в голове младшего. Он судорожно и едва заметно дышит, боясь напугать младшего. Чонгук почти не двигается, медленно скользит глазами по лицу Пака и останавливается на некоторых участках особенно долго, будто хочет запомнить, впитать в себя. И Чимин соврёт, если скажет, что ему неудобно находится под таким пристальным взглядом, наоборот, ему приятно и хорошо, отчего так резко и быстро начинает стучать в его висках осознание того, как же сильно он все же влюблен. Молчание продолжает сдавливать, а они оба продолжают молчать, ожидая шага друг от друга. Глупые.  — Я предлагаю… — даже шёпот младшего звучит хрипло и хищно, — поговорить о будущем.  — Будущем? — на устах Чимина расцветает не широкая, но искренняя и усталая улыбка, которую парень тут же прячет в ткани одежды на своём плече. — У нас есть будущее?  — Ты сомневаешься? — младший двигается ближе неспеша, словно хищник, готовый сожрать загнанную в тупик добычу, но в его движениях нет угрозы. Чимин не боится его, наоборот, неосознанно подаётся вперёд сам, ощущая, как под вцепившимися в Чона руками, перекатываются потрясающие мышцы. Его дыхание спирает, а где-то в горле ощущается снова учащенный пульс.  — У нас будет потрясающее будущее, — обещает Чон, протягивая старшему раскрытую ладонь, предлагая Паку подать ему свою в ответ.  — Почему ты говоришь об этом так уверенно, будто ты видишь будущее? — смеётся Чимин, протягивая свою руку вперёд и вручая её в ладони парня.  — Потому что лучше быть наивным оптимистом, чем скучным и нудным пессимистом, — Чонгук отводит скрепленные вместе руки за спину, вынужная командира придвинуться к нему ещё ближе. Вторая его рука движется по спине Чимина, перехватывая на уровне талии и сжимая в кулаке кусочек ткани его одежды. Старший же в свою очередь послушно выгибается, отчего их тела соприкасаются вместе. Чимин, по сути, не знает, что творит в данный момент. Просто Чонгук такой, какой должен быть, весь такой правильный и прекрасный, что он может позволить младшему, кажется, все что угодно. Где-то на подкорке тот Чимин, который никогда бы не был так открыт с другим человеком, пытается прорваться сквозь ту пелену, что навёл младший в голове Пака. И раз за разом терпит поражение. Руки Чона немного грубые, либо просто паковские слишком нежные, но ощущения от соприкосновений дают такой контраст, что Чимина переодически передергивает, стоит только младшему сжать его руку сильнее. И это все действует на бедного Пака с такой силой, что тот находит, что сказать, только спустя, кажется, несколько минут.  — Ты только что назвал меня скучным и нудным пессимистом? — Чимин даже не возмущается, только шепчет тихо и еле слышно, отчего кажется, что его губы и не шевелятся вовсе.  — Нет, хён.  — Ты считаешь меня скучным?  — Нет конечно.  — Тогда может, нудным?  — Никогда.  — Может быть, тебе неинтересно… — продолжает старший, но он не успевает договорить, прерываемый ещё одним «нет». — Нет… Что именно?  — С тобой интересно общаться, ты весёлый и искренний, — признаётся Чонгук, чувствуя, как жар скапливается в его теле. — А знаешь что в тебе самое главное? Пак, вопреки его ожиданиям, не задаёт вопрос, а только продолжает сверлить его взглядом, задавая немой вопрос.  — Ты чудесно пахнешь. Чимин и не замечает, как младший оказывается к нему настолько близко, что он даже не успевает моргнуть, прежде чем Чонгук быстро касается своими губами его губ, а потом отрывается. И этот момент настолько короткий, что Чимин даже не успевает запомнить ощущения. Губы Чона холодные, несмотря на высокую температуру. Сначала в его голове появляется мысль вернуть младшего обратно и распробовать эти ощущения до конца, но вовремя, а может и нет, проснувшийся пугливый Чимин решает, что лучше не поддаваться своему желанию потянуться за ещё одним поцелуем. По сути, это даже и не поцелуй вовсе. Чонгук просто тыкается ему в губы и слишком скоро прекращает. Чон готовится к тому, что после подобного его будут избегать примерно вечность, а может даже ударят. И когда Пак забирает свою руку из его ладони и заносит в воздух, он уже думает что получит по щеке или ещё чему. Только вместо смачной пощечины, которую младший заранее ощущает, на его лоб ложится тёплая и мягкая рука. Он открывает глаза с непониманием смотря прямо на Пака и видит в его зрачках, где плещется слишком много эмоций, самого себя и ещё что-то горячее и нежное, описать которое они никак не может.  — У тебя температура.  — У меня может и температура, — Чон перехватывает пакову руку поперёк запястья, а сам снова поддаётся вперёд, — но я в состоянии отвечать за свои действия.  — Я знаю, — старший аккуратно отцепляет пальца Чонгука от своей руки, а потом улыбается ему. — Я просто предлагаю тебе отдохнуть.  — Но я не… — «не хочу» хотел бы сказать младший, но его перебивают совсем лёгким поцелуем в лоб.  — Пожалуйста, тебе нужно лечиться, а для быстрого выздоровления важен отдых, — Чимин смотрит на него ещё немного, а потом начинает собираться вставать. — А теперь спи. Без тепла рядом неуютно и холодно. По телу Чона мгновенно начинают ползти мурашки.  — Ты не останешься тут?  — Я вернусь, — обещает ему Чимин, наливая себе в стакан воду. — Я проверю как дела у хёна и Тэхёна, а потом сразу же приду. Только давай договоримся… Чимин присаживается на корточки, чтобы оказаться лицом к Чонгуку и заговорчески улыбается, последний раз натягивая на младшего одеяло по шею.  — Ты постараешься заснуть до того, как я вернусь, ладно? Он дожидается от младшего неохотного и неуверенного кивка, а потом поднимается обратно.  — Без жульничества.  — Конечно, хён, — Чонгук тоже улыбается ему, обещая, что не будет обманывать и Чимин снова ему верит, ведь просто не может по-другому. А когда Пак оказывается на улице в окружении только природы и тишины, то солнце ловит его искреннею и лучистую улыбку, которая берет начало глубоко в сердце парня.