Любимый узник

      Утро встретило Гуанъяо бесчувственным светом. Мэн Яо лежал в пустой кровати несколько палочек благовоний, прежде чем найти в себе силы встать босыми ногами на холодный пол.       Чувство неудобства ютилось где-то на задворках его сознания. Мэн Яо смотрел на темные доски, и на несколько секунд в его голове появилась здравая мысль найти обувь, но это слабое желание заглушило равнодушие.       Подумаешь, холодно…       Гуанъяо спал в нижних одеждах. Всё благосклонно, чинно, Минцзюэ не пытался его раздеть больше дозволенного. Яо даже не обратил внимание.       Он прошлепал в коридор и скитался по резиденции Нечистой Юдоли, укрываясь от молодых адептов и непрошеных свидетелей своей апатичной грусти. Он ходил без малого около часа, с каждой минутой чувствуя, как слабые кости мерзнут, а кожа покрывается мурашками.       Яо просто… ходил и прятался по углам.       Он смотрел на свои бледные ступни и не понимал, зачем он вообще делает эти шаги, куда идет, да и… — Господин Цзинь! Господин Цзинь, нельзя же так пугать!       Мэн Яо моргнул и озадаченно посмотрел на Не Хуайсана. Обычно Гуанъяо слышал людей, по крайней мере, за пять-шесть чи, а этот нерасторопный юноша подобрался к Яо так близко. — В Нечистой Юдоли очень холодно. Вам стоит надеть хотя бы накидку и обувь, господин Цзинь! Вы сегодня завтракали? Идемте скорее, на завтрак рисовые лепешки и медовая настойка. — Ты слишком официозен, Хуайсан-сюн. — …       Гуанъяо вымученно улыбнулся: — Вэй-сюн, Цзян-сюн… Так же называют своих приятелей, да? — О. О! А как мне звать тебя? Гуанъяо-сюн? Цзинь-сюн? — Мэн-сюн. — Мэн-сюн. Коротко и утонченно! Мэн-сюн, идем на кухню.       На самом деле Гуанъяо не хотел есть. И всю эту «дружбу» с молодым господином Не он завел лишь с той целью, чтобы краткосрочно сделать иллюзию на то, что Яо не одинок. — Мэн-сюн, ты такой бледный. Ты очень замерз? — Совсем нет.       Хуайсан хлопотал над Гуанъяо, как суетливая невестушка. Он заставил молодого господина Цзинь принять утреннюю ванную и надеть теплые вещи.       Хуайсан видел, что у Мэн Яо взгляд мертвой рыбы: он натянуто улыбался, но заторможенно отвечал на чужие слова и едва ли проявлял хоть каплю интереса.       Хуайсан не был дураком. После Аннигиляции Солнца ему пришлось повидаться с некоторыми воинами, которые, потеряв семью и перенеся страшные муки, пытались имитировать хорошую жизнь, натянуто улыбались и совершали какие-то механические действия вроде посева поля или рубки дров.       Проблема в том, что долго имитировать хорошее самочувствие невозможно: те люди срывались и надолго уходили в себя.       Хуайсана пугали такие резкие перемены.       Гуанъяо тоже не сможет так долго носить маску. Младший господин Не понял, что у Гуанъяо не было близких друзей, кроме Минцзюэ и Сичэня, и сейчас он, вероятно, уставший от того, что происходило в его жизни, стал искать кого-то близкого в первом попавшемся человеке.       Так бывает иногда.       Хуайсан смутно припомнил одного молодого господина из павшего Ордена. Юноша, которого презирали в клане, так привязался к Вэй-сюну, что стал его другом.       Как же его звали? Вэнь… Вэнь Цюнлинь! Точно! Брат прославленной целительницы Вэнь Цин.       Хуайсан не был знаком с юношей лично, но жалел Вэй Ина: тот всегда отвечает дружеской симпатией на дружескую симпатию, и несправедливая смерть близкого человека, должно быть, ударила по нему.       