nwy.

— Так вот, почему здесь нечем дышать... — тихо пробубнил Юнги, вставая с постели и потирая покрасневшую щеку. — Или, может, потому, что ты забрался в чужую постель? — невозмутимо спросил Чанель, размещая сумку на комоде у зеркала, а после поправил борты пальто. — Вы, оба, — тяжелый взгляд старшего упал сначала на Юнги, а потом на Бэкхена. — Прочь из комнаты. А ты, — обратился Чан к Юнги, когда тот проходил мимо вместе с черноволосым. — Жди меня внизу. И только попробуй увезти свою задницу отсюда без моего ведома, — кивнув на выход из спальной, кареглазый закрыл дверь за друзьями и прислонился к ней спиной. В комнате повисло молчание, которое Сехун нарушить не рисковал. Юноша тихо сидел в постели, желая исчезнуть или убежать, но ни того, ни даже другого сделать не мог. Светловолосый зажмурился, обнял одеяло двумя руками и выдохнул, приготовившись к шквалу оскорблений и громкому крику. В груди предательски заболело, стало крайне холодно, а дыхание участилось. Вдруг Сехун почувствовал горячие руки на собственных щеках и вздрогнул, не решаясь открыть глаза. — Пак Чанель, я не... Мы не... — Я знаю, — тихо проговорил кареглазый, притягивая хрупкое лицо ближе к себе и целуя подобветрившиеся губы. Пак готов был поклясться, что еще мгновение — и чужое сердце выпрыгнет из груди. Юноша улыбался в поцелуе, перебирал пальцами мягкие светлые пряди и то и дело подавался ближе к юному телу. Но, вдруг отстранившись, Чан осекся, поднялся на ноги и, оставляя младшего в замешательстве, удалился из спальной. Потерянный Хун с полминуты хлопал глазами, смотря старшему вслед, а после обессиленно рухнул на подушки, все равно опасаясь последствий произошедшего. Юноша не заметил, как снова поддался дремоте, но на этот раз такой приятной и успокаивающей.

