Волчонок

      Долгие неотрывные взгляды, неловкость и скованность в движениях, румянец на бледных щеках — всю последующую неделю на Рудик смотреть было любо. Каждый раз, когда они находили глаза друг друга в переполненных учениками коридорах Думгрота, на уроках вместе с их сокурсниками, в Дубовом зале или по дороге вниз с холма, оторваться друг от друга не могли. Казалось, что то невинное, но безумно теплое и чересчур интимное касание его губ к её щеке тем холодным вечером протянуло между ними прочную нить, стремительно стягивающуюся и так и норовящую покрепче притянуть их друг к другу. Необъяснимо, но в то же время так точно Лютов ощущал Рудик на расстоянии, замечал в толпе, почти тактильно чувствовал долгие взгляды на собственной коже. И не знал, что с этим делать.       К пятнице первые подозрения закрались в его голову — ему, кажется, слишком сильно не хватало близости её тела, насмешливо вздернутых тонких бровей, бушующего океана её глаз и пламени рыжих кудрей. В субботу, проведенную в доме тетки с семьей, подозрения укрепились, ведь на длинноногую горничную смотреть было тошно, а от мыслей о нелепой меченоске почему-то наоборот в жар кидало. Воскресенье ознаменовалось осознанием одной простой истины — он пропал. Потерялся в стремительно испепеляющем все выстроенные им стены пожаре, сдался перед красотой её внутренней силы. И все благодаря одному незначительному событию, так ловко и точно выбившему почву у него из-под ног.

***

      — Я слышала, ты с Агнией Волчек встречался.       Невзначай кинутая его матерью за завтраком фраза заставила Лютова обжечь язык горячим кофе от неожиданности и пролить несколько капель на безупречно чистый серый мрамор обеденного стола.       — Допустим, — неприветливо буркнул парень, наблюдая за тем, как милая горничная мчится вытирать пятно. — Это имеет какое-то значение?       — Ну как же, — Регина отложила в сторону свежую утреннею газету в сторону и отпила глоток из своей изящной чашки. — Раз уж я ошиблась и ты, к счастью, ничего не имеешь с той рыжей меченоской, — на лице Лютовой четко просматривалось пренебрежение с легкой брезгливостью, — то было бы неплохо вам с Агнией помириться.       Ей-богу, будь у него снова в руках какая-нибудь горячая жидкость, помимо залитого напитком мрамора пришлось бы спасать ещё и его брюки, и напрочь обожжённый рот.       — Прости, что? — не веря собственным ушам переспросил Лютов, глядя на невозмутимую мать. — Я тебе что, песик на побегушках? С кем ты скажешь, с тем и встречаться буду?       За столом зависло напряженное молчание. Илья делал вид, словно свитки пергамента, которые он просматривал за завтраком имеют такую исключительную ценность, что он ни на секунду не может оторвать от них взгляда. Амальгама с поджатыми губами помешивала кофе в своей чашке, тихо постукивая чайной ложкой по стенкам коллекционного фарфора. Видно было, что этот разговор ей не по душе, ведь нрав племянника тетке был известен куда лучше, чем его собственной матери. Лишь Алюмина увлеченно жевала свой завтрак, навострив уши и прерывая густую тишину в обеденном зале редким чавканьем.       — Ну же, Нил, ты мальчик взрослый, должен задумываться о своем будущем. В первую очередь, о том, кто станет надежным партнером и опорой по жизни, поддержкой в карьере, и…       — И это что, Агния? — скривившись, с издевкой прервал мать Нил. — Ты в своем уме вообще?       Взгляд Регины, до того невозмутимо спокойный тут же покрылся льдом и все её лицо тут же преобразилось во властной гримасе, а сама фигура женщины, сидящей за столом, словно стала больше и внушительнее.       — Ну не рыжая же твоя, в самом деле, — процедила Регина. — А вообще, это не обсуждается. Я слышала, что Агния отличная девушка и вместе вы были долго, помириться с ней тебе ничего не стоит.       Лютов хрипло рассмеялся, не в силах поверить собственным ушам.       Боже, что она несёт?       — Ты правда сумасшедшая, мамочка, если думаешь, что я собираюсь подчиниться хоть одному твоему слову, — с издевкой выплюнул Лютов, презрительно смерив Регину убийственным взглядом прищуренных глаз. — Ты давным-давно потеряла право мне указывать.       В ту же секунду в опасной близости от его уха пролетело ни что иное, как-то самое блюдце из фарфорового сервиза, на котором этим утром стояла чашка Регининого кофе. С громким звуком врезавшись в противоположную стену, блюдце рассыпалось по надраенному до блеска мраморному полу на десятки мелких осколков.       В поблескивающих зеленоватыми огнями тёмных глазах Регины плескалась самая настоящая ярость, её ладони были сжаты в кулаки, а ноздри зло раздувались от частого дыхания.       Все присутствующие в столовой ошарашенно застыли. Все, кроме ухмыляющегося Лютова, небрежно откинувшегося на спинку своего стула.       — Что следующее? — фыркнул он, пренебрежительно смерив мать холодным взглядом. — Ножами может ещё кидаться начнешь? Очень по-матерински, правда.       — Замолчи! — рявкнула Регина, резким движением отодвинув в сторону свой стул с резной высокой спинкой и поднимаясь из-за стола. — Ты был куда послушнее ребёнком, Нил. Имей уважение к своей матери!       В ответ Лютов так же поднялся со стола, убрав с коленей накрахмаленную салфетку и небрежно кинул ту на стол. Затем одернул полы своей рубашки, пригладил волосы и наконец посмотрел на Регину с таким холодом и издевкой в точно таких же, как и у неё глазах, что, казалось, температура в помещении упала на несколько градусов.       — Знаешь, мама, — с неизмеримым ядом в голосе, произнёс парень, — я ведь в самом деле был послушным ребенком, исполнял все твои прихоти и приказы, жил как тебе было угодно. Проблемка лишь в том, что тебе этого никогда не было достаточно.       Лютов приблизился к матери почти вплотную, возвышаясь над ней, с ненавистью вглядываясь в когда-то самые любимые глаза на земле, и не мог найти там ничего, что так упорно продолжал с надеждой рассматривать, будучи ребёнком. Лёд, пустота и ничего больше.       — Поздно наводить свои порядки в моей жизни, не находишь? — в последний раз презрительно ухмыльнулся парень, после чего небрежно отсалютовал Регине и ровным шагом покинул столовую.       Ушёл, громко стуча ботинками по блестящим мраморным плитам, уже не видя ни потупленных в стол взглядов своей ошарашенной семьи, ни легкой удовлетворенной улыбки, расцветшей на лице Регины.

