Волчонок

      — … И тут он выстреливает в него заклятием Агглютинацио! — сложившись пополам от хохота, едва выдавила из себя Платина, в ответ на что её кузен лишь закатил глаза.       В канун Нового года он заявился на порог к двоюродной сестре и её мужу, чтобы «передать подарки и пожелания», но как сразу догадалась Платина, скорее для того, чтобы сбежать из дому. Лютов и вправду был по горло сыт допросами Амальгамы и Алюмины, которая вернулась домой на день позже брата. Им обоим было известно лишь то, что Нил и Агния расстались, но в подробности никто не вдавался. Именно потому, что надоедливая Алюмина ходила за ним по пятам, пытаясь вытянуть из него хоть какую-то стоящую сплетен информацию, а Амальгама решила расколоть его заботой и душевными разговорами, утром тридцать первого декабря Лютов выбрался из особняка Мендель и направился к главной площади. Заявляться к чете Векшей с пустыми руками ему не хотелось.       Спустя несколько часов они втроём сидели на светлой и просторной кухне их нового дома и пили чай с налистниками, а Платина тем временем рассказывала забавные истории из их с Нилом детства во Внешнем мире.       — Амальгама мне всыпала тогда хорошенько, — пробормотал Лютов, пряча улыбку. — Но шпионить за нами тот почтальон перестал.       Фреди с Платиной откровенно хохотали, а Нил потягивал чай, думая о том, что ему всё же очень не хватало сестры. Платина многому его научила ещё когда он был ребёнком, всегда поддерживала и никогда не осуждала. Иногда ему казалось, что он совсем не заслуживал такого тёплого отношения девушки к себе, ведь она была в курсе многих проделок Лютова, но вместо лекций и выговоров, лишь терпеливо слушала брата и делилась с ним советами. Он никогда не прислушивался. Теперь, будучи взрослой женщиной и любящей супругой, Платина казалась ему такой… естественной, что ли. Он искренне ею гордился.       — Я, пожалуй, пойду разожгу камин, — объявил Фреди, исчезая в гостиной и оставляя Лютова с сестрой наедине. Убирая со стола чашки, она рассматривала брата из-под бровей проницательным взглядом.       — Ну и что же произошло с Агнией? — наконец спросила она. Лютов тяжело вздохнул и прикрыл глаза.       — Ты должна была быть единственным человеком, который у меня об этом не спросил бы, — он лениво разглядывал снежный пейзаж за окном. — Откуда ты вообще знаешь?       — Алюмина рассказала, что пришлось вернуться домой на праздники. Из-за тебя.       Лютов закатил глаза. Ну конечно, виноват ведь всегда он.       — Никто её не просил за мной обратно в Троллинбург мчаться. Взрослая девочка уже, чтобы за мной везде хвостиком бегать.       — Нил, — Платина выжидающе смотрела на брата, протирая чашки полотенцем. Тот же безразлично пожал плечами.       — Она нравится Воронову. Ну вот, теперь будут счастливы вместе без препятствия в виде меня.       Платина фыркнула. Она вскинула бровь и скептически окинула брата взглядом.       — Я, конечно, знала, что особыми чувствами ты к ней не блещешь, но… — она покачала головой. — Неужели тебе настолько всё равно, что ты готов презентовать её своему же другу?       Лютов закрыл глаза. Почему она всегда подбирала слова таким образом, что сквозь лёд и толщину своей непробиваемой кожи, он чувствовал крошечные уколы совести?       — Я устал, — просто проговорил он.       Врать самому себе.       И Платина знала абсолютно точно, от чего именно он устал. Она лишь вздохнула и мимолётным движением взъерошила его непослушные чёрные волосы.       Лютов молчал. Этот год был чертовски долгим, и сейчас ему казалось, что его иссушили. Словно вампир выпил до последней капли всю его кровь и бросил посреди оживлённой улицы умирать. Люди проходили мимо, замечали его, здоровались и даже разговаривали, но никто не мог ему помочь. Подать руку, поднять на ноги и вдохнуть жизнь в его обессилевшее тело. Поделиться кровью, вытащить его из бездны темноты и страха. Подарить надежду и хотя бы маленький, хотя бы самый тоненький лучик света, который мог бы добраться туда, до дна его почерневшей души и вытянуть наружу всё то, что он так долго пытался там утопить. И сейчас, когда до Нового года оставалось лишь несколько часов, придавленный к стулу на кухне Платины тяжестью прошедших месяцев и страхом, таким непривычным, но прочно поселившемся внутри, он хотел урвать свою долю обычного, человеческого тепла. А сильным он может быть завтра.       — Платина, ты не против, если я останусь отмечать с вами? — спросил он, поднимая взгляд на сестру. Та замерла на секунду, и неуверенно перевела взгляд на Фреди, появившегося на пороге кухни.       — Да, нас к себе, правда, пригласила Акулина… ой, то есть профессор Варивода. Но, я уверена, они будут совсем не против, если ты к нам присоединишься.       Чёрт бы тебя побрал, Рудик.       Ну конечно. Ну как же здесь могло обойтись без неё? В единственную ночь, когда он был готов сбежать от реальности, укрыться от тревог, догадок и предположений, его единственным вариантом была она. Сидеть с ней за одним столом и покрываться мурашками от её сверкающих ненавистью глаз.       Нет, не ненавистью.       Перед глазами пронеслась картинка его, держащего её руку в той маленькой комнате на втором этаже дома её опекунши, и её волосы, отражающие пламя от камина в гостиной.       Платина выжидающе смотрела на брата, когда тот медленно поднялся из-за стола и, наконец, встретился с ней взглядом.       — Прости, я не думаю, что это хорошая идея. Я, пожалуй, вернусь домой.       Кивнув Фреди, он повернулся к Платине и прижал её к себе.       — Если ты передумаешь, — прошептала она брату в плечо, — ты знаешь, где нас найти.       — Хорошо, — подмигнул ей Лютов, и едва оказавшись за порогом дома, сделал шаг вперёд и растворился в воздухе. Он знал, что не передумает.

***

      В баре у Тролля на куличиках было пустынно. В канун Нового года все, даже самые тёмные умы Троллинбурга, со смехом и весельем проводили время дома, с семьёй, за столом, уставленным вкусной стряпней. Несколько подозрительной наружности посетителей за дальним столиком всё же потягивали свои напитки, переговариваясь вполголоса, но Лютов их даже не слушал. Сидя у барной стойки он медленно крутил в пальцах свой стакан с медовухой, к которому он едва притронулся с тех пор, как забрёл сюда несколько часов назад, слоняясь по городу. Сквозь запыленное, грязное окно, можно было разглядеть мирно падающий на брусчатку крупными хлопьями снег. Настоящий праздник. Тётя, наверняка, сильно злилась и мысль о том, чтобы отправить ей записку, приходила ему на ум, почему-то отбросив её прочь, продолжая наблюдать за тем, как город погружается под белоснежное покрывало.       Он сделал глоток обжигающего напитка, который опалил жаром его горло и желудок, разливаясь приятным теплом по телу, растапливая лёд, но всего лишь на секунду. Ему нужно было что-то горячее, что-то живее. Ему нужна была она.       Ты, парень, прочно влип.       В этом он и на секунду не сомневался. Отматывая время назад, он пытался вспомнить момент, когда впервые при виде рыжих кудрей и веснушек его глаза не застилало ненавистью. Лютов вспомнил руины Харакса и ущелье с говорящей, манящей к себе чернотой. Он вспомнил её истерику, панику, и желание жить, когда она ползла прочь оттуда, сдирая руки в кровь и пощёчину, которой он её с наслаждением наградил. Он не мог дать ей умереть тогда. Не смотря на Смелого, не смотря ни на что. А потом был её мёртвый взгляд. Слёзы, из-за которых, он мог поспорить, она не могла его чётко видеть, ни разу не пролившиеся из тех чёртовых глаз. Сухой, как воздух в пустыне, голос.       «Я буду ненавидеть тебя, пока ты живёшь.»       Лютов вздрогнул. Он ведь тогда соврал, когда сказал, что мог бы спасти Смелого. Он хотел, чтобы она в это поверила, чтобы все слова, сказанные им, намертво отпечатались в её сознании, чтобы она ненавидела его хотя бы вполовину так сильно, как он ненавидел и презирал себя.       