Любимый узник

Облачные Глубины под защитным куполом едва виднелись в темноте. Мэн Яо прищурился, вглядываясь вдаль: даже знаменитую Стену Правил едва ли отличить от обычной скалы. Гуанъяо всем сердцем невзлюбил этот булыжник с высеченными на нем то ли заповедями, то ли абсурдными высказываниями. Гусу Лань Гуанъяо не любил. Все такие возвышенные, неискренне благонравные, тошно аж. Сложно общаться с человеком, если вместо глаз у него — глыба льда. И непонятно, о чем думает, только отвечает вежливо и так, как надлежит, по правилам. Неправдой, то есть. Однако в Гусу Лань полно замечательных людей, и Гуанъяо это понимал. Цзэу-цзюнь тоже прекрасный человек, светлый, приятный. Мэн Яо помнил, как впервые прилетел в Облачные Глубины: все ему вежливо улыбались, склоняли голову, а Глава Ордена, пожертвовав временем, провел рядом с Гуанъяо несколько часов. Облачные Глубины долго отстраивались, и Орден Ланьлин Цзинь присылал рабочую силу, талисманы и бревна в помощь. Справедливости ради, Мэн Яо не посещал сердце Гусу Лань после восстановления, но был уверен в великолепии знаменитых Облачных Глубин. — Тут Вас должны забрать. Провожатых было двое. Заклинатели чуть старше Чифэн-цзуня, хмурые и вышколенные, молча провожали Гуанъяо полдня. С Не Минцзюэ Мэн Яо сухо распрощался утром: у Гуанъяо уже душа рвалась поскорее покинуть Нечистую Юдоль, на Главу Ордена было противно смотреть, спина беспощадно напоминала об их «недопонимании». Гуанъяо остался ждать под покровом ночи. Провожатые, кинув на него задумчивый взгляд, удалились. До Облачных Глубин еще шагать и шагать, Мэн Яо сомневался, что у него в этом избитом теле хватит сил на последний марш-бросок. — Младший названый брат, прости за задержку. Мэн Яо услышал тихое дыхание постороннего человека за несколько секунд до приветствия. Он неловко поклонился, внутренне обливаясь горючими слезами от ощущений того, как ломит поясницу и натягиваются на коже плохо зажитые раны. — А-Яо, не стоит! Теплые ладони сжали его руки. Гуанъяо с трудом выпрямился, чувствуя, что как будто постарел на несколько десятков лет. Зато боль отступила, когда Мэн Яо увидел Цзэу-цзюня: Лань Сичэнь в лунном свете являл собой образец утонченности и благовоспитанности, он как будто светился изнутри ровным сиянием одухотворенности. Мэн Яо стало тошно: при большом желании Лань Хуань мог забрать Гуанъяо к себе и не пытать и насиловать, а тысячи раз переписывать сборники благовоспитанности. — А-Яо, ты… как? Гуанъяо криво усмехнулся и покачал головой. К чему сейчас о грустном? Он едва стоит, зол и голоден, устал и мечтает если не о смерти, то чтобы его не трогали ближайшие восемь лет. — Благодарю за заботу. Всё хорошо, — вранье далось легко. Цзэу-цзюнь и сам видел, в каком плачевном состоянии находился Мэн Яо. Мягкая улыбка Первого Нефрита померкла, взгляд приобрел печальные и сожалеющие нотки. Гуанъяо зашипел: к черту, еще жалости ему не хватало! — Старший брат передал про твою спину. «А старший брат передал про мою задницу?» — Полетим на Шуоюэ. Спустя час после пресного ужина и бочки со студеной водой Мэн Яо лежал в кровати, свернувшись беспомощным калачиком. Ему сказали, что он на свободе, но такое ощущение, что ремешок ошейника затянулся на максимум. Гуанъяо дрожал, завернувшись в теплую накидку: холод пронзил каждый миллиметр кожи, мышцы сводило судорогой, ноги и руки не чувствовались. Мэн Яо проводил параллели с детством, с жизнью в борделе, когда ему давали короткую передышку перед тем, как начать всё по новой. Гуанъяо со страхом подумал, что, наверное, в доме утех о нем хотя бы проявляли заботу и разграничивали ожидания с реальностью, почти не допускали к нему, тогда еще ребенку, буйных клиентов, и каждые два дня показывали лекарю. А еще его почти не били. Мэн Яо не плакал, его глаза были болезненно сухими. Он корил себя за слабости, за то, что перекручивает в голове всё свое прошлое и раз за разом вонзает себе в душу очередной осколок стекла. Гуанъяо сердился, давил в себе саможалость, старался не предаваться самобичеванию, но сознание его постоянно подсовывало картину того, что за него никто по-настоящему не заступился. Родной брат поверил искрометной лжи, старший, эргэ, отдал в руки зверю, а самый-самый старший, дагэ, даже не попытался его услышать. Гуанъяо сжался в комок сильнее. Длинные пальцы скомкали ткань, Мэн Яо пришлось закусить зубами накидку, чтобы не закричать. Слёз так и не было.