***

      Тем воскресным вечером Лютов сидел в кресле перед окном, совершенно не обращая внимания на текст учебника и отчаянно боролся с настойчивым желанием сейчас же увидеть одну рыжеволосую особу. Часы на стене показывали без четверти шесть, на улицы Троллинбурга уже опустились сумерки, и он точно знал, что сейчас она с друзьями сидит за своим неизменным столиком у окна в Слепой Курице и наверняка потягивает свой Крокодамус, улыбается дурацким шуткам Лапшина, всякий раз небрежным движением заправляя за ухо вьющиеся локоны. Ему, наверное, не стоило бы прерывать этот спокойный вечер в компании близких ей людей своим появлением, но альтруистом Лютов никогда не был. Не имея ни четкой цели, ни малейшего представления о том, что он собирается ей сказать, ни понятия зачем ему вообще это нужно, Лютов отбросил книгу в сторону и потянулся за мантией.       Какая, к чёрту, разница?       Разницы не было, и поэтому, воспользовавшись телепортацией, Лютов уже меньше, чем через минуту стоял на заснеженной улочке перед самым любимым кафе всея Думгрота.       Воскресный вечер на то и был воскресным вечером, чтобы гул голосов и звонкий смех доносились из битком набитого заведения аж на улицу. Дверь ходила ходором — не успевая закрываться, то впускала, то выпускала всё новых и новых посетителей, и Лютов немедля проскользнул внутрь, стараясь остаться незамеченным. Лишнее внимание ему сегодня было ни к чему.       Парень застыл у стойки шинкаря, осматриваясь вокруг и тут же отыскал то, за чем сюда и явился. За уже привычным столиком в углу сидели четверо: Рудик, Лапшин и Векша с Берманом. Лютов внутренне скривился — компанию её он на дух не переносил, и упреков совести по этому поводу совсем не испытывал. Тем не менее, он устроился у стойки, даже не удосужившись расстегнуть свою мантию и внимательно наблюдал за Рудик дожидаясь пока она заметит его присутствие.       Много времени не понадобилось — словно ощутив его взгляд, девушка повернула голову в его сторону и у Лютова почти дыхание перехватило от блеска в её глубоких серых глазах. Она смотрела немного удивлённо, вопросительно прищурившись. Не в силах отказать себе в удовольствии рассматривать её ещё немного, Лютов не отводил от Рудик внимательного взгляда. Уловив как слегка приоткрылись её губы и свелись вместе брови, он едва заметным движением кивнул в сторону выхода, и не дожидаясь её реакции, покинул кафе.       Он стоял чуть поодаль на улице засунув руки в карманы мантии и разглядывал проезжающие мимо повозки, прогуливающихся по заснеженным улицам волшебников и плавно оседающий на брусчатку снег. Вроде уже март, но, казалось, зима не закончится никогда.       Послышался скрип петель и шум голосов, и Лютов перевёл взгляд на дверь кафе, откуда как раз выскользнула хрупкая фигурка в мантии Львиного Зева. Он, по правде сказать, даже и не знал, выйдет она к нему или нет. Они не разговаривали с понедельника, и в течение долгих двух минут, показавшихся ему вечностью пока он ждал, Лютову эта затея уже десяток раз показалась идиотской.       Рудик поспешно наматывала на шею шарф, путаясь в своих длинных волосах и параллельно тому искала в карманах перчатки, немного неуклюже приближаясь к Лютову. Наконец, она застыла напротив его высокой фигуры, неловко глядя снизу вверх и кусая губы.       Ну прекрати так делать.       — Прогуляешься со мной? — спросил Лютов, стараясь придать голосу как можно больше бесцеремонности и безразличия, мол, «так уж и быть, сделаю тебе царское одолжение».       Рудик немного подозрительно прищурилась, смерив его недовольным взглядом.       — Если ты меня прибить в тёмной подворотне собрался, то становись в очередь, Лютов.       Парень фыркнул, старательно сдерживая усмешку. Она, оказывается, умеет быть забавной.       — Если бы это было моей целью, то у меня было уже предостаточно возможностей это сделать, не находишь?       — А силенок-то хватило бы? — язвительно протянула девушка, вскидывая брови и не забывая поглубже кутаться в шарф.       