Орден Ланьлин Цзинь обрек остатки клана Вэнь на страдания. Не жалели ни стариков, ни детей. Хуайсан и Минцзюэ поначалу не видели в этом ничего плохого: заклинатели под руководством Вэнь Жоханя принесли столько бед семье Не и другим кланам, что о милосердии к кучке преступников и думать не стоит.       Только недавно Не Минцзюэ, когда Гуанъяо поправлялся в Ордене Цзэу-цзюня, пересмотрел свои взгляды на всю эту ситуацию. — Цзинь Гуаншань ничем не лучше Вэнь Жоханя. Такой же подонок, только вместо силы — лисья хитрость. Вэй Усянь… Мне не нравится тот путь, что он избрал. — Но? — Но мы оба знаем этого юношу. Первый ученик Юньмэн Цзян, названый сын Цзян Фэнмяня, шисюн Цзян Ваньиня. Мы одержали победу и благодаря ему тоже. У Вэй Усяня есть свои причины ненавидеть Вэней, но, если он вступился за них, значит, старый лис Гуаншань многое недоговаривает.       Вэнь Цюнлинь… Вэнь Цюнлинь…       Хуайсан хлопнул себя по лбу. Вэнь Цин! Точно, Вэнь Цин! Может, Не Минцзюэ согласится на то, чтобы девушка осмотрела Гуанъяо? Если не она, то кто может свести такие отвратительные и некрасивые шрамы?       Хуайсан, несмотря на лицо безалаберного юноши, многое в жизни мыслил. Исправить прошлое невозможно, забыть минуты страха и ярости тоже. Не ненавидеть за неверие и причиненные страдания могут разве что святые.       Гуанъяо выглядел не просто уставшим — он выглядел разбитым.       Он и был разбитым, по сути.       Сначала эти стеклянные глаза, потеря сознания от переизбытка тревоги, потом — приступы паники и полное истощение не просто как заклинателя, но и как человека.       Мэн Яо набрал немного килограммов в Гусу Лань, но он по-прежнему выглядел болезным, и дело вовсе не в выпирающих костях и бледной холодной коже.       Глаза. Чуть затравленный взгляд, медленные движения, невозможность чувствовать радость.       Не Минцзюэ разбил Гуанъяо, как хрупкую куклу. Собрать по осколкам уже не получится — ветер унес какие-то частицы, что-то обратилось в пыль, что-то потерялось. Если собрать все осколки воедино, получится уродливая и никому не нужная вещь.       Поэтому Хуайсан искренне сочувствовал Мэн Яо.       От него отказался собственный отец, орден.       Его пытал и мучил человек, которому он доверял.       Из-за чьих-то злодеяний все мечты, цели и старания разом обратились в прах.       Мэн Яо стал изгоем за пределами Цинхэ Не и Гусу Лань (и то не все из клана Не могли сдержать свою язвительность при себе при виде Гуанъяо), хуже того, у Гуанъяо нет того, на кого бы он мог положиться и высказаться.       Он просто… никому не нужен.       И по иронии судьбы он вынужден ежедневно видеть человека, который оставил на его спине шрамы, а потом взял без согласия в постели.       Удивительно, что Гуанъяо не наложил на себя руки.

*

      В библиотеке не холодно, но Чифэн-цзунь приказал разжечь печь и развесить несколько утепляющих комнату талисманов по углам.       Гуанъяо, замотавшись в плед, сидел в кресле и пустым взглядом смотрел в книгу.       Он не читал. Его зрачок оставался неподвижным, как будто Яо не более чем одинокая восковая фигура, по ошибке забытая в Цинхэ Не.       Но Мэн Яо поднял взгляд, стоило Чифэн-цзуню приблизиться.       У Мэн Яо очень сильно дрожали руки. Не Минцзюэ невольно слишком долго задержал взгляд на прозрачной коже и сетке синих вен на ней.       