Последний умер на нулевом меридиане

— Напомни мне, когда я успел согласиться играть роль твоей подушки, пока ты читаешь, а, Чимин? Пропуская мимо ушей все последующие недовольные фразы друга, Чимин закатывает глаза, легко отталкиваясь от живота Тэхёна, на котором лежит, и садится, поворачиваясь в сторону Кима.  — А что ты тогда вообще пришёл, если тебе всё не нравится? Видишь, у той красивой стены, находящейся прямо напротив, есть кровать? — он указывает на постель Чонгука и прикрывает книгу, аккуратно удерживая её пальцем на нужной странице. — Не устраивает роль моей подушки, пожалуйста. Можешь ложиться там и играть мешок картошки, если так хочешь.  — А вот и не устраивает, — в тон ему отвечает Ким, поднимаясь с кровати с громким скрипом, что тут же разлетается по палатке. — Наверняка его кровать удобнее и не скрипит, как дверь в приютский туалет.  — Будь уверен, лежать там и ничего не делать тебе понравится больше, чем работать моей подушкой, — язвительно бросает старший и достаёт подушку из-под покрывала, на котором они только что лежали, чтобы положить её к стене и сесть, уперевшись на мягкую ткань. — Надо же, тут стало удобнее.  — Так, вы двое, прекратите немедленно, — Хосок врывается в палатку под стук дождя, принимающий невероятную громкость и силу, когда ухо ловит его без преграды в виде брезентовой занавески с замком, играющей роль двери. Несколько капель сдаются под напором ветра и меняют свой путь, залетая внутрь палатки. Пространство заполняется запахом сырой травы и земли и хлюпающими звуками, издаваемыми резиновыми сапогами старшего, когда тот идёт. Воздух охлаждается, смешиваясь с потоками ветра снаружи. Одна из капель, задержавшихся на волосах старшего Чона, падает, врезаясь в носок его сапога, а потом скатывается на пол, где впитывается, бесследно исчезая внутри подобия ковра, сшитого из старых, непригодных к использованию кусков ткани. Старший вертит головой в разные стороны, заставляя оставшиеся на голове частицы влаги разлететься по палатке. Одна из счастливиц благополучно долетает до Чимина, останавливаясь на сто двадцать первой странице его книги и оставляя на ней свой автопортрет в натуральный рост. Пак недовольно фыркает на гостью, исчезнувшую между буквами «м» и «а», проверяя, много ли вреда она принесла драгоценному изданию двадцатого века. Хосок раздевается, вышагивая из своих музыкальных сапог, являя глазам Тэхёна и Чимина насквозь промокшие носки. Пока Ким взглядом заставляет старшего стянуть мокрый предмет гардероба, Пак достает из маленькой прикроватной деревянной тумбочки пару носков, заботливо оставляя их на самом краю стола, потому что дотянуться дальше он не может. Их действиями правит тихая идиллия, нарушаемая только шумом дождя на улице и приходом ещё одного гостя, на этот раз до нитки промокшего. На первый взгляд становится ясно, что Чонгуку сухими носками и тряской головы не помочь. Его одежда насквозь пропитана дождём, и липнет к телу, будто под ней полный вакуум. Младший внутрь не проходит, снимая верхнюю одежду на улице, там же выжимая из неё влагу. А вот его тряпичные солдатские кроссовки, только сделанные под вид кожи, похоже, спасению уже не подлежат, потому что в следующую секунду, после того, как Чон их снимает, они летят в сторону, приземляясь где-то с влажным, болотным звуком. Раздевшись наполовину на улице, Чонгук наконец-то проходит в палатку, закрывая импровизированную дверь на замок и на ходу скидывая с себя мокрую кофту. Он направляется прямиком к шкафу, доставая оттуда одежду, согретую теплом палатки, сохранявшимся до недавнего времени, и сухостью внутри.  — У меня есть просьба, — доносится из-за приоткрытой дверцы. Спустя ещё секунду выглядывают темная макушка и два карих глаза, проходящихся по знакомым лицам. — Кто-нибудь знает, где полотенце?  — Сухое уже забрал Хосок-хён, — предупреждает Тэхён, ложась на кровать в максимально удобной позе. — Но, может быть у вас есть ещё одно.  — Держи, — полотенце, которое Чимин достаёт все из той же тумбочки, очень чётко долетает до дверцы шкафа, повисая на ней чётко по середине.  — Спасибо, — благодарит младший, снова прячась за «стеной».  — И давно нас топит? Что-то с системой купола? — командир отталкивает от себя книгу, когда Хосок садится к нему на кровать, и полностью переводит внимание на старшего.  — Мы проверяли систему купола, все показатели в норме, — уверяет его Чон, взглядывая на Тэхёна, а потом на Чимина. — Видимо, так и должно быть. Надеюсь, потопа не будет.  — Не должно быть, — говорит младший, закрывая дверцу шкафа, и тоже подходит к ним, присаживаясь на кровать в другой стороны. — Такое уже третий день, а больше трёх суток, если система в порядке, осадки не могут идти.  — Считай, что ты успокоил меня, но только до завтрашнего утра, — отвечает ему Пак, показывая жестами, чтобы Чонгук передал ему книжку. — Если вы говорите что все хорошо, то все, наверное, и правда хорошо.  — Будь уверен, завтра такого потопа уже не будет, — успокаивает Чимина старший. — А теперь давайте разберёмся с чем по-сложнее. Что у вас опять случилось? Чимин обиженно фыркает, отвечая на вопрос старшего молчанием, пока Тэхён закатывает глаза, отворачиваясь к стене. Чонгук вопросительно смотрит на старшего Чона, который в свою очередь так же смотрит на него. Они почти одновременно пожимают плечами, ничего не понимая.  — Всё нормально, хён, мы разберёмся, — Чимин натягивает на лицо широкую улыбку, которая Хосока определённо не устраивает, но он никак не комментирует её наигранность. — Не так уж это и важно, но спасибо за то, что волнуешься. Чон, конечно же, не находя сил больше даже пытаться понять, что происходит между его друзьями, закатывает глаза, демонстрируя своё недовольство. Капли дождя, ударяющиеся о брезент палатки снаружи, неожиданно стали громче, навевая всем, кроме Чимина, ещё больше ощущения напряжённости. Пака же стук капель успокаивал, заставлял вспоминать о прохладном душе, который он любил принимать по утрам, когда они жили ещё в своём дистрикте. Чонгук, сидящий слева, до этого не продающий даже признаков жизни, неожиданно заходится в волне мурашек, подавая вибрацию в плечо Чимина, с которым соприкасается. Пак вздрагивает от неожиданности и поворачивает голову, встречаясь взглядом с младший.  — Ох, чёрт, я идиот, — Чимин подскакивает, неприятно встречаясь отсиженной ногой с дном палатки. — Наверняка, промокнувших до нитки, не может согреть одна только новая одежда, — он быстро хватается за чайник, по счастливой случаности тоже найденный в одном из отсеков корабля, и нажимает на кнопку кипячения. Старый агрегат издаёт булькающий звук, прежде чем начать выполнять свою функцию. Младший громко чихает, уже не в состоянии сдерживать першение в носу. Пак тут же поворачивается к нему, складывая руки на груди, и даже хилая улыбка, вымученная только ради того, чтобы успокоить командира, кажется, Чонгука не спасает. Тот стремительно приближается, опуская руку на бледный лоб. Его ладонь, кажется Чонгуку, обычной температуры, а это значит, что и его температура в порядке. Маленькая ладонь соскальзывает со лба, оставляя после себя неприятную пустоту. Чонгук хмурится и бурчит что-то себе под нос. Чимин находит такого младшего милым.  — Так когда мы собираемся серьёзно взяться за наш план? — неожиданно выдаёт Хосок, делая большой глоток горячей вкусной жидкости. — Знаете, что бы ни крутилось у нас в голове, мы ведь ничего так и не сделали в реальности.  — Потому что и делать нам нечего, — вступает Чимин, бесшумно ставя кружку на стол, — Мы ведь даже не обдумали все возможные варианты, и ни один из предложенных не довели до конца. Чего мы можем этим добиться? Того, что нам придётся запрещать строить семьи и рожать детей, только потому, что нам кислорода не хватает? Тэхён, сидящий рядом, давится напитком. Пак мягко стучит по спине друга, дожидаясь, пока тот отдышится.  — Нам нужно шевелить извилинами, не может быть такого, что они создали целый макет участка планеты, существовавшей два столетия назад, но промахнулись с системой, поддерживающей уровень кислорода, — серьёзно произносит Чимин, делая последний глоток своего напитка. — Тут что-то не так.  — Не из всего дерьма есть выход, — Ким пожимает плечами. — Но из этого должен быть, потому что тогда какой смысл был в том, чтобы ссылать нас сюда? Она ведь не дура, делать это только ради того, чтобы мы понаслаждались жизнью чуть дольше, чем остальные.  — Есть предположение, что когда госпожа поняла, что не может придумать, как исправить это неудобство, решила отправить тех людей, которые, возможно, могли бы решить эту проблему, — Чонгук делится догадкой, что носил в голове уже на протяжении недели. — Однако эта теория строится только на том, что отправлены были самые лучшие. Ненадёжное доказательство. Хосок кивает в подтверждение слов младшего.  — Мы думали насчёт этой теории, и её доказательство весьма неоднозначно, — Чон тоже опустошает кружку до конца. — С одной стороны, если наша догадка верна, то факт отправки только самых лучших её подтверждает, с другой же, даже если мы ошибаемся, причин отправлять самых сильных у госпожи было много. Она могла сделать это, чтобы обеспечить здоровое будущее поколение, или чтобы мы сами могли позаботиться о себе в непростых условиях нашего нынешнего существования.  — Мог бы просто сказать, что причин масса, но правильная только одна, — на лице Кима появляется небольшая ухмылка. — Нужно взяться за задуманное уже углублённо, ведь от наших коротких мысленных выбросов полная картинка не соберётся.  — Хён прав, — кивает Чонгук, — нам нужно основательно задуматься над проблемой, а не искать её решения в случайных догадках. Пока мы только тратим зря время, совсем не продвигаясь к положительному результату.  — Что скажет командир? Пак встаёт с места, чтобы убрать со стола пустые кружки, а когда возвращается, то кивает головой на часы, что стоят на тумбочке.  — Видишь, сколько времени?  — Семь.  — Как пишут в книжках по психологии, самое лучшее время для свершения важных поступков, исполнений своих желаний — утро, — Чимин складывает руки перед собой, создавая замок из пальцев. — А это значит, что единственное что мы сейчас можем с вами делать, — думать, как мы собираемся решить проблему. Вы запретили мне работать руками, но хотя бы ум я могу использовать по его прямому назначению?  — Только не начинай, — Чонгук складывает руки на груди. — Это была вынужденная мера, кто знает, вдруг стало бы хуже, разреши мы тебе работать.  — Я был в норме уже следующим утром, и никаких весомых причин держать меня дома у вас не было, — протестует старший. — Вы же не выпускали меня на улицу, даже до туалета чуть ли не с сопровождением водили.  — И правильно делали, не преувеличивай с туалетом, — Тэхён хлопает в ладоши, показывая, что разговор окончен, и все остались при своих мнениях. Неожиданно в душной палатке холодеет так, что сводит скулы. — А теперь замолчите и подумайте головой, — голос Тэхёна словно становится ещё ниже. В какой-то момент Паку кажется, что такой же голос был у госпожи, когда она велела ему доверчиво падать в её руки. — Как мы будем увеличивать возможную численность населения, если нам не хватает кислорода. Какая наша цель? Хосок давится воздухом, непривычно давящим на плечи. По спине Чимина проходятся мурашки, и ему неожиданно становится больно в области сердца, когда его ушей достигает холодное и тяжёлое молчание. Младший Чон, обычно горящий энтузиазмом, словно меркнет, утопает в чужом страхе и давится собственным. Он и раньше спрашивал себя, зачем они ломают головы над тем, что им неподвластно, продолжают строить планы, но не двигаются с мёртвой точки. Он задавал ни сотни, нет, даже ни тысячи, а миллионы вопросов, и ни на один из них не мог найти ответа. Засыпая каждый раз под звук мирного дыхания на своём плече, он прогонял в голове миллионы вариантов их с Чимином счастливого будущего, продолжал улыбаться, словно дурак, который всегда только говорит «всё будет хорошо, хён», но на деле не верит даже малой части тех слов, которые говорит старшему. Они продолжают цепляться на кусочки чего-то, но у них никак не получается сложить все вместе, словно не хватает самого главного, основы, на которой бы держалось решение их проблемы. Словно вещь, которая может спасти их, разбилась на маленькие кусочки, и они пытаются собрать её воедино, даже не представляя, что должно получиться в конечном итоге. Нет смысла всё время придумывать новые планы и идеи, если ты не решаешься воплощать их в жизнь, верно, Чон Чонгук? Однажды ты подойдёшь к зеркалу и увидишь не красивого парня, полного сил и энергии, а немощного старика, что не будет в состоянии даже есть самостоятельно. И, возможно, ты все же поймёшь, чего тебе не хватало когда-то тогда, когда твоё давнее и полузабытое прошлое было настоящим, и вместо того, чтобы проводить остатки жизни в бесконечном дне сурка, каждые сутки были новой каруселью событий и эмоций. Для чего они живут эту жизнь? Почему именно они остались живы? Зачем они раз за разом борятся с неживой машиной, в которую превратился их мир? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Если ответ не дают, надо ответить самому себе, и сделать это честно. Никто, кроме тебя самого, не сможет решить как тебе жить и для чего. Кажется, Чонгук знает, чего им не хватает.  — Наша цель — будущее, — доносится на долю секунды раньше, чем Чонгук успевает открыть рот. Чимин совсем немного опережает его. Голос старшего Чон слышит как сквозь толщу воды. — Будущее, в котором люди будут чувствовать себя счастливыми, защищёнными и живыми. Старший Чон поднимает взгляд на Чимина, сужая глаза, что является признаком того, что он внимательно слушает и впитывает информацию. Для Тэхена же это знак, что сейчас будет долгая, возможно местами нудная, но сильная речь, что обязательно задела бы струны души каждого человека, кто смог бы её услышать. Его друг по-другому не умеет. Ким тоже поворачивается лицом к Чимину, чтобы послушать то, что собирается сказать их командир. Он чувствует, как воздух становится спертым, плотным, словно ткань. Ещё немного, и от Чимина в разные стороны полетят искры, и он загорится, словно герой комикса их нулевых двадцать первого века. В какой-то момент он даже давится смешком, когда понимает, что сравнивать друга с рисунком было глупо, но ничего не может с собой поделать. Чимин или не замечает это, или же мастерски игнорирует, делает вид, что не слышал. Ким заставляет себя успокоиться и наполнить грудь воздухом, чтобы его лучший друг не терпел такого неуважения, когда будет говорить.  — Наша цель — мир, — продолжает Чимин, хмурясь, отчего его вид становится ещё более сосредоточенным и серьёзным. — И не просто мир, а такой, которым мы все будем гордиться. Такой, в котором мы будем хотеть жить не потому, что родились в нём, а потому, что другого не надо, — наконец на командира устремляется последняя пара глаз, и это заставляет его смущённо кашлянуть. — Проблема заключается не в том, что невозможно пойти против системы, а в том, что мы сами для себя решили, что это нереально, что мы не справимся. В глазах, что смотрят на него, Чимин замечает невероятную силу воли и уверенность, которую просто надо взбодрить, растормошить, привести в действие, и свое отражение. Он не узнает себя в нём. И замирает, чувствуя, как внутри него словно разгорается огонь, распространяющий тепло по его телу. Жар медленно, но ощутимо увеличивается, заставляя Чимина чувствовать, как энергия течёт по его венам, заполняет его целиком, а когда не помещается, то выплескивается наружу, словно пытается заполучить тела и сердца других тоже. Его сердце ускоряется, как от дозы адреналина, ударяясь о грудную клетку, а желудок скручивается в тугую спираль, сдавливающую внутренности. В какой-то момент Чимин даже чувствует, как из него вырывается все то стремление, что он копил в себе, перекрывая ему выход своими не беспричинными, но глупыми страхами. Какие страхи могут быть, когда дело касается спасения целого человечества? Их масса, и Чимин знает каждый из них лично, потому что они все расцвели в нём, прорастая через лёгкие, и не давали дышать. Его страхи не давали ему двигаться с места, но, почему-то, он даже и не подумал, что другим так же страшно, как и ему, а может, и сильнее. «Чёртов эгоист, вот кто ты, Пак Чимин» — ругает он сам себя, прикусывая губу. Люди, что сидят сейчас перед ним, не лишённые эмоций куклы, и командир мысленно добавляет в свой выдуманный список ещё одну цель, ради которой он идёт на опасное, но жутко ответственное и интригующее дело. В их руках не только будущее других, но и их собственное. То самое будущее, которого Чимин боялся, и о котором тайно мечтал. И целей, чтобы идти к нему, у них достаточно.  — Страшно, когда тебе нужно спасти мир, — тихо продолжает Пак. — Но ещё страшнее ничего не делать для его спасения. Неужели нам не хватает сил, чтобы решить проблему, а не жалеть себя, потому что мы не можем? Не правда, — Чимин поднимается с места, что добавляет его виду ещё больше уверенности в себе. — И то, что это невозможно, тоже неправда, — на последней фразе он смотрит прямо в глаза Хосоку, который сжимает в руках край стола. — Мы всё можем, и даже если вы так не думаете, мы всё равно можем. Только подумайте, нам ведь дали чистый холст, мы можем сделать мир таким, каким хотим его видеть, так чего мы боимся? Трудностей? Когда мы вообще боялись трудностей? — усмехается парень. — Ким Тэхён, вот ты знаешь, что такое трудности? Чонгук поворачивает голову в сторону своего младшего хёна и замирает, замечая, как тот нервно, но от души посмеивается, отрицательно мотая головой.  — Потому что ты невероятно силён, — Чимин не удерживает свой внутренний порыв, и тычет пальцем другу в грудь. — Потому что вот здесь, внутри тебя, так много силы, что только и ждёт момента, чтобы сделать что-то героически безумное. Люди думают, что ты всего лишь весёлый идиот, но разве это так? — и тут же отвечает на свой вопрос. — Мы оба знаем, что нет. В тебе так много энергии, и что? Не хватит на то, чтобы всего лишь спасти мир? Чёрт, да ты и одной четверти не истратишь. Разве я не прав? Младший наблюдает за этой сценой, ожидая продолжения, и неосознанно улыбается, когда Ким начинает многократно кивать, поднимая на Чимина глаза, полные уверенности. Он как бы много раз говорит «Ты прав, Чимин, конечно, черт возьми, ты прав». Чон успевает заметить, как старший дарит ему красивую и довольную улыбку, абсолютно удовлетворенный результатом своих слов, и неожиданно он будто находит для себя ещё одно объяснение, почему влюбился именно в Чимина. Этот хён говорит, что все вокруг невероятны, но сам он ещё более потрясающий. Чимин выдыхает удовлетворенно, потому что один из трёх бойцов уже воспрял духом. На самом деле, Пак был уверен, что с Кимом ему не придётся