Зато ты снова чувствовала, Рудик.       А он снова сдавался под напором жгущей, раздирающей внутренности острыми шипами вины. А ведь сколько прошло с тех пор — почти два года? Гурий неоднократно пытался объяснить ему, что они с Рудик оба встретились с кем-то, чем-то сильнее чем всё, что было известно миру магии прежде, но ему было всё равно. Ничего из того, что он знал, умел или чувствовал, не помогло ему сдвинуться с места, когда Смелый стремительно превращался в ледяную скульптуру.       «Он контролирует сознания, Нил. Не мучай себя из-за того, в чём нет твоей вины.»       Ему проще было заставить Рудик ненавидеть себя, потому что знал, что прощения не заслуживает. Порезы на щеках, оставленные Вороновым, кровь, растекающаяся по брусчатке под струями дождя, её тело, прижатое к нему, когда он держал её руки, чтобы она не смогла защищаться от атак Рема. Ему хотелось заставить её страдать, чтобы она чувствовала хоть что-то. Чтобы видеть, как пустота и тоска в её глазах сменяется пламенем ненависти. Чтобы заставлять её жить дальше.       Стакан опустел и кинув на стойку несколько монет, Лютов поплотнее укутался в мантию и вышел на улицу, повыше натягивая воротник. Через несколько минут он стоял на площади и запрокинув голову, смотрел на памятник Трём Чародеям, украшенный снежными шапками. Белые хлопья падали медленно, создавая волшебную атмосферу вокруг, площадь сияла яркими фонариками, а на улице не было ни души. Что-то сжалось в комок в его груди, вызывая неприятное чувство одиночества, которым он всегда наслаждался. Сейчас же ему хотелось тепла. Обычного, не вызванного крепкими напитками или жаром огня из камина. Он вспомнил маленькую кухню госпожи Вариводы и белые хризантемы на столе, а ладони непроизвольно сжались в кулаки. Эту картинку в его голове заменила другая — мягкие рыжие кудри и россыпь веснушек на бледных щеках. Отблески пламени в глазах.       Чёрт с тобой, Рудик.       Часы на руке показывали без двадцати трёх минут полночь. Шумно вздохнув, он огляделся по сторонам, словно ища поддержки у безмолвных статуй, но они лишь взирали на него своими древними, хранящими мудрость поколений, глазами. Он сделал шаг вперёд.

***

      — Мила, посмотри, кто там! — послышался приглушённый голос Гурия из-за двери и спустя мгновение та открылась. Его захлестнул запах домашней еды, хвои и уюта. Он уже понял, кого сейчас увидит.       Она выглядела непривычно — в джинсах и вязаном свитере, с волосами убранными в хвост, Рудик казалась какой-то… слишком домашней, что ли? Серые глаза столкнулись с его чёрными, и челюсть Рудик почти приземлилась на пол. Узрев её ошарашенный вид, первым импульсом Лютова было нацепить на себя высокомерную ухмылку и съязвить что-то в ответ на округленные глаза, но он сдержался.       — Мила? Кто пришёл? — Гурий появился в прихожей и его лицо озарила удивлённая, но очень тёплая улыбка. — Нил! Я надеялся, что ты заглянешь. Проходи!       Всё ещё не способная вернуть выражение лица под контроль, Рудик сделала шаг в сторону, пропуская ночного гостя вовнутрь. Они по прежнему неотрывно смотрели друг на друга, пока тот стягивал с плеч мантию, игнорируя присутствие своего учителя. Лютову хотелось целиком впитать в себя её образ, зная наверняка, что эта Рудик и та, которую он видит ежедневно — два разных человека. Она ведь тоже умела носить маски. Гурий озадаченно переводил взгляд поочередно то на Милу, то на Лютова.       — Нил, здравствуй! — послышался звонкий голос госпожи Вариводы и через секунду она сама объявилась в проходе. — Пойдём к столу скорее, к полуночи осталось несколько минут.       Прервав зрительный контакт с Рудик, которая теперь уже закрыла рот и отчаянно пыталась выдавить из себя более-менее приветливую улыбку, как и подобает хорошей хозяйке, он провёл рукой по волосам, отряхивая снег, начинающий таять на кончиках его тёмной шевелюры и шагнув мимо девушки, прошёл в кухню.       