Чашка темного кофе

«Разбуди меня Чашкой кофе В морозный лед Постели…» Осень никогда не вызвала у него желания пробежаться вдоль аллеи, оставляя за собой ворох взметнувшейся в воздух листвы и крики разъяренных дворников, которые едва успевали собрать одних шуршащих негодниц, как сверху опускались новые. Иногда, наблюдая, как это делают соседские мальчишки, он все же задумывался над тем, занимался ли он подобным в детстве, но ни разу он так и не смог вспомнить хотя бы отдаленно похожего случая. Хотя, скорее, он просто не хотел вспоминать, чем не мог. Но не жалел об этом, потому как сам долгие годы внушал себе, что о плохом прошлом вспоминать не стоит, даже если там есть крупица хорошего. Потому как за хорошими воспоминаниями длинными колючими хвостами потянутся и плохие, и с каждым разом их будет все больше и больше. - Эй, Кофейный мальчик, мне есть почта? Парень ненароком засмотрелся на скользящий по воздуху кленовый красный лист и не сразу расслышал, что его окликают. Не то чтобы ему нравилось это прозвище, но благодаря ему, о его настоящем имени, указанном в паспорте, редко кто вспоминал. Он вообще не считал его своим настоящим именем, но в мэрии ему сказали, что причин для его смены у него нет. А то, что на самом деле эти причины были, их не волновало. Возможно, потому что он о них не рассказывал, а возможно, потому что им этого и не надо было. Так что девушки, прозвавшие его «Кофейным мальчиком», в какой-то степени сделали ему одолжение, пусть и не по-настоящему, но сменив его имя. В ответ на зов парень отрицательно покачал головой, щелкнул пальцами и, вытащив из старого рюкзака грязно-фиолетового цвета, утреннюю газету, слегка кивая мужчине в синем заляпанном халате, протянул ему кусок бессмысленной, по его мнению, макулатуры. Он не любил читать газеты и журналы, потому что считал, что в них нет ничего кроме кипы грязного белья окружающего мира. Лишь при близком рассмотрении можно было понять, что она состоит из сплетен, клевет и наговоров. А этого дерьма ему хватало и в жизни. И потому, заканчивая около девяти утра разноску всей этой грязи, он отправлялся в бар, чтобы там отвлечься от всех дурных мыслей за чашечкой ароматного остывшего кофе со сливками. Там знакомые бармены наперебой пытались рассказать ему о своих вчерашних приключениях, пока парень тщательно размешивал сливки в молочного цвета керамической чашке и рассматривал собственное отражение в зеркале за барной стойкой. Он не переставал удивляться тому, насколько молочный цвет его кожи, его по-голивудски белоснежная улыбка и, так редко появляющиеся, аккуратные ямочки на щеках не соответствуют типичным представителям азиатов, что он сам привык видеть в Штате зеленых гор. Возможно, именно из-за своей нетипичной внешности, ему сложно было найти общий язык с товарищами по происхождению. Они тоже его сторонились и все его походы в немногочисленные в их городе традиционные рестораны Азиатской кухни обычно заканчивались просьбой со стороны, казалось бы таких же как он, покинуть их заведение, потому что он смущает своей неазиатской внешностью обслуживающий персонал. Получается, что его отвергали и его настоящие братья по происхождению, и те, к кому он был причислен с момента получения американского гражданства. Быть никому ненужным с момента своего рождения очень тяжело, но постепенно к этому привыкаешь. Тебе не нужно ни перед кем отчитываться за то, что поздно пришел или вообще не пришел домой ночевать или за то, что не сделал уроки или не доел ужин. Он всегда был предоставлен сам себе и его никогда не спрашивали, куда он идет и зачем, все ли у него хорошо, не болеет ли он. Тем, кто по закону считался его родителями, на самом деле было наплевать на него во всех смыслах этого слова. Если бы он не знал истинную причину своего появления в этой семье, то он бы ни за что не подумал, что такое вообще возможно, чтобы люди, считавшиеся родителями, не интересовались ребенком совершенно. Но в его жизни было так, и он привык к этому. Почти привык, если не считать кое-каких воспоминаний. Но вот вспоминать об этом он хотел меньше всего, хотя подсознание обычно решало все за него. - Отстаньте от уже него, бездельники. Голос менеджера вывел парня из задумчивого состояния не сразу, а только после того, как он, поднеся чашку ко рту, понял, что она пуста. Можно было заказать еще чашечку, но он опасался, что после второй он не сможет сразу уснуть. Это он любил меньше всего – долгое вороченье на жесткой постели не доставляло удовольствия, и лучшим способом забыть о торчащих из-под тонкого матраса пружинах, был сон, а избыток кофе