***

Юнги сидел за высоким столом, елозя кружку по гладкой поверхности и наблюдая за ходом стрелки на настенных часах. — Мне известно, что ты скажешь, — заключил он, слыша чужие шаги. — Но все не так. Чанель небрежно повесил пальто на спинку стула и сел напротив друга. Скрестив пальцы, старший устроил подбородок на собственных ладонях. — Это не то, о чем я подумал, ты готов все объяснить, произошла ошибка, — и еще топ-десять фраз, оправдывающих подобные поступки, — усмехнулся темноволосый, прикрывая глаза. — Сехуну и Бэку ты можешь лгать, сколько душе угодно: охотно поверят. Но делать слепого еблана из себя я не позволю, — ухмыльнувшись, Пак вскочил на ноги, придвинул стул вплотную к столу и впился пальцами в деревянную спинку. Костяшки его побелели, а глаза выглядели чернее ночи. — Меня мало интересует, как ты будешь избавляться от этого, как будешь держать дистанцию, как будешь убеждать Бэка, что это разовая ситуация, которая не имела под собой грязного подтекста. Одно скажу наверняка: посмеешь вклиниться между мною и Сехуном — я и пятна мокрого от тебя не оставлю, чего уж говорить о нашей дружбе, Мин Юнги. Я доходчиво изъясняюсь? Ответом Чанелю последовал тяжелый вздох со стороны синеволосого юноши. Он замялся и отвел взгляд в сторону, осознавая, что кареглазый не так уж и не прав, но. — Что-нибудь еще? Не моя вина в том, что ты пригрел его, а после повесил инвалида на служанку и меня с Бэком. Каждый раз, Пак Чанель, когда он всхлипывал от боли, пока тренер и массажист пытались добиться от него хоть какой-то чувствительности, я готов был голову себе разнести за то, что он чувствует это, а тебя, пусть и с твоим вечно жалеющим взглядом, рядом нет. Каждый раз, когда я проходил мимо вашей спальни и слышал, как он скулит, пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы перестать быть таким, чтобы ты перестал смотреть на него, как на прокаженного, мне хотелось взорваться и заорать: «Прекрати, он все равно не перестанет жалеть тебя». С каждой новой фразой Чанель становился все краснее — как если бы он был пламенем, в которое подливают все новую дозу бензина. С последними словами Юнги Чанель поднял стул, за который и держался секунду назад, а после беспощадно швырнул предмет мебели в сторону. С пару секунд Пак молчал и пытался выровнять дыхание, но взгляд его по-прежнему напоминал дикого зверя, который вырвался из клетки и готов к возмездию. — Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь, Мин Юнги. И не тебе, человеку, который не смог даже остаться верным своему же выбору в лице черноволосого пьяницы, осуждать меня. Ты ни-че-го не знаешь обо мне и о том, что значит для меня Сехун. Ты никогда не сможешь понять, каково это — смотреть на того, кого... — Пак запнулся и прикусил губы. — На того, кто важен для тебя, и осознавать, что все, что ты делаешь, — тщетно. Смотреть на кого-то и понимать, что все, что тебе осталось, — просто смириться и принимать его ежедневные страдания, которым ты уже не утешение и не обезболивающее. Ты никогда не сможешь понять, как сильно я... — Ты что? Ну? Да ты даже объяснить этого не можешь, а знаешь, почему? Потому что все, что в тебе есть, — это только любовь к себе. Что там до других — ты и понять не сумеешь, что этот человек для тебя: очередное развлечение, как те, из клубов, или что-то большее.Тебе льстит то, что это беспомощное существо любит тебя настолько, что даже смотреть на тебя боится, потому что чувствует себя рядом с тобой неполноценным. И это единственная причина, Чанель, по которой ты держишь его возле себя. Не честнее ли отпустить Сехуна в руки того, кто действительно любит его? — Юнги поднялся на ноги и поправил свою свободную футболку, выходя из-за стола. Чан горько рассмеялся, щурясь. Его ногти впились в собственные ладони, а к шее прилил жар. Юноша расстегнул несколько пуговиц на рубашке и дернул галстук ниже, оставляя его свисать. — И под тем, кто «действительно любит его», ты, конечно, подразумеваешь... — Да, — отрезал Юнги и, хватая куртку, брошенную на диван, удалился прочь из дома Чанеля. Кареглазый истерически рассмеялся, вцепившись пальцами в стол, а после тот тут же приземлился на пол вместе с кружкой, из которой Мин Юнги так и не допил кофе. Через секунду после грохота из-за стены выехал Сехун, который, как был уверен Чанель, еще находится в спальной. — Ты, полагаю, все слышал. И мне не придется объяснять, почему Юнги больше не придет к нам на пиццу. Сехун молча объехал старшего и, врезаясь в него колесами кресла, молча прижался головой к чужому животу. — Скажи, что все его слова — неправда, — раздался тихий голос младшего, совсем осипший и усталый. — То, что он сказал по поводу твоего отношения ко мне, то, что он сказал по поводу своего отношения ко мне, потому что я... Я не хочу верить в то, что я настолько жалок в твоих глазах, и я не хочу быть причиной, по которой вашей дружбе придет конец. Старший покачал головой и из-под спустившейся челки взглянул на Сехуна. Сначала Чанель молчал, а потом тихо приземлился на пол, оседая на подогнутых ногах. — Единственное, в чем я уверен, О Сехун, — тихо начал Чанель, — Так это в том, что в моих глазах ты всегда будешь подарком судьбы и тем, что я пока совсем не понимаю, но знаю точно: это важнее всего, что было и есть, — с этими словами юноша подобрался к светловолосому и, стоя на коленях, осторожно коснулся губами чужих — обнаженных и сбитых от явных попыток Сехуна снова устоять на них. — А теперь, думаю, мне стоит помочь тебе принять ванну, принять душ самому, а после нам хорошо бы перекусить. Что скажешь? — наигранно приободрившись, старший поднялся на ноги и удалился вместе с Сехуном в ванную. Там темноволосый скажет юноше, что через несколько дней он точно так же будет нежиться в воде, только уже под солнцем Болгарии.