***

** * Гуанъяо закашлял от резкого запаха лекарств. Целители повторно осмотрели его тело и дали свои, отличные от ордена Цинхэ Не, настойки — горькие, противные и, по мнению Мэн Яо, такие же бесполезные, если не больше. Если в Нечистой Юдоли его постоянно снабжали обезболивающим, то здесь была совсем иная политика «Если тело страдает, душа очищается». Все прекрасно знали, что Мэн Яо преступник, и «помогали» ему только по велению Цзэу-цзюня. Гуанъяо сомневался, что хоть где-то к нему будет отношение лучше. В основном Мэн Яо лежал на циновке, боясь пошевелиться. Лекарства он принимал исправно, нога больше не ныла, хотя он всё еще немного прихрамывал, единственное, постоянно болел живот. Лекари неутешительно развели руками и сказали, что из-за отвратного питания в темнице такие боли, рвота и желчь будут преследовать его до конца жизни. Гуанъяо подозревал, что у них были на это свои чудодейственные пилюли, но даже не лез в спор. От отваров с резким запахом и привкусом горечи у него кружилась голова, а желудок сводило от боли. Мэн Яо, конечно, во всех красках помнил время, когда ему было намного хуже, но такое подбитое здоровье вводило его в нескончаемую апатию. С миром заклинателей, если, конечно, его не добьют раньше, придется расстаться, а из-за постоянных проблем от пыток он не сможет зарабатывать физическим трудом. Податься что ли в большой город? В больших городах свои кланы заклинателей, лучше жить где-то на отшибе, чтобы никто с золотым ядром не смел к нему приближаться. Гуанъяо неутешительно думал о том, что податься ему, похоже, некуда. С Сюэ Яном, правда, можно уйти, если его еще не вытравили из Ланьлин Цзиня. Или жить под боком у Су Шэ. Или, в конце концов, можно просто умереть. Мысль о смерти приходилась Гуанъяо наиболее соблазнительной. Но он должен жить. Хотя бы ради безрадостно погибшей матери. Лань Сичэнь приходил к нему каждое утро, в шесть часов. Гуанъяо бесстыдно спал, и Цзэу-цзюню приходилось будить его, напоминать о правилах Ордена. Да, А-Яо, ты наш узник гость, поэтому, пожалуйста, соблюдай режим. Цзэу-цзюнь звал Мэн Яо каждый день на прогулку, сходить к водопаду, посетить библиотеку, может, послушать уроки Лань Цижэня. Мэн Яо неизменно вежливо отказывался и целый день проводил лежа на животе, отсыпаясь. Ночью его скручивала истерика — всегда без слез, но тугая и мрачная. — Какое решение насчет меня принял Верховный заклинатель? — спросил как-то Гуанъяо. Если Гуаншань даст «добро» на казнь, Мэн Яо даже не станет сопротивляться. Подумаешь, смерть. Его душа и так кажется выцветшей, мертвой. Единственное, Мэн Яо мечтал уйти без мучений. — Не Минцзюэ настаивает на твоей непричастности. Твоего кузена, Цзинь Цзысюня, заключили под стражу. Для Гуанъяо оставалось удивительным то, что Чифэн-цзунь не рассказал о Юньпине, о том, как Мэн Яо сжег бордель, живых людей. Это ведь тоже преступление, требующее наказания, ведь так? — Пока Цзинь Гуаншань настаивает на твоем возвращении в Нечистую Юдоль. Минцзюэ непреклонен, но Орден Цзинь, он… — Мм… Гусу Лань не идет