За столом, уставленным просто невообразимым количеством еды сидели Платина с Фреди — с ними он уже сегодня виделся. Сестра поприветствовала его теплой улыбкой, на что он ответил кивком, и сел на любезно предоставленный ему профессором Вариводой стул.       — Спасибо, что пришёл, — шепнула ему Платина, сжав его плечо.       Гурий вручил Лютову пока ещё пустой фужер, а Акулина стала стремительно накладывать побольше еды на тарелку, отмахиваясь от его вялых протестов. Послышался звонкий собачий лай и внезапно что-то влажное уткнулось в его лодыжку, сопровождаясь тяжелым дыханием — драконий щенок Рудик, которому, судя по всему, запретили соваться на кухню, всё же прошмыгнул под стол, чтобы проверить, кто же пришёл. Лютов заглянул под скатерть — пёс с выпяченным синим языком, свисающим с зубастой пасти, внимательно взирал на него огромными янтарными глазами, словно пытаясь понять, можно ли доверять гостю, можно ли ему сидеть так спокойно здесь, за столом, вместе с его хозяйкой и семьёй?       Наверное, нет, дружище.       Пёс положил свою большущую голову Лютову на колено и выжидательно облизнулся. Парень удивлённо застыл. Всякий раз, когда он пересекался с этим самым щенком, тот недружелюбно рычал на него, ощущая исходящую опасность. Ещё бы, драконьи псы ведь самозабвенно защищают своих хозяев, а Лютов с Рудик никогда не встречались для светских бесед. Сейчас же он смотрел на парня вполне спокойно, дружелюбно поблескивая глазами и, наверняка, ожидая получить какое-то лакомство.       — Шалопай, не попрошайничай, — послышался строгий голос Рудик. Нил поднял голову и встретился глазами с девушкой, которая, казалось, была готова взорваться от непонимания и неловкости. Тяжело наверное разыгрывать комедию под названием «Тёплый семейный праздник» сидя напротив своего злейшего врага. — А ты не вздумай кормить его со стола.       Нил вскинул брови и примирительно поднял руки, мол, ничего я делать не собирался, и она тут же отвела взгляд. Замешательство, скрытое в нём, не столько забавляло парня, сколько смущало. Самого Нила Лютова, смущало. Сделка на свободу и честность с самим собой, которая должна была продлиться лишь одну ночь, уже не казалась такой хорошей идей. Что если наступит утро, а ничего уже не будет как прежде? Он не сможет погрузиться в холод и безразличие, не сможет злиться от бессилия, каждый раз глядя на неё?       Первый удар маятника выбил его из размышлений, и он, вместе со всеми присутствующими, поднялся со своего места. Гурий стал поспешно открывать шампанское, и из бутылки с громким хлопком вылетела пробка, которая чуть было не угодила в одни из песочных часов, стоящих на полке, но была вовремя остановлена щелчком пальцев Акулины. Та лишь весело покачала головой, пока её супруг разливал по бокалам пенящееся шампанское, стараясь успеть до последнего удара. В общей суматохе, с каплями игристого вина, стекающего по его пальцам, он слушал, как маятник отсчитывал секунды и смотрел на неё. Она смеялась, так по-детски искренне, пытаясь вытолкать Шалопая, заражённого всеобщим весельем из-под стола, и бесцеремонно слизывала с ладони капли напитка. Заправляя за ухо выбившиеся из хвоста пряди, Рудик наткнулась на его взгляд и замерла. В глубоких серых глазах застыли искры тепла, мягкая полуулыбка блуждала по её лицу, и казалось, в тот момент, неотрывно глядя друг на друга, они оба разрушили первую из прочных стен между ними, возводимых годами. Часы пробили двенадцатый раз, и его рука одновременно со всеми остальными потянулась к центру стола. Шипящие бокалы соприкоснулись, переливаясь звоном, и они с Рудик не отрывая друг от друга глаз, словно во всём мире остались лишь они вдвоём, сделали по глотку каждый из своего фужера. Наблюдая за тем, как девушка напротив него облизнула верхнюю губу, стирая влажный след от шампанского, Лютов одними губами прошептал:       — С Новым годом.       Рудик прикрыла глаза и улыбнулась, а он, впервые за многие годы, загадал желание.