Гуанъяо смотрел — и не смотрел одновременно — на Не Минцзюэ. На лице бастарда Главы Цзинь была настолько странная, практически мифическая эмоция, что Не Мицзюэ даже не знал, как подступиться к третьему названому брату.       Гуанъяо смотрел на всё глазами человека, равнодушного к собственным страданиям.       Минцзюэ видел такое у товарищей-пленников во время Аннигиляции Солнца в Безночном городе. — А-Яо, хочешь прогуляться в городе?       Гуанъяо отрицательно помотал головой.       Улыбка — вежливая и лживая — вызывала не столько злость, сколько чувство бессилия.       Раньше, когда Гуанъяо лгал, это был он. Человек в маске, хитрый, изворотливый, жаждущий новой жизни.       А не человек с таким безразличием в глазах.       Не Минцзюэ человек далеко не трусливый. Он презирал трусость и ненавидел побег от проблемы. Но на следующий вопрос ему понадобилась немалая воля: Чифэн-цзунь не хотел затрагивать эту тему. Не будь он столь ответственным за свои действия человеком, давно бы сбежал, не вынеся смотреть в глаза тому, которому разрушил здоровье и будущее. — Как твои раны? — Раны? — Гуанъяо неискренне удивился: — Ничего страшного, заживают.       У Гуанъяо сильно дрожали руки. Не Минцзюэ внимательно следил за тем, как его младший названый брат сжимает плед на коленях тонкими пальцами.       Не Минцзюэ в последнюю очередь хотел, чтобы кто-то из его братьев — Сичэня, Хуайсана или А-Яо — его боялся. — Яо. — Чифэн-цзунь? — Ты можешь спокойно выходить за пределы клана, но бери с собой хотя бы одного адепта ради личной безопасности, хорошо? — Благодарю.       Не Минцзюэ постоял еще некоторое время, плюнул, развернулся и ушел.       Если бы Гуанъяо пытался бы его убить, покалечить, отомстить, если бы он ненавидел или презирал, то всё было бы в разы проще. Но после вчерашней истерики, вызванной глубокими эмоциональными переживаниями и насилием, Мэн Яо как будто лишился части души.       Минцзюэ шел в свой кабинет и думал, как бы выкрутиться из этой ситуации так, чтобы в Ланьлин Цзинь с Мэн Яо сняли обвинения.       Гуаншань терпеть не мог Гуанъяо.       Мадам Цзинь терпеть не могла Гуанъяо.       Цзинь Цзысюань относился к Гуанъяо не как к брату, а как к надоедливому слуге.       Вступится ли за А-Яо на суде хоть кто-нибудь? — Брат! Браат! Минцзюэ-сюн, ну, погоди же!       Хуайсан торопливо бежал по коридору, размахивая веером. — Идея! Идея! У меня есть идея!       Минцзюэ указал в сторону кабинета. Хуайсан понимающе кивнул и засеменил рядом со старшим братом: — Я знаю, что ты должен сидеть в кабинете почти целый день, чтобы дела у ордена шли хорошо, но у меня есть одна идея. Насчет Мэн Яо и… — И?.. — И эта идея тебе не понравится.       Минцзюэ зашел в кабинет. Если догадливый ум Хуайсана предложит что-то действительно стоящее, касательно суда или Мэн Яо, Минцзюэ мог потоптаться на собственном недовольстве. — Старейшина Илин! — Что-то случилось?       Не Хуайсан яростно покачал головой. — Он защищает остатки клана Вэнь, в том числе и Вэнь Цин, легендарную целительницу. Она… Вдруг она знает, как помочь Гуанъяо? Как излечить его раны, восстановить меридианы, может быть, она знает, как справиться с душевной болезнью. Брат! — взмолился Хуайсан. — Я помню про бесчинства Вэнь Жоханя, я питаю к нему только ненависть и злость, но ведь не все… не все ведь члены его большой семьи виноваты в его злодеяниях?       