наперекор сильным. По сути, только отстраивающийся Юньмэн Цзян и Цинхэ Не еще имеют гордость послать Гуаншлюху к черту. Но Цзэу-цзюнь постоянно извинялся. — Брат, прости, что тогда я… — Ничего, я всё понимаю. Мэн Яо почти не злился. За последние дни он стал ко всему равнодушен. Какая разница, если судьба его ему даже не принадлежит. — Ланьлин Цзинь просто станет вторым Цишань Вэнем, — проникновенно признался Мэн Яо Лань Сичэню, когда тот в очередной раз пришел его будить. — Но Цзысюань достойный сын, он станет прекрасным главой ордена. — Ты тоже достойный сын, А-Яо… Мэн Яо эти слова показались особенно по-идиотски смешными. — А ты бы отдал приказ пытать своего сына? А смотрел бы равнодушно, если бы твоего брата пытали? А сам бы взял в руки кнут, Лань Хуань? Сичэнь молчал. Он закрывал глаза на многие вещи: на слишком суровые нравы и правила, на влюбленность младшего брата в Старейшину Илин, предателя, укрывающего остатки клана Вэнь. Цзэу-цзюнь осознавал, что при худших исходах Лань Ванцзи придется либо изгнать, либо действительно «взять в руки кнут». — Цзэу-цзюнь, старший названый брат, — нараспев начал Мэн Яо. Черный вихрь злобы помутнил его рассудок, Гуанъяо был настроен уколоть, ранить, сломать словом, — ваш Орден славится своими манерами, благонравственностью и справедливостью. Почему тогда Гусу Лань не возьмет под свою защиту клан Вэнь? Ты ведь знаешь, там только старики да дети. И несколько калек с войны. Лань Сичэнь так ничего и не ответил.

***

— Брат! Брат! Зачем мы отправились в такую даль? Я устал, я так устал… — Помолчи немного. Не Хуайсан спешно заткнулся, прикрыв рот расписным веером. После собрания на совете кланов в Башне Кои, где помимо мирских дел решалась судьба Цзинь Гуанъяо, Не Хуайсан и Не Минцзюэ оставили своих людей на праздник, а сами, используя Бася, отправились в сторону заброшенных полигонов. Каменным изваяниям уже не одна сотня лет, и когда-то прадед братьев тренировался тут со своим сыном владеть саблей, мечом и короткими кинжалами. Со временем большая часть построек пришла в негодность, полигоны перестроили уже в Цинхэ Не, а тут горсткой накренившихся прямоугольных домишек остался след истории клана Не. — Брат, зачем мы сюда пришли? Тут же ничего нет, — испуганно прошептал Хуайсан, комкая в руке веер. Стало не по себе: что на ночь глядя выдумал Чифэн-цзунь? — Ничего и никого. Так и надо. Они пробирались в самое сердце полигона, пока не нашли более-менее не развалившуюся площадку под открытым небом. Не Минцзюэ пробормотал что-то себе под нос и резкими движениями стал срывать с себя верхнее ханьфу. Не Хуайсан удивленно охнул. — Ты должен кое-что сделать, — громогласно сказал Не Минцзюэ, и Не Хуайсан понял: это приказ, которого при всём юлении нельзя будет избежать. — Я должен кое-что почувствовать. Чифэн-цзунь вытянул из внутреннего кармана накидки темный сверток и без раздумий кинул в младшего брата. Не Хуайсан немного повозился, развязывая хитрые сплетения, и замер, осознав, что именно лежало в его руках. — Брат, ты же не?.. — Приступай.