***

      Лютов, сидя у камина и потягивая виски, который ему заговорщицки подмигнув, налил Гурий, конечно же увидел, как Рудик украдкой сбежала наверх, едва только дом наполнился весельем — к гостеприимной Акулине заглянуло ещё несколько соседей, и теперь они все развлекались, играя в заколдованные настольные игры. Он не ошибся — у неё по прежнему получалось сбегать от реальности не более, чем на несколько минут, а потом грусть неизбежно догоняла её. Лютов был уверен, что его присутствие в этом доме не облегчало задачу и уже собирался было уйти, когда понял, что не сможет, пока не увидит её. Без каких-либо объяснений и извинений он встал, и поднялся наверх, уже готовясь постучать в её комнату, когда увидел одиноко сидящую на ступеньке и прислонившуюся к стене головой Рудик. Серые глаза расфокусировано глядели куда-то вперёд, но он мог поклясться, что смотрела она глубоко внутрь себя. Не спрашивая разрешения, парень опустился на пол рядом с ней, чуть соприкасаясь плечами, и опустил подбородок на свои сцепленные на коленях ладони. Так они и сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли, но чувствуя тепло, исходящее друг от друга, прислушиваясь к дыханию другого человека рядом. Шалопай внизу в гостиной залился звонким лаем в ответ на всплеск хохота за столом, и Рудик едва слышно хмыкнула. Лютов повернул голову лишь на несколько сантиметров и вопросительно на неё взглянул.       — Шалопай на тебя не рычал, — проговорила она без какого-либо выражения. Не спрашивала, не удивлялась. Констатировала факт, как будто так и должно было быть. Её драконий пёс вместо того, чтобы защищать хозяйку от потенциальной угрозы, которую Лютов обычно ой, как представлял, мирно уложился ему мордой на колени. Не мудрено, что Рудик это озадачило. Его самого тоже.       Лютов не нашёлся, что ответить. Он просто сидел и рассматривал её лицо, уставшее, немного осунувшееся, покрытое веснушками. Казалось, даже они выцвели со временем, как выцветали её грустные глаза, огненные кудри и бледная кожа. Куда и делась та весёлая, беззаботная девушка, потягивающая шампанское и наслаждающаяся праздником вместе с семьёй.       — Почему ты не во Львове? — вдруг спросила Рудик. От неожиданности он даже вскинул брови — не успел напустить на лицо невозмутимое выражение. Откуда ей вообще было знать? Платина не стала бы болтать, а Рудик уж точно не стала бы спрашивать. — Агния общается с Белкой, — просто объяснила она. Лютов мысленно ухмыльнулся. Значит, они с Векшей всё-таки о нём говорят. Интересно.       — Не сложилось, — он безразлично пожал плечами. Парень догадывался, что у неё тоже были вопросы, такие как, например: какого хрена он делает в её доме в новогоднюю ночь вместо того, чтобы наслаждаться компанией своей девушки? Лютов поморщился. Почему он никогда не замечал, как мерзко звучит словосочетание «его девушка»? Тем не менее, объяснять он ничего не собирался. Так или иначе, после каникул все узнают, а вместе с ними и Рудик. Появится ещё один повод посплетничать о нём со своей нелепой блондинистой подружкой.       Лютов уловил, как она тоже повернула голову в его сторону, и их взгляды пересеклись. Невыносимо хотелось потянуться к ней, положить голову на это хрупкое плечо и просто закрыть глаза, вдыхая её запах и забывая обо всём, что находилось за пределами этого маленького дома в заснеженной деревушке. Отбросить прочь все предрассудки, давние обиды и злость. Засунуть куда подальше противно ноющее где-то внутри чувство вины, просто быть здесь и сейчас, пока рассвет нового года не сотрёт волшебство этого момента. Вместо этого он просто смотрел, без какого-либо выражения. Пытался угадать о чём она размышляет и, надо признать, она хорошо постаралась скрыть свои эмоции в этот раз. Лицо Рудик было задумчивым и слегка отстранённым, когда она вдруг протянула свою маленькую ладошку к парню и убрала непослушную прядь волос, упавшую ему на глаза. Её пальцы на секунду прикоснулись к коже у него на лбу, и он вздрогнул от неожиданности, а тело словно прошибло током. Девушка тут же поспешно убрала руку и отвела взгляд.       Вот же идиот.       