Любимый узник

Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо осторожно обходили лютых мертвецов, заботливо созданных Старейшиной Илин. Чифэн-цзунь по привычке своей хотел порубать их тела направо и налево, но нелюбимый бастард Цзинь Гуаншаня его остановил: будет совсем невежливо, если они вломятся в чужой дом, уничтожив охрану отчужденных и негостеприимных хозяев. Талисманы удерживания расточительно тратились впустую, и будь они куплены на деньги Мэн Яо, тот бы, несомненно, бережно их экономил, но все порошки, амулеты и талисманы заранее изготовил Не Минцзюэ, поэтому Гуанъяо было совсем несовестно их тратить. Они оба прошли достаточно много чи наверх, утопая обувью в сырой земле, пока не увидели темные покосившиеся деревянные застройки — настолько хилые, что приближающаяся зима легко сможет их уничтожить. Чифэн-цзуню, как главе Ордена и сыну из богатой семьи, никогда не надо было жить в таких отвратных условиях, кроме как на войне, коснувшейся большей части Поднебесной, или на полигонах; Гуанъяо жил в прохладных районах Юньпина, богатого своими ручьями и озерами, но даже там бордель был способен сохранить остатки тепла в морозные ночи. — Справа кто-то есть, — пробормотал Не Минцзюэ запыхавшемуся от нудной дороги спутнику. Цзинь Гуанъяо повернул голову вбок — несколько острых валунов, прочно засевших на склоне, обломки досок, куцые одинокие деревья и… действительно, если сосредоточиться, можно увидеть две неясные тени. Гуанъяо, прокашлявшись, негромко заговорил добродушным тоном: — Достопочтенные господа, приносим свои извинения за доставленное беспокойство. Я и мой друг на пути самосовершенствования прибыли сюда, дабы встретиться с прославленной целительницей Вэнь Цин и легендарным героем войны Вэй Усянем. Не могли бы вы подсказать, где мы можем их найти? Из острогранного камня показались две черные макушки, а через несколько секунд — и две пары любопытных больших глаз. — Дети… Диди, позовите старшего брата Вэй Усяня! Скажите ему, что пришли старые знакомые. Две фигуры испуганно, но, по меркам натренированных заклинателей, медленно побежали наверх, наперебой крича: "Дядюшки! Тетушки! Там незнакомцы". «Наверное, — подумал Мэн Яо, — основное поселение находится на противоположном подножии горы». — Тебе не трудно стоять? — учтиво, насколько учтивость вообще способна сосуществовать с горячей кровью заклинателей из Цинхэ Не, спросил Не Минцзюэ. — Могу понести тебя на спине. Цзинь Гуанъяо зло хохотнул: — Я тебе что, младший брат? И подавился хохотом. Да. Младший брат. Цзинь Гуанъяо перекосило от своего же вопроса: то, что происходило между ним и «дагэ» этой ночью, то, что происходило между ними в течение этих нескольких месяцев, неправильно и ужасно, старший брат не может так поступить с младшим. В глазах Мэн Яо Не Минцзюэ навечно останется бесславным насильником — да, героем войны, да, сильным главой ордена, но он прежде всего мужчина с недостойными желаниями, бесконтрольными вспышками гнева. Лучше бы забил хлыстом насмерть, чем брал силой в кровати. Не то чтобы Мэн Яо было какое-то дело до чести или, — еще смешнее! — до невинности: он давно впустил в свой «благословенный сад» чужого мужчину, даже, быть может, не по своей воле. Мэн Яо, как бы сильно не прикладывал усилия, действительно не мог вспомнить, все ли его бессонные ночи в борделе были насильственными или он когда-то испытывал мало-мальский интерес… В любом случае, если бы Не Минцзюэ просто… попросил? — Мэн Яо разрешил бы к себе притронуться. Секс, тем более с мужчиной, — одна их тех вещей, что Цзинь Гуанъяо никогда не прельщала, но и никогда не отвращала. Другое дело, что Не Минцзюэ — не очередной снисходительный клиент или пьяный боров, любящий любовников помладше и с округлыми формами, а «старший брат». Член блядской семьи. Мэн