Раскрыв веер, Хуайсан стал нервно обмахиваться: — Ланьлин Цзинь не лучше! Они сослали остатки клана Вэнь на каменоломню, лишив всех прав, и издевались над ними. Минцзюэ! Даже если это заклятые враги всего мира заклинателей, настоящее бесчестие еще в том, что адепты Цзинь не убивали их, как подобает убивать преступников, а издевались над ними, избивали, насиловали, морили голодом, топтали конями и еще живых скидывали в ущелья. Братик… — Хуайсан стал канючить, — сейчас там в основном старики, дети и молодые люди, не принимавшие участие в войне. К чему такие пытки? Мы ведь можем взять над над ними ходатайство, пусть будут под нашим контролем! Под присмотром Цинхэ Не они не сделают ничего дурного, умения Вэнь Цин пойдут на благо народа. И мы убьем двух зайцев одновременно: не дадим Гуаншаню остаться безнаказанным и поможем Гуанъяо.       Не Хуайсан замолчал, прикрыв расписанным веером пол-лица. Старший брат молчал, задумавшись. Идея встретиться со старыми врагами ему претила — еще немного, и у Чифэн-цзуня на лице вздуются черные вены, — но, в конце концов, Минцзюэ старался поступать по совести, а не по капризному сердцу.       Уже было достаточно вещей, о которых Минцзюэ жалел: то, что он поверил в обвинения против Гуанъяо, поднял на него руку и, подумав, что Яо всё равно преступник, безжалостно взял его на кровати. Гуанъяо полагались на самом деле куда более ужасные пытки и неизбежная смерть линчи, но Минцзюэ не мог так мучить младшего названого брата, поэтому просто избивал его дисциплинарным кнутом.       В Ланьлин Цзине ему ломали кости, били, как подвешенную грушу, палками, заворачивали в мокрую ткань, морили голодом и, если верить слухам, хотели отрезать пальцы.       Минцзюэ утешал себя мыслью, что он еще не настолько жесток, но Не Хуайсан во время отъезда Гуанъяо сказал одну грустную истину: «Брат, между ударом чужого человека и между ударом друга есть большая разница — второе сродни предательству. Господин Цзинь не ждал поддержки своей кровной семьи, он надеялся на твое и Цзэу-цзюня понимание и осознанность. В конце концов, вы оба знали, что ваш диди амбициозен и не так любит наследника клана Цзысюаня, а также хотел бы иметь влиятельный пост, поэтому вы оба поверили словам старого лиса. Дагэ, скажи честно, ты ведь еще вспомнил, как Гуанъяо обманул тебя и тайком был шпионом в клане Вэнь? Вспомни, он совершал поистине ужасные вещи, и в какой-то момент он действительно стал походить на кровожадного монстра, чем на человека, но в конце концов именно он положил конец войне, убив Вэнь Жоханя. Останься господин Мэн подле него, он бы был влиятельным и успешным заклинателем, но он решил поступать по чести и справедливости. Не осуждай Гуанъяо за то, что просто не понимаешь».       Не Минцзюэ, скрипя зубами, согласился с младшим братом: — Я и А-Яо полетим на Луаньцзан в начале зимы.       Хуайсан робко возразил: — Мэн-сюн сможет лететь так долго? И ты… десять ударов дисциплинарным кнутом, дагэ! Твоя Ци тоже нестабильна после самобичевания, ты уверен?       Минцзюэ кивнул: — Я понимаю, мы будем делать остановки.       Чифэн-цзунь задумался. Брови сдвинулись к переносице. — Только я не уверен, что Мэн Яо захочет лететь на Луаньцзан.       Хуайсан замешкался. Минцзюэ, как глава Ордена, мог просто силком взять Гуанъяо куда-то без его разрешения, но между Яо и Чифэн-цзунем и так нет никаких доверительных отношений, чтобы усугублять всё заботливой грубостью. — Дагэ, пообещай мне, что ты с ним поговоришь. — Разумеется.