долго объясняться, разговаривать, потому что тот всегда был лёгок на подъём. Идеальная кандидатура на участника средневекового восстания. Со следующим же человеком, уверен Чимин, придётся гораздо сложнее, потому что старший хён до сих пор смотрит недоверчиво, а ещё руки на груди складывает. А делает он так, только когда не намерен менять своё мнение или решение. Чимину не остаётся ничего другого, кроме как позвать старшего, и заключить в неполноценное объятие, опираясь своей грудью о его спину, словно пытаясь показать поддержку. На сотую долю секунды, а может, и ещё меньше, тугая спираль, в которую старший сворачивает руки, ослабевает, стоит Чимину приложиться щекой к его макушке, а потом закручивается ещё сильнее, до хруста костей, когда тот произносит:  — Нет, — твёрдо, как сталь. — Я не смогу, я не хочу, нет, — его поставленная речь сбивается в бормотание, которое, признаться честно, Чонгук видит впервые. — Нет-нет-нет-нет, я не могу, Чимин, нет. Выражение, что появляется на лице Чона в следующее мгновенье — страх. Страх бешеный, первобытный, застилающий глаза. Его дрожь передаётся командиру, что тут же хватается за него сильнее, опасаясь истерики. Чонгук понимает, что что-то не так, но он впустую тратит почти минуту, чтобы просто переводить взгляд с Хосока на Чимина и обратно, не находя в себе усилий подняться с места и что-нибудь сделать. Относительно быстро реагирует Ким, который, едва заметив слёзы в уголках глаз хёна, понял, что тот не в порядке.  — Твою мать, — громко выругивается Тэхён, подскакивая на ноги, чтобы быстро оглядеть комнату, при это продолжает говорить. — Ты ведь даже не успел сказать и слова, — в панике Ким не может самостоятельно даже отыскать нужные ему вещи. — Чонгук! На Чона вопль младшего хёна действует мгновенно. Он находит силы не только встать, но и сосредоточиться на том, что говорит ему сбитым от волнения голосом Ким.  — Нужно самое тёплое одеяло, что у вас есть, — Чонгук мгновенно кивает, вспоминая, что под самым тёплым раньше спал он, и теперь его нужно просто снять с кровати. — В аптечке должно быть успокоительное и таблетка для головы, чтобы когда он пришёл в норму чувствовал себя более или менее здоровым, и стакан воды. Пока самый младший, надо заметить очень быстро, находит все, продиктованное Тэхёном, сам он приближается к другу, который мужественно терпит сильные толчки локтями Хосока в его живот, продолжая крепко обнимать старшего.  — Подожди, — тихо просит Тэхён, размещая руку на спине друга, и тихо хлопает по ней. — Подожди, Чимин-а, всё хорошо. Он отводит руки Пака от Чона, показывая, чтобы тот пошёл и помог Чонгуку найти всё, что им нужно, а сам кивает на старшего.  — Я буду с ним, ты можешь идти. Пак послушно отдаёт Хосока в руки Тэхёну, а сам спешит к Чонгуку, который почти зарывается в их маленькую аптечку.  — Я не могу найти успокоительное, хён, — жалуется младший, а его плечи и грудь от частого и тяжёлого дыхания высоко поднимаются.  — Просто принеси пока одеяло, Чонгук-а, я сам найду успокоительное, — Чонгук опять кивает, потому что уверен, что доверить поиск успокоительного Чимину гораздо эффективнее, чем ему, а одеяло найти он в состоянии. Ким неуверенно тянется рукой к ладони Чона, хватая её неожиданно и порывисто, но аккуратно, мягко. Не чувствуя сильного несогласия и возмущения со стороны Хосока, он сжимает его руку крепче, присаживаясь перед стулом, на котором тот сидит. Он смотрит, как слёзы текут по лицу по уже мокрым дорожкам, облегчающим им движение, а его рука машинально ослабевает, стоит тому заметить, как старший сам стирает их со своего лица рукавом кофты, в которую одет. Значит, громкая часть истерики подходит к концу. Чонгук молча протягивает ему одеяло, а потом ставит стакан с водой и кладёт таблетку на стол, присаживаясь на край кровати, потому что не знает, можно ли ему лезть в дела хёнов. Тэхён шёпотом благодарит его, не отпуская руки своего соседа по палатке. Когда Хосок засыпает на кровати Чонгука, укутанный в одеяло, под действием успокоительного, Чимин ещё долго стоит рядом с ним и Тэхёном, до сих пор держащим руку парня. От перенапряжения голова Кима уже болит, но он отказывается отходить от старшего даже на шаг, и Чимин решает не беспокоить их некоторое время. Он заботливо стелит на полу своё одеяло, жертвуя подушку Чонгука, потому что тот все равно не пожалел бы её для Тэхёна, на что друг улыбается ему, говорит «спасибо», а потом прикрывает глаза, как можно удобнее укрывая ноги одеялом, потому что в сидячем положении это не очень удобно. Пак отходит, оставляя друзей в своём мире, а сам садится на кровать, где его ждёт одна только подушка и Чонгук, который всё ещё смотрит на него немного шокированно.  — Испугался? — Чимин садится рядом с парнем, откидываясь на подушку, чтобы понаблюдать за его реакцией. Его голос не звучит насмешливо, как обычно, а наоборот, очень взволнованно и нежно. Из-за этого голоса Чон немного оттаивает и отводит взгляд от созерцания парочки, держащейся за руки. Он хочет сказать «что ты, нет конечно», или «я никогда не пугаюсь», в крайнем случае «немного», но…  — Да. Он поворачивается к Чимину, заглядывая в его глаза своими, полными волнения и страха, и чувствует, что не может остановиться на простом «да». И Пак тоже это чувствует, поэтому укладывает свою руку на чонгукову спину, едва заметно поглаживая, и замечает, что раньше не имел привычки успокаивать кого-либо кроме Хосока и Тэхёна.  — Да, это было так страшно и неожиданно, что я испугался, — голос Чонгука выдаёт его нежелание мириться с собственной слабостью. — Я даже не сразу понял, что происходит, когда это вдруг началось. Голос Тэхён хёна напугал меня, но только потому, что он закричал, я обрёл способность двигаться и что-то делать. Громкость голоса Чона скачет, потому что тот всё ещё не до конца успокоился, но парень пытается выровнять её, чтобы не разбудить уснувших хёнов.  — Мои руки тряслись, пока я искал это чёртово успокоительное в этой чёртовой аптечке, и буквально каждая упаковка, что я держал в руках, выскальзывала из них, когда я даже не успевал читать, что это за лекарство. Сердце Чимина начинает бешено биться, когда он видит, как быстро дёргаются зрачки чоновых глаз, ярко-рыжые, потому что одна единственная старая лампа, что стоит у них в палатке, светит прямо Чонгуку в глаза.  — Извини, что тебе пришлось волноваться, — произносит он шёпотом, боясь разбудить уснувших Тэхёна и Хосока. — Я… То есть мне… так жаль, что так получилось. Наверное, я надавил туда, куда не стоило, а может, наоборот стоило, поэтому мои слова вывели его на такие эмоции. Я был так ослеплен тем, что придумал для себя какой-то бесспорный вариант убеждения, что упустил из внимания тот факт, что не для всех мои речи будут полезны и хороши. Чон возвращается к разглядыванию профиля хёна, который выглядит тихим и спокойным. Пока он смотрит, в его сознании появляется много картинок той ситуации, невольным свидетелем которой он стал, и Чонгук не может не заметить, какой эффект на хёна имеет успокоительное. То самое, что сейчас лежит рядом на полу, и до сих пор держит за руку.  — В любом случае сейчас он спокоен, я думаю, что тебе не стоит волноваться из-за этого, — младший вдыхает глубоко, неожиданно ярко замечая, как болят его кости. — Не то, чтобы это было не важно, но давай думать о хорошем, ладно? Командир, конечно, кивает ему в ответ, но на его лице сохраняется прежнее смятение и неуверенность.  — Хён, посмотри на них, — предпринимает ещё одну попытку младший. Старший неохотно уставляется на друзей. — Мы оба были неприятно удивлены и взволнованы произошедшим, но это уже в прошлом. Ты не виноват в этом, ведь действовал в наших общих интересах.  — Пусть и так, но это негативно сказалось на состоянии Хосок хёна, а значит, пусть благими намерениями, но я виноват. Пак вздрагивает, когда Чонгук кладёт ему на плечо свою тёплую руку.  — Если хочешь поговорить на волнующие тебя темы, то как насчёт того, чтобы оставить хёнов высыпаться в нашей палатке, а самим уйти к ним? — предлагает младший, приподнимая уголки губ в полуулыбке.  — Поверь, ты будешь не в восторге слушать все мои загоны, — усмехается Чимин. — Но, пожалуй, на время переехать в их палатку не плохая идея. Нужно переложить Тэхёна на мою кровать.  — Оставь хёна на меня, — младший встаёт, вытягиваясь, чтобы размять болящие мышцы, а потом направляется к лежащему на полу Киму, аккуратно поднимая того на руки. Чимин тоже поднимается, чтобы освободить место. Он направляется к тканевой дверце, через которую они заходят палатку, и выглядывает наружу, чтобы убедиться, что они смогут дойти до палатки Хосока и Тэхёна. Дождь стих, превращаясь в маленькие и редкие капли, похожие на росинки. Чимин поворачивается. Чонгук укладывает его спящего друга на кровать, укрывая одеялом, а потом направляется к нему, останавливаясь совсем близко, и выглядывает на улицу.  — Скоро дождь закончится, думаю, мы сможем дойти до их палатки, — предполагает Чон, вглядываясь в небо, что уже достаточно посинело, чтобы сделать вывод, что ночь близка. Чимин слышит его не сразу, слишком увлеченный своими мыслями и профилем парня, на который имеет очень хороший обзор. Когда же Чонгук поворачивается к нему, заметив, что хён его не слушает, старший немного оступается, пытаясь отойти от младшего хотя бы на пару сантиметров, едва не теряя равновесие.  — Что с тобой? — мгновенно реагирует Чон, подхватывая командира под локтем, чтобы тот ничего себе не повредил. — Всё точно нормально? Выглядишь неважно. Чимин уверяет его, что все нормально, аккуратно забирая свою руку из руки младшего.  — Но некоторые вещи обсудить нам все же надо, ты прав, — добавляет он, наблюдая сначала как лицо Чонгука становится серьёзным, и между его бровями появляется очаровательная морщинка, которая появляется в этом месте каждый раз, когда тот хмурится, или просто делает твёрдое выражение лица. Младший кивает, соглашаясь на всё, что хочет его хён. В палатке Чона и Кима неожиданно достаточно тепло, чтобы оба парня чувствовали себя комфортно, не перестраиваясь под другую температуру воздуха. Чтобы немного разбавить серьёзность, что висит между ним и Чонгуком уже несколько добрых минут, Чимин пользуется маленькой игрушкой в виде уточки, которую привёз с собой Тэхён, чтобы рассказать историю знакомства его и его нынешнего лучшего друга.  — Раньше, детей, что попадали в приют в юном возрасте, воспитательницы купали группами по несколько человек, и чтобы тем не было скучно, на каждую такую группу был набор, состоящий из резиновых уточек, — Пак показывает Чонгуку игрушку, замечая, что его серьёзность сменяется заинтересованностью. — Не знаю, застал ли ты то время, ведь уже в следующем году я стал слишком взрослым, для такого вида принятия водных процедур, а ещё чуть позже уточек стали заменять на другие развлечения. Эта уточка, — старший показывает на игрушку Тэхёна, — связала мою жизнь с жизнью человека, которого ты удачно уложил на мою кровать.  — И почему я был уверен, что ничего более логичного и понятного не могло вас свести? — смеётся Чонгук. — И что же случилось?  — Это был второй раз, когда мы принимали ванну в приюте, и эта уточка абсолютно добровольно приплыла прямо ко мне в руки. Обычно, их на всех не хватало, и детям, которые не могли за себя постоять, или же просто не успевали брать себе игрушку, приходилось мириться с такой несправедливостью. Я не был конфликтным ребёнком, да и в игрушках не нуждался, поэтому ни у кого уточек не выпрашивал, и уж тем более не хотел портить себе настроение спорами с приютскими господинами, считавшими, что все, что есть в здании, принадлежит им.  — Они обижали детей, которые тоже хотели играть игрушками?  — Иногда да, обижали, а разговаривать с ними было неприятно, поэтому никто и не пытался, ссылаясь на страх или обычное нежелание.  — И всё же, как вас подружила уточка?  — Тэхён был другим в детстве. Часто высказывал то, что ему не нравилось, заступался за тех, кто сам не мог за себя постоять. Этакий приютский Робин Гуд. Ну и, конечно же, напрашивался тем самым на драки. Не знаю как, но у него получалось оставаться не только вне круга зазнаек, но и пользоваться их уважением. В общем, выиграл он эту уточку в честном споре, а пока выигрывал ещё одну, то новый трофей и уплыл, понятно уже к кому именно уплыл. Как я и сказал, приплыла она ко мне сама, я её не крал, потому что не нуждался, но раз она уже была рядом со мной, то я из любопытства решил проверить почему остальным она была так нужна. Уточкой то я завладел, но всего на пару секунд, пока этот человек-ураган не понял, что его выигрыш не у него в руках. Уточку я отдал сразу же, убедив Тэхёна, что она мне не нужна, только вот он не отделался, наоборот, прилип ко мне и все никак не отлипает. Младший задушенно хихикает, разглядывая уточку в своих руках.  — Такой антиквариат, и где они только брали этих уточек?  — Сиделка говорила, что когда Земля пустеть начала, учёные не спали сутками, придумывая идеи, которые позволили бы переехать. Ну, знаешь, среди выживших было много детей, и кто-то предложил на первое время обеспечить их всеми привычными вещами, чтобы процесс некой акклиматизации прошёл менее болезненно для юного населения. С психологической точки зрения тот период был очень трудным для людей, так что такая мера была действительно нужной. Только некоторые наборы все равно остались закрытыми, вот приютскому директору и пришла идея одновременно и пластик ненужный со складов утилизировать, и детей порадовать. Но, вернемся в настоящее, — говорит Пак. — На какой кровати ты хочешь спать?  — Отдельно? — слишком резко и удивлённо звучит голос младшего. Чимин растерянно смотрит на Чонгука, замечая, как тот неожиданно смущается.  — Извини, просто это звучит так, будто не мы все последнее время спим на одной кровати, — оправдывается младший, вызывая у Пака улыбку.  — Нет, все хорошо, мы можем спать вместе, Чонгук, просто выбери кровать, — смеётся Чимин, прикрывая рот ладонью.  — Айщ, теперь это звучит так, будто я уговорил тебя спать вместе со мной, хотя на самом деле ты этого не хотел, но я заистерил, и тебе пришлось…  — Хей, — Чимин перехватывает младшего у запястья, заглядывая тому в глаза. — Всё хорошо, Чонгуки, мне нравится спать с тобой. Младший выглядит менее обеспокоенным, но не спокойным до конца, а потом устало вздыхает, укладывая голову на плечо Чимина.  — Я становлюсь слишком навязчивым и нервным, не знаю почему я так беспокоен, — доверяется ему Чонгук, и старший удобно перехватывает его за руку, укладывая свою щеку на макушку парня.  — Просто стресс, Чонгук-а, — убеждает его Пак. — Так или иначе, но мы все его чувствуем, реагируем только по-разному.  — Я думаю, это связано не только с тем, что нас ждёт очень трудное испытание впереди, — хмыкает Чон. — Да, сейчас это наша основная проблема, но, помимо неё, у меня есть ещё одна, что не даёт мне спать по ночам. Пак напрягается, уже представляя, о чем пойдёт дальше речь. И если это то, о чем он думает, то они плавно могут перейти и к обсуждению тем, которые волнуют уже Чимина.  — С чем она связана?  — С тем, что у меня неожиданно стал развиваться синдром боязни первых отношений, — говорит Чонгук, сжимая руку Пака в своей. — Я боюсь сделать что-то не так, боюсь разочаровать тебя, боюсь не сделать счастливым. Это так странно, потому что я не привык к тому, что дорожу кем-то сильнее, чем собой. Мне непривычно чувствовать некоторые эмоции, непривычно думать о ком-то чаще, чем о себе самом. Непривычно так сильно хотеть кого-то в свою жизнь. Но мне нравится чувствовать это, поэтому, я также боюсь лишиться этих чувств. Я боюсь, хён. Внутри Чимина что-то тяжелеет, когда он слышит, как дрожит чоновский голос.  — Это так странно, — продолжает Чон. — Когда я думаю об этом, ситуация становится только хуже. Всякий раз, когда я задумываюсь над тем, что со мной происходит, я понимаю, что мои чувства становятся только сильнее. И когда я понимаю, я ещё больше пугаюсь. Мне кажется, меня порвёт на кусочки, если это продолжится. Старший улыбается, чувствуя, что Чонгук говорит о том же самом, что иногда волнует и его самого.  — Все хорошо, Чонгук-а, — говорит он. — Ты не один, я тоже чувствую это. Младший задумывается на несколько секунд, выпускает руку старшего из своей, а сам присаживается так, чтобы смотреть на Чимина лицом к лицу. Пак засматривается снова, когда Чонгук оказывается достаточно близко, что если он немного подастся вперёд, то они могут столкнуться носами.  — Ты тоже? — недоверчиво спрашивает младший.  — Я тоже, — повторяет Чимин. Чонгук улыбается, прикрывая глаза и упираясь своим лбом в лоб командира. Он успевает схватить его за талию, прежде чем повалить на кровать, слыша удивлённый вздох у своего уха.  — Тогда, я в порядке.  — Вот так просто?  — А что сложного? Пак пожимает плечами, предпочитая немного помолчать. В чужой палатке темно и не очень комфортно, но старший пытается привыкнуть к этой атмосфере. Он передумал спрашивать Чонгука о том, встречаются ли они, потому что Чон дал ясно понять, что очень дорожит их отношениями, как и сам Чимин.  — Разве мы не собирались обсудить что-то? — вспоминает младший, ослабляя объятия, в которые захватил командира. — Чем больше мы обсудим сейчас, тем легче нам будет справиться с теми проблемами, что нас волнуют. Мы сможем сосредоточиться только на том, как увеличить объем кислорода, и избавимся от части тяготящих нас вопросов.  — Да, пожалуй, ты прав, — кивает Пак. — Но я до сих пор не уверен, что хочу отягощать тебя ещё и своими проблемами. Я до сих пор не знаю, что делать дальше. Всё идёт не так, как я хочу, и чем дальше мы заходим, тем больше путаемся и вязнем в этой куче забот.  — Это так, но ведь ты командир. И стал им не просто так, — говорит Чон. — Госпожа хорошо разбиралась в людях, и если она сделала тебя командиром, значит, ты замечательно подходишь на эту роль. Честность, сила, смелость и уверенность в себе. Вот, чем должен обладать настоящий лидер.  — Насчёт уверенности в себе я могу с тобой поспорить. В данный момент, я не обладаю этим качеством.  — Ты испытываешь стресс, отсюда и неуверенность. Сам же говоришь, мы все так или иначе чувствуем подобное.  — Что делать, если у нас ничего не получится? — грустно спрашивает Чимин.  — Не знаю, — честно отвечает Чон. — Не получится? Попробуем ещё раз, наверное. Пока не попробуем, не узнаем. Чимин прикусывает губу, отводя взгляд в сторону, не фокусируя его на чем-то важном.  — Ладно. Не будем это обсуждать, давай ложиться, — переводит тему командир, быстро поднимаясь на ноги, чтобы начать стелиться.  — Сейчас?  — Уже поздно, завтра нам предстоит много работы, нужно хорошо выспаться, — тараторит Чимин, быстро расстилая постель. — Я же не хочу, чтобы мы не выспались и снова ничего не сделали.  — Ты уверен, что не хочешь обсудить ещё что-то? — опасливо спрашивает Чонгук, когда Чимин обнимает его, прижимаясь к груди, и делает вид, что уже спит. — Хён.  — Уверен, — старший кивает, показывая, что разговор закончен. Чонгук ещё минуту разглядывает лицо Пака, а потом недовольно хмыкает, угрюмо закрывая глаза.  — Не хочешь говорить, ладно, — говорит он. — Только тема не закрыта, и пока ты не хочешь её обсуждать, ты не сможешь помочь ни себе, ни кому-то ещё. Тэхён хён, конечно, услышал и поверил, только вот с остальными так не получится. Пока ты сам в себя не веришь, никто не поверит. Чимин открывает глаза, намереваясь что-то высказать, но останавливается, замечая, что глаза младшего закрыты. На какое-то время его рассудок затмевают мысли о том, что Чонгук прав. Чонгук чертовски прав, и Чимин это понимает. Ему даже становится стыдно, что он недостаточно доверился младшему и предпочёл просто сбежать от очередной попытки помочь. Чимин знает, что ему стоит просто поговорить с кем-то, кто тебя поймёт и поддержит. Кто не будет учить, не будет пытаться менять, а выслушает, и обязательно успокоит. А потом, все же взрывается:  — О, что это, ты ещё и обиделся на меня? — саркастично начинает Чимин, понимая, что планировал говорить с младшим вообще не так. — Отлично, здорово, давай ещё и ты добавишься к списку моих проблем, — Пак прекрасно понимает, что надо бы прикусить язык, остановиться, но он просто не может. — Да, может, я поступаю не очень взросло, когда избегаю каких-то тем в разговорах, но я вот такой, да, и меня уже не изменить, не исправить. Так хочешь знать, что волнует меня? Чонгук делает вид, что огорчён, но глаза открывает и смотрит.  — Так знай, пожалуйста, но для начала, я хочу напомнить тебе несколько вещей. Мне двадцать лет, я командир дистрикта. Когда я был маленьким, я жил в приюте, а когда вырос, переехал в военное общежитие. Я лишился дома, переехал на другую звезду ценой жизни нескольких человек, и виню себя в этом. Мне нужно исправить ошибку, совершенную не мной, но я даже не представляю, что с ней делать. У меня всего два друга, а ещё мне очень нравится один парень, но я боюсь разочаровать его, потому что раньше у меня никогда не было отношений. Мы с ним не говорили о том, чтобы начать встречаться, но ведём себя, словно мы пара, и это действительно волнует меня. Иногда мне снятся кошмары, в которых я вижу, как люди умирают по моей вине, а ещё я боюсь умереть так ничего и не добившись. И меня это не устраивает. Чимин твёрдо смотрит Чонгуку в глаза, стараясь передать всё, что он чувствует, а потом его напускная злость и недовольство растворяются, когда младший кладёт ладонь на его щёку, шепчет тихо.  — Легче? Командир только прижимается ближе, пытаясь укутать себя в теплом младшем.  — Да.  — Спокойной ночи, хён. Просыпаясь утром, Ким первым делом оглядывается, чтобы оценить обстановку вокруг. Он поднимается, когда замечает, что лежит на кровати Чимина, и тут же смотрит на кровать, стоящую у противоположной стены. Хосок до сих пор спит, и младший решает не будить его, чтобы позволить выспаться и отойти от произошедшего. На столе он находит записку, выведенную почерком друга, объясняющую, что вчера вечером они с Чонгуком ушли к ним в палатку, а его и Чона старшего оставили тут. Ким оставляет записку там, где нашёл, а сам идёт к кровати, на которой лежит старший. Тэхён убеждается, что состояние Хосока в порядке, и спокойно выдыхает, радуясь, что все закончилось. Младший поправляет одеяло, сползшее с кровати, и задерживает руку на хосоковом плече чуть дольше, чем стоило бы. Его сердце болит, отдавая пульсацию до самых ног, отчего младшего даже подкашивает. Он вертит головой, отгоняя плохие мысли, и отходит от кровати, чтобы выпить немного воды, потому что в горле пересохло не понятно от чего. Его голова глухо болит, поэтому он приоткрывает ткань, чтобы впустить внутрь воздух. Он пропускает момент, когда Чон открывает глаза, промаргиваясь некоторое время. Когда Тэхён, надышавшись, поворачивается, Хосок смотрит на него, а потом садится, хмурясь.  — Уже утро? Ким кивает, спрашивая:  — Голова?  — Болит, — отвечает старший, зевая. Ким подходит к столу, хватая стакан с водой и таблетку, протягивая их Хосоку, чтобы тот выпил.  — Спасибо. Он молчит, дожидаясь, пока Чон не закончит с таблеткой, а потом ставит стакан на место, и возвращается на кровать Чимина, готовый к вопросам.  — Где они?  — У нас в палатке, ушли, чтобы не мешать, да и места мало, — Ким быстро застилает постель, стараясь игнорировать головокружение. Ничего не говоря, младший идёт к аптечке, чтобы достать таблетку и для себя, быстро запивает её.  — Помимо головы, ещё что-нибудь болит? Хосок прислушиваться к своим ощущениям, отрицательно кивая головой. У него много вопросов, но, почему-то Ким не выглядит так, будто хочет говорить сейчас, поэтому старший предпочитает молчать, не упоминая вчерашний вечер. Тэхён будто корочкой льда покрылся непроломляемой. Смотрит холодно и отвечает односложно, что Чона пугает немного и отталкивает. Тэхён таким обычно не бывает. Младший словно чувствует напряжение между ними, страх хёна. Он замечает, как у него звезды в глазах меркнут, зубы сжимаются так, что Ким слышит их хруст, а потому улыбку из последних сил давит, потому что пугать не хочет, а сам воет изнутри. Только старший не идиот, чтобы вестись на спектакль, что Ким ради него устраивает. Открывает доверчиво объятия и падающего Тэхёна в них укутывает, оберегает, как самое дорогое, что только в мире есть. В такие моменты ему кажется, будто он признаться готов, что испытывает к младшему далеко не дружеские чувства, только вместо «я люблю тебя» из горла хрипло вырывается совсем другое. Чёрное, смолянистое, слабое и слизкое, что старший хотел бы спрятать.  — Что такое? — говорит спокойно, пытаясь согреть, хотя и так жарко.  — Прости, — младший всхлипывает, только слезами одежду Хосока не мочит, не перешёл он ещё ту грань боли. — Прости, — повторяет ещё раз, забывая сказать, за что извиняется. Хосок и не знает за что, но заочно прощает. Всё прощает, в который раз ругая себя за слабость, что им овладевает, когда Тэхён рушится на его глазах, в его руках.  — Мне так жаль, — Тэхён жмётся ближе. — Я ведь обещал, что больше никогда такого не будет, хён. Этого не должно было произойти, хён. Я виноват, хён, прости.  — Ты ни в чем не виноват, — Хосок заботливо гладит младшего по волосам, успокаивает. — Никто не виноват. Если это произошло, значит, так было нужно.  — Кому?  — Просто нужно. Чон не решается заводить разговор о судьбе, не хочет. Ему бы только обнимать и успокаивать, а рассуждать о вечном совсем не хочется. Встречаясь за обедом, никто словами не пренебрегает. Говорить нечего, да и ни к чему. Чимин хочет кинуться на Чона с извинениями, но тот только смеётся, когда Пак плачет почти, и убеждает, что все хорошо. Тэхён тоже улыбается, отказывается от глупых шуток, которыми обычно раскидывается, и спрашивает об обычных вещах, но Чимину такой друг более, чем нравится. Он хорошо себя чувствует, когда они словно возвращаются в прежний ритм, заново учатся понимать друг друга. Их история, сбитая в какой-то момент, снова выравнивается, и Чимин смотрит на друзей другими глазами.  — Как вам спалось на новом месте? — между делом спрашивает Тэхён, стреляя глазами, как и раньше. Оба парня только плечами пожимают, не зная, что ответить, потому что ночь проспали, что убитые, ни одного ощущения не помня. Когда еда заканчивается, парни неловко молчат ещё какое-то время, понимая, что дальше так продолжаться не может. Им нужно обсудить произошедшее и решить наконец, что делать с будущим. Только вот Чимин боится снова эту тему поднимать, пальцы в кулак сжимает да язык прикусывает, не решаясь первым заговорить. В который раз убеждается, что обычный трус, не заслуживающий друзей рядом, ведь только они его и спасают. И в этот раз тоже спасают. Ким, словно чувствуя, что друг решиться не может, берет все в свои руки, складывая их в замок на краю стола, за которым они сидят.  — А теперь давайте поговорим как взрослые люди, — его мягкий взгляд твердеет, а голос становится серьёзным. — Это нельзя оставить без обсуждения. Чем дольше мы будем мусолить одну и ту же тему, тем больше будем сомневаться и напрягаться.  — Да, давно стоило решить этот вопрос, — присоединяется младший Чон. — Хён не скажет сам, но он тоже так думает.  — Этот хён тоже не признается, но он очень хотел бы, чтобы это быстрее закончилось, — Ким указывает на Хосока, который тут же даёт ему лёгкий щелбан. — Ну что, разве я не прав?  — Вы не можете давить на людей, — встревает в разговор Чимин. — Хён сам должен решить как ему будет лучше, чего он на самом деле хочет. Даже если наши цели разные, в первую очередь мы должны уважать его мнение. Нужно учитывать некоторые обстоятельства, и мне искренне жаль, что я был неосторожен вчера, — Пак склоняется над столом с небольшом поклоне. — Тебе просто стоит знать, что я всегда буду поддерживать тебя. Вне зависимости от твоих решений или ошибок, я буду рядом с тобой. Прости меня. На лице Хосока мгновенно расплывается широкая улыбка, которой он освещает пространство вокруг них.  — Все хорошо, Чимин-а, ты же знаешь, что я никогда не смог бы злиться на тебя из-за такого пустяка, — говорит старший. — Ты должен был сделать это, как командир, заботящийся о своём народе, должен был сделать все возможное, чтобы обеспечить для него лучшее будущее, и в этом нет ничего постыдного. Да, пусть итог вышел немного иным, но я не винил тебя в этом и никогда не буду винить, потому что никто не виноват. Никто не мог угадать, какой будет моя реакция на этот раз. Нам всего лишь немного не повезло. Чимину все ещё тяжело, но он смотрит старшему в глаза, видит в них то же самое, что видел и раньше, и, наконец, улыбается в ответ.  — Я надеюсь, что твоё самочувствие в порядке.  — Таблетка сделала свое дело, я как новенький, считай, ничего и не было, — уверяет Чон, отодвигая пустую тарелку от себя. — Я даже выспался, благодаря тому, что выплеснул много негативных эмоций. Для людей, имеющих психологические травмы, такие редкие всплески эмоций всего лишь один из способов организма избавиться от тяжести, что лежит на плечах его обладателя, — Хосок поправляет на своей переносице невидимые очки. — Это все равно произошло бы рано или поздно. Помнишь, мы живём, чтобы давать бой каждому новому дню.  — Когда ты начал цитировать книжки двадцатого века? — удивлённо спрашивает Тэхён, хлопая глазами.  — Когда ты стал заваливать меня книжками, которые тебя вдохновили, — отвечает ему старший. — Это была последняя, что я прочитал, и больше я не буду читать то, что ты мне приносишь.  — Куда ж ты денешься, — спокойно говорит Ким, ухмыляясь. — И всё же, я не давлю и не хочу показаться грубым, но нам надо решать что-то с куполом, иначе мы уже никогда не разберёмся с этим.  — Дайте мне время до полуночи, и я скажу, буду участвовать в спасении мира с вами, или выберу отказаться, — просит Хосок. — Если до назначенного времени я не смогу решиться, то я слабак, и заранее прошу за это прощения.  — Ты не слабак, и никогда им не был, хён, я уверен в этом, — решительно отвечает младший Чон. — Что бы ты сам не думал, какая бы ни была причина, ты всегда будешь для меня и других примером. Мы уважаем твоё мнение, потому что оно очень важно и значимо для нас. Тебе нужно просто оставаться собой, мы примем любой твой выбор. В глазах Кима загорается огонёк уважения.  — Слышал, как красиво говорит? Я научил, — вступает в разговор Тэхён. — Чонгук все говорит верно, ты никогда не станешь для нас слабаком. Любой выбор, который бы ты не сделал, будет осознанным. Разумным или же сделанным сердцем? Не имеет значения. Делай то, что хочешь делать. То, в чем ты уверен. И никогда не станешь слабаком. Чон молчит, угрюмо разглядывая свои руки.  — Мне просто нужно подумать, — повторяет он. — Можем ли мы начать завтра?  — Думаю, командир должен решать. Три пары глаз устремляются к Чимину прямо так же, как вчерашним вечером в палатке. Он втягивает шею в плечи, в попытке защититься от воздействия.  — Можем, я все равно думал, что сегодня мы только углублённо обсудим план действий, а начнём позже, — все же произносит Пак, выдыхая облегчённо, когда давление ослабляется.  — Спасибо, — старший поднимается из-за стола, хватая уже пустые тарелки. — Поговорим вечером, да?  — Конечно, поговорим вечером, хён. Хосок уходит, оставляя в сердце молодого командира осадок, легко ворошимый лёгким бархатным шёпотом на ухо. «Ты все сделал правильно, Чимин-а, вот увидишь»