Яо в детстве мечтал о младшей сестричке или братике — и Мэн Яо представлял, как он о них заботится, как они живут в большом доме, и матери не надо каждый день ложиться под мужчину. А там, где Мэн Яо жил, часто рождались дети — сироты при живых родителях, ненужные, задушенные во сне или проданные чужим семьям. Новый член семьи стал бы для семьи Мэн морокой и лишним ртом. Матушка исправно пила отвары для бесплодья, чтобы не убивать собственное дитя, когда оно родится. Но… у Мэн Яо всё-таки появились братья, даже несколько. Жаль, детские мечты не воплотились в жизнь, и Мэн Яо, даже сменив имя и надев благородный ушамао, так и остался дешевой потаскухой. — Неужели тут действительно только дети, калеки и старики? — Цзинь Гуанъяо невесело усмехнулся: — И Гусу Лань закрывали глаза? — Кажется, именно твой клан причастен к их пыткам. — О. Я думал, ты уже понял, что у меня не было достаточно власти в родном клане, — слово «родной» Гуанъяо выплюнул как поганое ругательство. — Всем этим ведал Цзинь Цзысюнь, мой двоюродный… братец. Не Минцзюэ нахмурился, и его и без того суровое лицо, измученное дорогой и бессоницей, сделалось еще суровее. — Ни разу о таком не слышал. — Конечно, не слышал. Он прятался в дворцах, скуля, как побитая собака, но выступил в конце войны, добивая своими криворукими воинами остатки поселений Вэнь. Цзинь Гуанъяо, переведя дыхание, добавил совсем уж едко: — Свои злодеяния он выставлял как подвиги, продавал девиц в бордели, а на вырученное золото напивался до поросячьего визга. В пьяном бреду он истязал юношей, калек-солдат, клеймовал их, хоронил заживо. О, а еще ему нравилось ставить друг напротив друга жену или мужа, сестру или брата — и убивать их на глазах близкого. Цзинь Цзысюнь… бесчестный, подлый и сумасшедший человек, кипящий высокомерием. От резких слов Цзинь Гуанъяо в груди Не Минцзюэ поднялась ледяная ярость. Даже животные милостивее относятся к своей добыче! Какой муж станет добивать умирающего, потешаться над беспомощным и издеваться над плачущим? Это поистине поступки, достойные смертной казни. — А-Яо, у Цзинь Цзысюня… Мэн Яо тонко улыбнулся и перебил старшего названого брата: — Дагэ, у тебя всё на лице написано. Да, скорее всего, неудачную попытку убийства Цзинь Цзысюаня подстроил именно он, — Мэн Яо, поколебавшись, добавил: — «Дома» был один человек, который мне верен. Он уверен, что это всё план Цзинь Цзысюня. Чифэн-цзунь опешил: — Почему этого Цзысюня не взяли под арест? — Если бы Не Хуайсана обвинили в нападении на тебя, его бы взяли под арест? Нет. Разумеется, молодого господина Цзинь никто и пальцем не смел бы тронуть, хоть всем слугам и так было ясно, на чьей стороне правда, но родственники предпочитали избавиться от позорящей их головы, чем от любимого племянника и сына. — Наверное, только до Цзинь Цзысюаня не дошло, откуда веет опасностью. Наверняка госпожа Цзинь отослала племянника в дальнее имение. — Если всё так очевидно, почему тебя приговорили к такому жестокому наказанию? Цзинь Гуанъяо рассмеялся — его смех был похож на звон сотни разбитых колокольчиков: — Разве для старших названых братьев всё так было очевидно? Дагэ, все улики и даже показания свидетелей были против меня; однако если бы я убил Цзысюаня, за место наследника мне пришлось бы бороться с Цзысюнем, а он мог просто избавиться от нас обоих — вот и всё. Только Цзинь Цзысюаня закалила война, и он больше не та хрупкая барышня, он смог отбиться от заклятий и ядовитых мечей. Гуанъяо, выдохнув, успокоился. Он наклонил голову в полупоклоне — и на его лице застыла нечитаемая вежливая улыбка: — Дева Вэнь, здравствуйте. Приношу свои извинения. Вы очень много услышали? Вэнь Цин в темных одеждах — и загорелая от солнца, с закатанными по локоть рукавами и собранными в низкий хвост волосами — наблюдала