***

— А-Яо, ты не выходишь на улицу больше месяца. Лекари беспокоятся. — В Нечистой Юдоли меня поили чем-то, что убирает боль. Тут — нет. Я не могу нормально шевелиться. — Странно. За спиной Гуанъяо зашуршала ткань. Он подозревал, что Сичэнь наклонился, рассматривая огрубевшие раны, проверяя поток Ци и духовные меридианы. — Давай я намажу твою спину одной мазью, А-Яо? — А есть смысл? — будничным тоном спросил Гуанъяо. — Я ведь всё равно скоро уйду, незачем переводить на меня лекарства. — О. Так ты… — Нетрудно догадаться: раньше ты заходил ко мне раз на дню, последние восемь дней навещаешь каждый прием пищи. Значит, Верховный заклинатель настоял на моем переводе в Нечистую Юдоль, верно? Он знает, что у Чифэн-цзуня буйный нрав — и он не станет размениваться на послабления и нежности. Лань Сичэнь осторожно погладил Гуанъяо по плечу. Тот даже лениво открыл глаза, прищурившись. — Старший названый брат, может, и перегибает палку, но он поступает по совести. «Лань Хуань, ты даже не подозреваешь, что помимо дисциплинарного кнута в Нечистой Юдоли были еще и…» — Мэн Яо резко оборвал веретено мыслей. Хватит. Хватит. ХВАТИТ. — Ты так мало ешь, А-Яо. Совсем худой. — Я не голоден, — буркнул Гуанъяо, снова закрывая глаза. Голова у него находилась как будто в печи, горела и болела, иррациональный страх давил на виски. Мэн Яо предпочел бы совсем ничего не чувствовать и с концами утонуть в апатии. — Твоей душе неспокойно, Мэн Яо. Я понимаю, ты напуган и… — Не лезь в чужие души, коль не можешь помочь по-настоящему, Лань Хуань. Лань Сичэнь остался непреклонным: — Я уверен, старший названый брат больше не причинит тебе вреда. — Хорошо, наверное, говорить это тому, кто хотя бы в состоянии от него защититься. Делегация из Цинхэ Не прибыла этим же вечером. Мэн Яо не собирались везти как преступника, но он сразу обозначил лимит своих возможностей: стоять долго не может, лучше несите, как безвременно убиенного. Его постоянно кто-то поддерживал за руки, и в целом перелет вышел даже интересным — заклинатели не стеснялись говорить, и Мэн Яо даже пару-тройку раз вступал в беседу. Не Цзыюань, Лан Ибо, Вэй Янь, Цинь Чжицзюэ — симпатией к этим парням Гуанъяо проникся больше всего: его провожатые говорили о своих семьях, детях, тренировках, праздниках и алкоголе. И, что еще важнее, они, не раздумывая, пригласили Мэн Яо к домашнему очагу: «Приходи, посидим в тесной компании. Ты не похож на типичного золотого пиончика, ты нам нравишься». Не Цзыюань приходился Чифэн-цзуню кузеном двоюродной тети бабушки по линии внучатой гончей в третьем поколении — Мэн Яо, проще говоря, не разобрался в их родственной связи. Но Не Цзыюань обладал поистине громоздким даром к эмпатии: — Ты боишься Чифэн-цзуня? Хоть ты и улыбаешься, но видно, как ты напряжен. — На подсознательном уровне, — Гуанъяо криво улыбнулся и попытался рассмеяться, но смех вышел каркающим. — Господин Цзинь, Вы его брат, — поддакнул Лан Ибо. — Я уверен, он сам не свой от того, что с Вами сделал! — Чифэн-цзунь так мрачен в последнее время, — добавил Вэй Янь, самый молодой из их компании. — Даже не кричит на Не Хуайсана. Повисла пауза в несколько секунд, а потом все дружно рассмеялись. — Вам подготовили большие покои, — по секрету шепнул Цинь Чжицзюэ. — И поверьте, Вы не пленник! — Совсем нет! — горячо поддержал Вэнь Янь. — Чифэн-цзунь только сказал, что если Вы соберетесь покинуть Нечистую Юдоль, чтобы с вами был хоть один человек для Вашей же безопасности! Мэн Яо заулыбался, когда все наперебой стали