My sweet hedgehog

Сквозь окна на Бейкер-стрит видно, как на улицу властно опускается ночь, как в темноте неба несмело сверкают одинокие яркие звёзды. Чувствуется, как лёгкие постепенно наполняются приятной ночной прохладой, и дышать становится легче. Комната разносит терпкие звуки скрипки, которая чувственно поёт о чём-то высоком. Кажется, в каждой ноте и интервале, в каждом повороте этой изящной мелодии — вся душа Шерлока, все оттенки его чувств. Никто не знает, о чём думает мужчина в этот момент, но, определённо, это что-то до невозможности личное. Джон, закрыв глаза и неизменно устроившись в удобном кресле, упоённо вслушивается, пытаясь разгадать, что у него на уме. Он с головой погружается в этот бесконечный поток прекрасных звуков, восхищяясь гениальной игрой детектива, любуясь его красотой, точёными скулами, изумительным контуром губ и, охх чёрт, неописуемо,  н е в о о б р а з и м о  идеальными глазами цвета океана после бушующего шторма. Шерлок играет, не смотря ни на кого, отвернувшись лицом к окну, зарывшись в своем одиночестве. И так было всегда: одиночество бережёт его. Но сегодня, кажется, что-то изменилось в нём: Холмс почувствовал нечто необъяснимое, что заставило его усомниться в том, что он женат на работе. Сегодня он несмело бросает нежные взгляды на Джоноёжика, словно те звёзды, что время от времени поблёскивают в обволакивающей темноте ночного неба. Он боялся встретиться с ним взглядом, но это всё же случилось, и Шерлока будто ударили электрическим разрядом на 220 Вольт, а смычок скрипки нервно дрогнул вслед за его рукой. Он отложил инструмент в сторону и, подойдя к креслу, взял ёжика на руки, на что последний одарил его беспокойным взглядом, но вскоре прильнул на встречу его холодным пальцам, что ласково щекотали его пушистый животик и приятно поглаживали изящную мордочку. — Джон, Джон, Джон… — упоительно произносит Шерлок шёпотом, растворяясь в сладостных звуках его имени. Холмс не может напрямую сказать о том, что он чувствует, ведь от одной только мысли о таком непозволительном проявлении сантиментов его коленки начинают дрожать, словно у школьника. Поэтому всё, что ему остаётся — это шептать его имя, держать его на руках, маленького и беспомощного, осознавая, что вся жизнь Ватсона теперь в его холодных руках. Джон внимает своему имени, что патетично звучит в чужих устах, и в особенности тому, как его произносят. Он начинает догадываться, да и очевиднейшие выводы сами собой лезут в голову, все факты складываются в единую картину, что приводит бывшего доктора в изумление, а затем — в безудержную эйфорию, и ему хочется непременно ответить взаимностью на такое своеобразное признание. Шерлок подносит ёжика ближе к своему лицу, и теперь тот может дотянуться до него крохотными лапками, провести линию по его щёчке пушистыми прикосновениями, дотянуться до его очаровательно красивого носа. Мужчина расплывается в ослепительной, по-детски радостной улыбке, а всё его тело наполняется таким бесконечно лучезарным счастьем, что его дыхание на миг прерывается, а затем возобновляется с новой силой. В комнате витает беззвучное «я люблю тебя», так и не произнесённое ни одним из них, но настолько очевидное, что не требовало прямых слов. Кажется, они бы только испортили чарущую атмосферу, что наполняло как гостиную, так и Шерлока с Джоном. Ватсон закрывает глаза и едва слышно мурчит от удовольствия, что заставляет брюнета тихонько рассмеяться прямо в его мягкую шерсть.

***

Холмс бережно укладывает его спать, позволяя Джоноёжику разделить кровать вместе с ним. Он заботливо укрывает бывшего доктора одеялом, ложась рядом, но ёж непослушно избавляется от мягкого дома, отправляясь исследовать ещё более мягкие и пленительные кудри детектива, уютно устраиваясь там. — Спокойной ночи, Джон… — произносит Шерлок, и его слова мгновенно растворяются в темноте, в то же время надолго застывая в ушах Ватсона сладким волшебным великолепием своего звучания.