*

      Гуанъяо иногда сидел в библиотеке до позднего вечера с раскрытой книгой на коленях. Хуайсан приходил к нему, распоряжаясь принести чай, и через две таких встречи понял, что книга, которую Яо так старательно читал, ни на страницу не перевернулась за несколько дней.       Бастард Гуаншаня выглядел измученным, замученным, но вместе с тем и подавленным. Ему не приносили радость прогулки, а когда Хуайсан попытался вывести Яо в город, тому стало плохо на улочках, и он попросился обратно в прохладу библиотечных стен.       Минцзюэ почти не удавалось наладить с ним контакта: Гуанъяо, Хуайсан и Минцзюэ вместе завтракали и обедали, но Яо всегда молчал, уткнувшись взглядом в тарелку. А если он поднимал голову, но глаза у него были стеклянные-стеклянные, как будто бездушные.       Не Минцзюэ не отличался терпением и, оторвавшись от дел клана, наведался в библиотеку. Адептов в полдень там было совсем немного: они расселись тихо по углам, переписывая свитки. Отыскав Гуанъяо, напоминавшего восковую фигуру, а не живого человека, Минцзюэ направился к нему: — Иди за мной.       Яо поднял взгляд на Чифэн-цзуня. Его глаза, затянутые поволокой, затравленно блеснули.       Он попытался что-то сказать, но он так давно не общался с кем-то вдоволь громко, что сначала из его рта вырвались бессвязные мычания.       Чифэн-цзунь внутренне чертыхнулся. — Я хочу отвести тебя в одно место. Ты пробудешь там несколько палочек благовоний, и, если тебе не понравится, ты уйдешь и после не вернешься. Идет?       Не Минцзюэ, не глядя, развернулся и пошел в сторону выхода, а Гуанъяо, на самом деле очень боясь, пошел следом. Он не подходил к старшему названому брату близко, сохраняя дистанцию. В его голове промелькнула мысль, что Чифэн-цзунь очень беспечно подставляет спину: будь у Яо силы на злость и нож, он бы без раздумий напал.       Мужчины пересекли главный двор, домики старейшин, старших учеников и, наконец, вышли на большие поля. Большие огороженные территории, толпы юношей и девушек в серых и темно-зеленых одеждах, лязг мечей, крики.       Полигоны для тренировок. Гуанъяо иногда видел их, наведываясь к старшему названому брату с дипломатичекими визитами, но ни разу не дрался на них и не видел Чифэн-цзуня с саблей против своих адептов. — Ты не выздоровел полностью, но можешь понемногу тренироваться. Лекарь сказал, что духовный меч пока лучше не использовать, однако обычный можно — только так, чтобы не повредить ноге.       Гуанъяо удивленно взглянул на Минцзюэ.       Яо действительно стал уделять себе больше времени.       С физическими нагрузками пришло чувство голода, он больше не клевал носом за столом, а правда съедал хоть немного пищи. Минцзюэ пытался разговаривать с Яо, но их общение выходило только под болтовню Хуайсана.       Они спали в разных комнатах. В новой у Яо было достаточно много пространства и небольшая кровать в углу. Иногда он действительно читал книги по самосовершенствованию по вечерам, но в основном он изматывался на поле и, выпив лечебные отвары, подолгу спал.       Его физическое состояние после лечения в Облачных Глубинах и тренировках на поле значительно улучшилось. Он почти перестал хромать, выучил несколько техник Цинхэ Не, единственное, он всё еще казался болезненно худым. Но еще Гуанъяо сблизился, насколько это вообще возможно в его состоянии, с теми адептами, которые доставляли его в Цинхэ: Лан (Лань?) Ибо, Не Цзыюань, Цинь Чжицзюэ. Они обучали Гуанъяо приемам, подсовывали вино, когда Мэн Яо становился совсем грустным, звали в баню.       С каждым днем становилось всё холоднее и холоднее. Нечистая Юдоль сама по себе в горах, тут острые порывы ветра, безмятежный дух и свежесть природы, но зимы суровые. Гуанъяо привык проводить зимние вечера в сухом Ланьлине или теплом Юньпине, поэтому даже и не знал, что снега может выпасть так много. — Холода ударили рано, — жаловался Хуайсан. — Мэн-сюн, тебе нужно прикупить теплую одежду!       