говорить, какой Чифэн-цзунь прекрасный, как он ждет Гуанъяо, как он винит себя за то наказание, как корит себя и какого интересного зверя поймал на прошлой неделе. Улыбка вышла кислотно-едкой. За всем этим полетом-перелетом и приятной человеческой беседой впервые за месяцы Гуанъяо даже не заметил, что спина, в общем-то, почти не болит. Тем не менее, в Нечистой Юдоли их правда чинно встретил сам второй молодой господин Не. Он заикался пуще обычного, смотрел на Мэн Яо взглядом, который никому не удалось расшифровать, и едва мог выдавить из себя несколько связных предложений. Чифэн-цзунь, по комканным объяснениям Не Хуайсана, заработался и послал младшего брата встретить гостя из Ланьлин Цзиня. Гуанъяо на этих словах — гость из Ланьлин Цзиня! — все-таки рассмеялся немного лающим смехом. Хуайсан побледнел, отступив на шаг, а парни-провожатые только недоуменно переглянулись. — Господин Цзинь… не хотите немного передохнуть перед встречей с Чифэн-цзунем? Не Хуайсан казался подозрительно нервным даже для Гуанъяо. В прошлом, до суда, до наказаний, Мэн Яо с ним даже немного «дружил» и находил второго молодого господина Не исключительно умным и хитрым, вертким и лицемерным. Не Минцзюэ был прямым, как палка, совершенно бесхитростным, в отличие от своего младшего брата. Мэн Яо считал это забавным отличием. — Благодарю за заботу, второй господин Не. Мне не так требуется отдых. Хуайсан долго смотрел на Мэн Яо, медленно, словно соглашаясь с собой, кивнул, приказал провожатым разойтись и направился к главной резиденции Нечистой Юдоли. Мэн Яо засеменил следом. — Вы напряжены, молодой господин Не. — О. Я часто волнуюсь, прошу прощения, господин Цзинь. «Что-то произошло, ведь так?» — вертелось на языке Гуанъяо, но он здраво прятал все вопросы в себе. Перед самой комнатой, где его держал Не Минцзюэ, они остановились. В глазах Гуанъяо потемнело, он явственно чувствовал, как громко и быстро у него бьется пульс. Непонятный страх — следствие пережитого — сдавил горло тяжелым ошейником, Мэн Яо даже не мог сделать нормально вдох. — Молодой господин Цзинь? Господин Цзинь? Гуанъяо? Брат! Старший брат! Дверь открылась с глухим стуком. Мэн Яо с трудом проморгался, прежде чем среди блеклых теней увидеть высокую фигуру, склонившуюся над ним. Не Минцзюэ выглядел болезненно бледным, нездоровым, на его лице четкой эмоцией виднелось неподдельное беспокойство. — А-Яо? Гуанъяо отступал назад, пока не уткнулся в стену. Шум в ушах мешал слышать голоса, ладони на плечах не чувствовались совсем — Мэн Яо будто бы находился в прострации, оглушенный своим испугом. Он обессиленно жался к стене, плохо контролируя руки и ноги. Кажется, он дрожал, хрипел что-то, проклинал. В голове веретеном крутились воспоминания из темницы, неприятное лицо его старика-папаши, жесткие слова Не Минцзюэ и его хлесткие удары; он видел как будто бы наяву, как его снова избивают за то, чего он не делал, чувствовал боль, чувствовал, как его раздевают, прижимают к кровати и грубо ласкают. — Успокойся, успокойся, успокойся… Мэн Яо даже не понял, что он стоял всё в том же коридоре, его крепко обнимал Минцзюэ, а Хуайсан застывшим изваянием стоял рядом. Мэн Яо не понимал, где он и что он. Его подхватили под руки, помогали идти. Он не разбирал дороги, смотрел стеклянным взглядом вниз, на деревянный пол, и больше ничего не чувствовал. И когда его, едва раздев, уложили в кровать, прижав к себе лицом, Мэн Яо было плевать, кто его тронул, кто обнял. Глубоко плевать. Он правда больше ничего не чувствовал.