nwy.

Тишина, повисшая в палате, могла сравниться с той, что возникает, когда один человек говорит другому, что между ними все кончено. Она так же давит, так же душит, и невозможно подобрать слов, чтобы продолжить диалог. Впервые острый на язык Чанель не знал, что сказать. Юноша молча развернулся лицом к кровати, бегло обводя взглядом и палату в целом и примечая на том же самом комоде вазу с розами, которую до этого он вовсе не заметил. — Да, но, кажется, я уже не первый посетитель за сегодня, — Чанель кивнул в сторону комода и заметил, что светловолосый тоже пытается посмотреть на него, но сил едва хватило, и он вновь приземлился головой на подушку. Тихое шипение от соприкосновения даже с подушкой сообщило Паку о том, что голова парня сильно повреждена. — Кем бы ни был этот посетитель, он явно не знает, что я ненавижу розы, — речь юноши была тихая, а после каждого слова парень делал долгие паузы. — Голова болит так, что я бы не отказался от пули в ней. — «Тот, кто любит цветы, тот, естественно, пулям не нравится...» — кареглазый процитировал то, что первым пришло ему в голову после произнесенной фразы. — Ты пришел для того, чтобы раздражать меня поэзией? Если да, то выйди вон. Пак вскинул брови и усмехнулся внезапной дерзости юноши, а после подошел к его кровати и уперся руками в ее металлическое подножье. — Я пришел для того, чтобы убедиться, что ты, глупый кретин, выжил, а не оставил того, кто приносит тебе цветы даже сейчас, с пустотой внутри. — Не обязан переживать о наличии душевной пустоты у тех, кто уже не переживает обо мне и приносит ненавистные розы только тогда, когда узнает, что я едва выжил. — Как бы ни было, у тебя еще есть люди, которым ты нужен. И я не говорю о том, что нужно жить исключительно ради кого-то. Нужно просто жить, а люди — это дополнение к жизни, еще одна причина, из-за которой в ней можно задержаться. Не всегда, конечно же, — почему-то Чанелю вдруг стало дискомфортно находиться в этой палате, в этой одежде, и даже цепочка на шее, кторую Пак никогда не снимал, вдруг стала мешать. Юноша расстегнул украшение с небольшим кулоном на нем и положил цепочку на прикроватную тумбу. Пуговицы на поло кареглазый также расстегнул и потер пальцами шею. Долгое время Сехун молчал и с явным безразличием слушал то, что говорит Чанель. Его конечности беспощадно болели, как и голова, дышать было практически невозможно, а еще подступала тошнота, из-за которой светловолосый начинал злиться. Он не заметил, как кареглазый устроился рядом с его постелью на стуле, вернее — ему было все равно, потому и не заметил раньше. — Я решил сделать это не потому, что меня бросили или что-то вроде того. Хотя, конечно, это также произошло, но. И вдруг в Чанеле заиграл непритворный интерес, из-за которого захотелось узнать все. — Вижу я тебя в последний раз, так что могу и душу излить. — Как грубо говорить это тому, кто спас тебе жизнь, — Чан театрально цокнул и переставил стул спинкой к кровати, а после сел на него. — Мое спасение нужно было тебе, а не мне, поэтому благодарности ты не дождешься. И, в общем-то, в чем-то парень был прав, хотя Паку все равно очень уж хотелось врезать ему за такое халатное отношение. Как бы ни было — Чанель слушал все, что говорил ему Сехун. — Моя мама больна раком, переходящим, на данный момент, из третьей в четвертую стадию. На удивление, долгое время болезнь никак не проявляла себя, а пару дней назад на снимках обнаружились уже и метастазы. Денег на лечение нет, ведь откуда мне, простому официанту, взять крупную сумму. Отец работает изо всех сил, но этого хватает лишь на существование. Стоит ли говорить о том, что родители для меня — весь смысл, который только держит в живых, и смерть одного из них для меня равносильна моей собственной. К сожалению или счастью, Паку было не понять, как можно видеть смысл в родителях, поскольку отношения с его собственными всегда были жуткими вплоть до их смерти. Однако в глазах, красных и безжизненных, Чанель видел слишком много боли, что сопровождала короткий рассказ. Разговор Пака и Сехуна продлился еще какое-то время, а после его прервал, вероятно, лечащий врач Сехуна, своим внезапным появлением в дверях палаты. К счастью, Чанель сумел притворно оправдаться тем, что сам поступает в клинику на сутки на очередное очищение, назвал имя Чунмена и сказал, что О Сехун — его хороший друг, которого он решил навестить, пока его палату готовят к поступлению. Все то время, что кареглазый повествовал свою байку, он поглядывал на Сехуна, который смотрел на него с явным замешательством и непониманием. После Чанель спокойно удалился из палаты, даже не попрощавшись, пока незнакомый врач действительно не сообщил о том, что он находится здесь, и ему не влетело, а бедную Юку не уволили за самовольность. Людей в клинике прибавилось, и парень пытался сохранять невозмутимый вид, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Он как можно быстрее юркнул к, на счастье, пустому лифту. Пак прокручивал слова Сехуна и о матери, и о том, что они больше не увидятся, и не знал, что не нравится ему больше. Лифт остановился с характерным звуком, и Чанель подбежал к посту медсестер, перебивая разговор Юки с пациентом и буквально отрывая ее от дела. Пак ловко написал на небольшом клочке бумаги нужную информацию и попросил Юку узнать все, что в ее силах, а после выслать информацию файлом на почту, которую он также написал. Чанель вышел из клиники со странным облегчением, которое мешалось наполовину с грузом внутри. Пусть это и была их последняя встреча, парень знал, что собирается делать дальше.