Минцзюэ в то же утро, как с неба начали падать пушистые хлопья, попросил у Гуанъяо обсудить «кое-что» наедине за ужином. Мэн Яо весь день ходил, как на иголках, нервно озирался, спотыкался, вел себя очень рассеянно, чем вызвал обеспокоенность своих друзей, но на ужин действительно пришел.       Минцзюэ спокойно ел, пока Яо напряженно вертел чарку в руках. Это первый раз, когда рядом нет Хуайсана, и Гуанъяо волновался, что Минцзюэ станет его избивать. — Поешь хотя бы немного.       Отрешенно кивнув, Гуанъяо принялся бездумно набивать рот едой. Он не чувствовал вкуса, почти не жевал и глотал. Тушеные овощи, мясо в соусе, фрукты… он глотал и боялся, что его стошнит. — Помнишь Вэнь Цин из Ордена Цишань Вэнь?       Гуанъяо замер.       Конечно, он помнит!       Он сказал ей и ее брату бежать за день до того, как убил Вэнь Жоханя в Огненном Дворце.       Лицо Гуанъяо посерело: никто не знал, что именно он дал целительнице наводку спасаться. Неужели Чифэн-цзунь узнал?! Сердце сжалось в кулаке опасения: если это так, то его снова заключат под стражу. — Цзинь Гуаншань поступил бесчестно с людьми, которые не могут себя защитить. Я собираюсь взять их маленький клан под свою ответственность. Пойдем со мной на Луанцзан?       Гуанъяо не знал, что ответить.       Он убил главу их семейства и совсем не уверен, что те встретят предателя ласковее, чем дагэ. — Вэнь Цин может знать, как свести шрамы. — Они не болят, — пробормотал Гуанъяо, — не стоит.       Не Минцзюэ отложил столовые приборы в сторону и поднялся с места. Яо напрягся, ожидая удар по лицу или какой-то боли, но Не Минцзюэ стал раздеваться.       Только не снова…       Быть снизу с мужчиной было и унизительно, и больно. Гуанъяо хотел как-то оттянуть момент, чтобы грубый секс был хотя бы не в едальне, а на кровати, но кроме бездумных просьб в его голову ничего не шло.       Он опустил взгляд и сипло сказал: — А можно… не здесь? — Что? — … — А-Яо, подними голову.       Гуанъяо, прищурившись, послушался. На Не Минцзюэ были штаны, но не было верхних одежд и рубахи. Он повернулся, показывая исполосованную рубцами спину. Кожа усыпана белесыми боевыми шрамами, но явственно выделяется десять полос.       Гуанъяо не раз рассматривал свою спину в зазеркалье и сразу узнал это. — Что?.. — Это ведь не обычные раны, они плохо затягиваются и постоянно ноют. — Ты… — Если постоянно пить целебные отвары, они будут тебя усыплять. Вэнь Цин может придумать способ, как свести шрамы.       Гуанъяо молчал некоторое время.       Отпил чай.       Еще раз.       И еще.       А потом закричал: — У ТЕБЯ ЧТО, СОВСЕМ МОЗГОВ НЕТ? ЭТА ХЕРНЯ РУШИТ ДУХОВНЫЕ МЕРИДИАНЫ, ВЫЖИГАЕТ КАНАЛЫ. Я СЫН ШЛЮХИ, МНЕ-ТО ЛАДНО, Я ПРОСТО МОГУ УЙТИ ИЗ КЛАНА И РАБОТАТЬ В ПОЛЕ, НО ТЫ, БЛЯТЬ, ГЛАВА ОРДЕНА. КАКОГО ХЕРА… КАКОГО ХЕРА… — Гуанъяо обнял себя за плечи. — Это ужасно, просто невыносимо больно. Зачем, блять, просто зачем? — Давно я не слышал от тебя ругани, — Минцзюэ усмехнулся. — Знаешь, как-то несправедливо, что больно только тебе.       Мэн Яо замер. — Я не горжусь тем, что сделал с тобой. Мог бы повернуть время вспять — ты бы находился не в темнице, а жил в обычных комнатах, и я бы ни за что не взял тебя силой, уподобившись дикому животному. Я бы стал ухаживать, как это делают нормальные люди. Тебе не было бы плохо. Десять ударов — лишь малая часть, через что тебе пришлось пройти. И нога эта, и в Юньпине, и унижения, и то, что я назвал твою мать… ты понял кем. Такое ведь не прощается, Мэн Яо. У нормальных людей не прощается. Я всегда буду в твоих глазах чудовищем, я всегда буду видеть в отражении зеркала ужасного человека. Шрамы на моей спине не могут передать и десятой части крупицы тех несчастий, что пришлось пережить тебе.       Мэн Яо задрожал.       Он шмыгнул носом, у него дернулся подбородок.       Минцзюэ, тихо выругавшись, в два шага подошел к Гуанъяо, наклонился и обнял его так, как когда-то обнимал хнычущего Хуайсана. — Ну-ну, не плачь. Ты тонкий такой, тебе бы правда есть побольше. — …       Чифэн-цзунь гладил Гуанъяо по голове, пока тот приходил в себя. Когда плечи перестали подрагивать, Минцзюэ тихо позвал: — Мэн Яо. — Мм? — Прости меня. диди — младший брат