в организме этому забытью препятствовал. И вновь поднеся чашку ко рту, он сделал небольшой глоток, чтобы совсем немного смочить пересохшее горло. - Это - мой кофе. Басистый голос, раздавшийся справа, не звучал рассержено или удивленно, скорее так, будто бы обладатель его извинялся. Это очень удивило парня и он уже хотел было повернуться на голос, как его схватил за руку менеджер бара и, резко сдернув его с барного стула, утащил в сторону подсобки. Там парню пришлось долго выслушивать наставления седовласого мужчины о том, как лучше исполнить следующий субботний танец, что одеть, а что нет. Сам парень уже смирился с тем, что ему приходилось выслушивать это каждый раз, когда он должен был танцевать в этом баре. Он старался попросту абстрагироваться, когда некогда любимому публикой танцору тетра балета города Ратленд хотелось поговорить о танцах, пусть и вот таким вот поучительным способом. В этот раз парню не нужно было прилагать особых усилий, чтобы только лишь делать вид, что он слушает мужчину. Все его мысли были сосредоточены сейчас на том, чтобы понять, как он умудрился отпить из чужой чашки, в то время как он точно помнил, что свой кофе он допил и на том, что кофе из чужой чашки обладало точно таким же вкусом, как и его – черный остывший кофе со сливками. Весь оставшийся день он был предоставлен сам себе и это время он не потратил зря. По крайней мере, он убеждал себе в этом каждый раз, когда целый день тратил на поход по магазинам. Нет, он не был шопинговым маньяком, не скупал милые безделушки килограммами, не тратил он деньги и на очередную кофейную чашку в коллекцию, может потому что не было у него этой коллекции. Просто он выбирал. Долго и тщательно он рассматривал на прилавках и витринах недорогих магазинов нужные вещи и решал, какую из них ему лучше купить первым, что будет самым необходимым в ближайшее время. Его скудные запасы денег не позволяли ему скупать все необходимое разом и потому иногда для того, чтобы купить даже простую баночку самого дешевого кофе, он искал именно тот кофе или тот магазин, где этот самый кофе будет хоть чуточку дешевле. Не то чтоб он зарабатывал настолько мало, просто у него были особые причины не тратить свои сбережения попусту. Каждый день он хотя бы на пару минут задумывался над тем, как долго он сможет здесь продержаться и хватит ли ему денег, чтобы начать новую жизнь в другом городе, когда ему придется уехать. И он знал, что уехать ему придется. Если не сегодня, то может быть завтра или послезавтра. Для этого не было объяснимой причины, наверное. Его никто не искал, не запугивал, просто подсознательно он понимал, что такие как он долго не смогут задержаться на одном месте. Он выбивался из обычный массы людей не только внешностью и происхождением, но и складом своего ума, образом жизни и восприятием мира. Выделялся он и повышенным уровнем самобичевания и самовнушения, что он, конечно же признавал, но менять что-то не торопился. Немного скромных товаров первой необходимости, неизменный дешевый кофе, пару литров керосина и когда над городом уже сгущались сумерки, он, наконец, отправился домой, точнее вы место ночлега. Ему, может быть, и хватало солнечного света днем и света клубных софитов ночью, но иногда, посреди поздней ночи, все же хотелось ощутить хоть и искусственное, но тепло. Поднести холодные руки горелке в бессонные ночи и попытаться убедить себя, что у него в душе обязательно, когда-нибудь, засияет солнце и ему станет теплее. Но холодные зимне-осенне-весенние ночи упорно разубеждали его в этом, как бы он не пытался им сопротивляться и сохранить хотя бы частичку тепла вы своем теле. В особо холодные ночи он согревал себя танцами. Он просто танцевал, без музыки и ритма и мыслей. Ночные телодвижения отбирали энергию, но давали хоть временное, но тепло. Путь до его временного обиталища от самого ближайшего магазина был не близкий. Ему не очень-то хотелось возвращаться туда изо дня в день, но ему нравилось уходить оттуда до рассвета, в то время когда еще все спали. Нравилось включать музыку своем плеере и пританцовывать, как и всегда. Когда же на его плечо легла тяжелая ладонь, он мысленно вздохнул и упрекнул себя за то, что он закончил все покупки раньше. Но вопросительно-требовательная фраза, начинающаяся на «развл», так и не была закончена, и он даже не успел обернуться, как ладонь с плеча исчезла. Не то чтобы он был трусом и предпочитал убегать от проблем, людей, обстоятельств, но в этот раз подозрительная возня и тяжелые резкие выдохи недвусмысленно советовали ему делать ноги. Правда, ноги делать этого не собирались.