Лютов лишь закатил глаза, не желая продолжать спор. В последний раз, когда они решили этими самыми силенками помериться, Рудик закончила в Доме Знахарей с пробитой башкой по собственной тупости и его, Лютова, недальновидности. Пусть польстит себе мнением, что может с ним бороться, ему же не жалко. Правду-то он и так знает.       Рудик всё ещё пристально изучала его лицо, а морозный ветер развевал её непослушные волосы, подбрасывая их в стороны. Лютов недовольно цокнул языком.       — Что не так с вами девушками и тёплыми шапками? — буркнул он, резко приблизившись к ней на неприлично близкое расстояние и таким знакомым жестом натянул капюшон на рыжую голову.       Огненные кудри тут же скрылись под мантией, открыв ему вид на широко распахнутые глаза и озадаченное лицо Рудик. Но, прежде чем из её приоткрытого рта вырвалось хоть что-то стопроцентно глупое или язвительное, Лютов уже отвернулся и твердо пошагал наверх по улице к Главной площади. Девушке ничего не оставалось, как последовать за ним.       Комфортной тишины в этот раз не получилось — Лютов десятки раз представлял себе, как он будет проводить время рядом с ней, наслаждаясь её близостью и присутствием, но о чём с ней говорить не имел понятия. Слишком много недосказанности и обиды между ними накопилось за годы, чтобы беззаботно беседовать и делать вид, что всё так, как и должно быть.       И он, наверное, до ночи бы собирался с мыслями, если бы Рудик не сделала этот шаг первая.       — Я давно хотела у тебя кое-что спросить, — протянула она, задумчиво глядя перед собой и пряча руки в карманы.       Внутри у него всё сжалось — вопросов, которые она могла задать, были десятки, и было бы хорошо, если бы ответы у него были хотя бы на сотую их часть.       — Думаешь, твоя мать не просто так вернулась в Троллинбург?       Задай этот вопрос она ещё неделю назад, была бы вербально отправлена куда подальше, а может ещё и с каким-нибудь пакостным мелким заклятием в довесок.       Разговаривать о матери после её утренней выходки хотелось ещё меньше, чем обычно. То есть, совсем категорично никак. Рассказывать о своих взаимоотношениях с Региной не просто кому-то, а Рудик, казалось абсурдом. Даже несмотря на их танец, ночь, проведенную в одной кровати, разговор в кофейне, поцелуй в щеку и шаткое, хрупкое перемирие. Тема-то всё равно была слишком запрещенной и личной. Но, наверное, не настолько, как тайна, которой она сама отважилась поделиться с ним. И подобная откровенность в ответ требовала того же. Для начала.       Лютов глубоко вздохнул, вырываясь из собственных размышлений и заметил, что пока он вел увлекательную дискуссию с самим собой, они уже приблизились к площади, поэтому кивком головы указал на слегка припорошенную снегом лавочку. Рудик достала руку из кармана и стянула с неё перчатку, а затем очистила сидение с помощью своего карбункула, и первая приземлилась на холодное дерево с какой-то странной улыбкой.       Лютов вопросительно поднял брови, присаживаясь рядом и произнося в свою очередь то же заклинание, которым грел собственную постель в детстве, а ещё на прошлой неделе, когда она непозволительно близко лежала в его кровати. Лавочка тут же стала приятно теплой, и он откинулся на спинку, всё ещё выжидающе глядя на Рудик. Она лишь покачала головой, пряча недоуменную улыбку на губах и задумчиво рассматривая что-то на противоположной стороне площади.       Не удивлюсь, если окажется, что они со Смелым когда-то так же здесь сидели и мило ворковали.       Лютову понадобилась ещё пара минут, чтобы собраться с мыслями, пока Рудик терпеливо выжидала, зарывшись в свой шарф чуть ли не до кончика носа и задумчиво рисуя что-то на снегу с помощью своего перстня.       — Регина и Амальгама не родные сёстры, — наконец произнес Лютов, обращая на себя внимание собеседницы. — У них разные матери, и Регина, на самом деле, внебрачный ребёнок. Дело только в том, что родилась она от смешанного союза волшебника и ведьмы.       — Ведьмы? — удивленно переспросила Рудик. — Каким образом он смешанный?       Лютов хмыкнул. Он и не ожидал, что ей известно что-нибудь подобное.       — Ты же не думаешь, что магия во всем мире одинаковая? — скептически вскинув бровь, спросил он. — Магия это лишь энергия, а то, каким образом её использует проводник, в данном случае — колдун, зависит от него самого. То, что тебе известно о магии это лишь сотая доля того, какой формой она может обладать.       