за разговаривающими назваными братьями, по всей видимости, уже полпалочки благовоний. Мэн Яо стало несколько неловко, но всё же он испытал облегчение: он не поддался внутренней истерии и не стал, плюясь слюной, задыхаться гневными речами на бестактные вопросы Не Минцзюэ. — Помню тебя, маленький предатель, — Вэнь Цин сделала несколько шагов вперед. Она перевела взгляд на Не Минцзюэ, и по ее лицу прошла рябь. — Приветствую Чифэн-цзуня. Вэнь Жохань убил отца братьев Не, а Минцзюэ способствовал убийству главы клана Вэнь и всего его рода. Справедливо и равноценно. Раньше кожа Вэнь Цин, великолепной врачевательницы, была бела, как снег, а ее лицо украшал макияж. Дева Вэнь носила одежды из дорогого шелка, нефритовые заколки, она принимала ванны каждое утро и каждый вечер с дорогими благовониями. Фигура девы Вэнь за все эти месяцы как будто стала меньше, как будто сгорбилась. Волосы потеряли лоск и шелковистость, они более не заплетены в сложные прически или хитрые косы; дорогие разноцветные шелка заменила грубая ткань, похожая на немилосердную холщу, на шее Вэнь Цин небольшие темные пятна, а под ногтями застряла грязь. …И Вэнь Цин всё еще выглядела строго и очаровательно. Откровенно говоря, именно исхудавший Мэн Яо среди них двоих выглядел больным на смертном одре. Вэнь Цин это тоже заметила и не удержалась от нескольких добросовестных комментариев насчет внешности и потоков Ци Мэн Яо. Можно сказать, Цзинь Гуанъяо и Вэнь Цин встретились как старые друзья. Ведь именно Мэн Яо сказал брату и сестре Вэнь бежать из Знойного дворца.

***

Мэн Яо мешал похлебку из батата и моркови, с отстраненной полуулыбкой на лице наблюдая за малышней: любопытные дети, которых баловали даже в такие сложные и голодные времена, встали вокруг «большого гэгэ» хороводом, почти что с обожанием заглядывая ему в рот. «Большой гэгэ» поочередно брал несколько сорванцов на руки, крутил под их радостные вскрики, ставил обратно на неплодородную землю и брал новую партию. «Вэй Усянь вернется к вечеру», — так сказал четвертый дядюшка, разливая в чайные чашечки гостей вино. Мэн Яо был вовсе не против подождать. Если Вэй Усянь и Вэнь Цин согласятся встать под защиту ордена Не, это избавит Мэн Яо от нескольких проблем: во-первых, Чифэн-цзунь в открытую оспорит верховенство клана Цзинь над всеми остальными кланами, во-вторых, Вэнь Цин, возможно, залечит некоторые шрамы Мэн Яо и поможет быстрее восстановить потоки Ци, в-третьих, Старейшина Илин будет на стороне не только Минцзюэ, но и Гуанъяо. Для Чифэн-цзуня единственная радость — это вывести Цзинь Гуаншаня на чистую воду. Разумеется, так же понадобится помощь Цзэу-цзуня… Иногда мысли о распаде клана Цзинь становились слишком навязчивыми, и Мэн Яо приходилось причинять себе небольшую боль — щипать бедро, кусать внутреннюю сторону щеки или даже сжимать до появления сукровицы незатянувшуюся до конца рану. — Покажешь спину? Вэнь Цин внимательно слушала недолгий и обрывистый рассказ Мэн Яо, лишенный многих неприятных сцен. Она улавливала, что ее давний знакомый чего-то недоговоривает, но кто она такая, чтобы бессовестно лезть в душу? — Не при всех же, — Мэн Яо покачал головой. — Там шесть десятков ударов. Это месиво. — И всё дисциплинарным кнутом? Гуанъяо простодушно кивнул. Будь Вэнь Цин менее внимательной, не заметила бы, как побелели кончики пальцев Мэн Яо, сжимающие глиняную чашу с вином. — Знаешь, — доверчиво пробормотала Вэнь Цин, понизив голос, — если ты хочешь, ну, как-то отомстить этому, не доводя его до смерти, я могу устроить ему понос или недержание. Мэн Яо уставился на Вэнь Цин, по-птичьи наклонив голову набок. Дева Вэнь прямо смотрела на него чуть хмельным взглядом, праведным и серьезным. И они оба громко рассмеялись, как малые дети, впервые попробовавшие крепкую настойку.