Он спугнул её, отлично. И зачем понадобилось дёргаться? Лютов не мог рассмотреть в темноте, залилась ли она краской, но точно услышал, как сбилось её ровное дыхание и опять мысленно выругал себя. С другой стороны, он почувствовал лёгкий укол злости. Ну и куда она полезла, господи? Теперь не только он из них двоих метался между своими чувствами и мыслями, не в силах разобраться — Лютов готов был поспорить, что Рудик сама не отдавала отчёта своему порыву и теперь отчаянно себя ругала, утопая в непонимании и смущении.       Но Рудик не была бы Рудик, если бы не подняла голову спустя несколько напряжённых мгновений и не взглянула на него с нескрываемым скептицизмом.       — Тебе бы подстричься, Лютов, — она критично обвела его взглядом, на секунду задержавшись на его подбородке…       Или губах?       …и добавила:       — И побриться.       Лютов коснулся пальцами лица — и действительно, едва ощутимая, но, несомненно, заметная на светлой коже щетина, слегла его колола. Он совсем об этом забыл. На лице заиграла лёгкая ухмылка — не ехидная, не высокомерная — обычная полуулыбка, на которую он даже сам не знал, что способен.       — Как скажешь, Рудик.       Теперь он точно знал, что творилось в её голове. Она тоже устала. От притворства, ненависти и лжи. От скорби. От постоянной борьбы, в попытках доказать всему миру и самой себе, что она сильнее. Что она ещё не совсем сломалась, что есть в ней ещё желание жить и защищать то, что дорого. Лютов точно знал, что здесь и сейчас, несмотря на то, что рядом с ней сидит её враг, она разрешила себе быть настоящей — слегка ироничной, спокойной и… нежной? Сегодняшней ночью сделку с собой заключил не только он — Рудик тоже нужна была передышка. Даже самая сильная ненависть иногда уходит на перерыв. Они молча сидели рядом, позабыв все колкие фразы и обиды, слушая дыхание друг друга и думая каждый о своём. Точнее, каждый друг о друге.       И эта ночь могла бы стать без преувеличения лучшей в его жизни. Он мог вспоминать её позже, как самый честный, самый ценный момент за всё время его знакомства с Рудик, если бы не громкий стук в дверь, который отвлёк его от своих мыслей.       — Я открою, — оживлённо прозвучал голос Гурия снизу. Лютов подумал, что наверняка в маленькой гостиной госпожи Вариводы уже становится тесно, с прибывающими новыми гостями, как внезапно воцарившаяся в доме от сошедших на нет разговоров тишина, заставила его настороженно выпрямиться. Что-то было не так.       — Нил, — вдруг громко позвал ровным, не выражающим ничего голосом профессор Безродный, и Лютов почувствовал, как внутри что-то ухнуло вниз. Стремительно поднявшись на ноги, он переглянулся с Рудик и увидел на её лице то же встревоженное выражение. Он спустился вниз, чувствуя за собой присутствие девушки, что не добавляло ему спокойствия. По какой-то причине, он не хотел, чтобы она сейчас была рядом. Морион в его перстне засветился чёрным сиянием, когда он шагнул в прихожую и увидел стоящего в двери к нему спиной Гурия. Тот отступил в сторону, а парень сделал шаг вперёд, заглядывая учителю за плечо, и тут же застыл на месте. Его сердце пропустило удар. А, может быть, и не один.       На него смотрели чёрные, словно ночь, глаза, в которых отражалось звёздное небо. Точно такие же, как у него. Фигура, облачённая в тёмную мантию сбросила с себя капюшон, и по её плечам рассыпались длинные, цвета воронова крыла, волосы. Губы загадочной женщины растянулись в улыбке, не тронувшей её глаза, и она слегка склонила голову в сторону.       — Здравствуй, Нил, — прозвучал высокий, чистый, и холодный, как лёд голос.       Лютов неотрывно смотрел на женщину за дверью, а в голове было хоть шаром покати. Внезапно все мысли и чувства, вместе со всякими сделками с самим собой и с кем бы там ни было, исчезли. Остался лишь холод. Сильнее, чем мороз на заснеженной улице, сильнее, чем пламя в глазах девушки, стоящей за его спиной, чьё дыхание он мог легко распознать из тысячи. Всё поблекло перед чернотой глаз таинственной гостьи, в которую он проваливался раз за разом. То, что осталось от его сердца, внезапно отмерло и застучало с удвоенной силой. Горечь неприятно обосновалась под языком, но его голос ни разу не дрогнул, когда он наконец произнёс:       — Здравствуй, мама.