Рудик внимательно слушала его, глядя перед собой, но он точно знал, что девушка ловит каждое прозвучавшее слово. И наверняка проводит параллель с Многоликом.       — В общих чертах скажу лишь, что мать Регины была одной из потомственных салемских ведьм, чей магический дар разительно отличается от нашего. Они пользуются концентрированной энергией своих умерших предков, силами природы, стихий и жертвоприношений, а также кровной связью.       — Что значит кровной связью?       — К примеру то, что с помощью простого заклинания, карты и капли своей крови, она может найти меня в любом уголке Троллинбурга, если он не скрыт специальными чарами.       Рудик едва ощутимо передёрнуло. Точно так же, как и его, когда он впервые об этом узнал.       — То есть, — медленно протянула она, взглянув на него, — в тебе тоже есть этот дар?       Лютов отрицательно покачал головой, рассматривая замерзшие костяшки пальцев на своих руках.       — Моя мать полукровка, которая потратила много лет на чёткое разделение и развитие источников своего магического дара. Таких, как она — единицы, ведь подобные союзы чрезвычайно редки и, на самом деле, не приветствуются.       — Почему? — удивилась девушка.       — Подобная магия слишком непредсказуема, — объяснил Лютов, — а то, что неизвестно, таит в себе большую опасность.       Лютов замолчал, давая Рудик время хорошенько всё обдумать и в свою очередь подбирая слова для дальнейшего рассказа.       — Я ещё тогда, на Новый год, заметила, что у твоей матери не было магического проводника, — проговорила Рудик, вопросительно глядя на него, словно ища подтверждения своим словам.       Лютов кивнул, немного поморщившись.       — На самом деле, я сам до конца не понимаю, как работает её магия, — нахмурившись произнёс парень. — Но знаю лишь то, что это делает Регину очень, — он внимательно посмотрел Рудик прямо в глаза, — очень опасной.       Между ними повисло напряженное молчание, но Лютов мог поклясться, что думали они об одном и том же. С той лишь разницей, что у Рудик только сейчас к пазлу добавился недостающий кусочек, а у него самого эти подозрения появились ещё несколько недель назад, и с тех пор лишь медленно, но уверенно крепли.       Рудик нахмурившись угрюмо рассматривала носки своих облепленных снегом ботинок и казалось, полностью погрузилась в свои мысли, а потом вдруг, не поднимая взгляда, спросила:       — Её поэтому никогда не было рядом?       А вот этого сейчас не хотелось бы.       Внезапно стало так неуютно, холодно, под ложечкой засосало и захотелось встать и убраться отсюда восвояси, подальше от Рудик и её голоса с едва различимыми нотками вины. И он даже знал откуда они там появились. Слова о его родителях, брошенные в его лицо в начале первого курса всё ещё слишком чётко хранились в памяти, и похоже, не только в его.       Лютов лишь с горькой ухмылкой пожал плечами.       — Да хрен её знает, на самом деле, — лицо исказила гримаса презрения. — Я, как ты уже могла заметить, не особо желанный ребёнок от не особо любимого мужчины.       Заметив, как неловко Рудик потупила взгляд, Лютов усмехнулся.       — Ты же тогда тоже заметила то, что она сказала Гурию?       Рудик лишь нехотя кивнула, поднимая на него глаза и немного неловко поджимая губы.       — Они были влюблены, — больше утвердительно, чем вопросительно произнесла она, в ответ на что Лютов кивнул.       — Регина слишком властна, тщеславна и, что уж отрицать, сильна. Мне кажется, ей никогда не нужен был брак и ребёнок — лишь слава и лавры. А с её-то возможностями, зачем отягощать себе жизнь отпрыском, который даже капли её сил не перенял?       То, с какой ненавистью Лютов это выплюнул, даже его самого немного удивило. Что уж говорить о Рудик, которую его рассказ, похоже, откровенно подавил.       — Не говори так, — сдавленно прошептала она, и ему даже на секунду показалось, что он не то услышал. — Твои родители живы и пытаются о тебе заботится.       — Поверь мне, Рудик, — немного отстранено проговорил Лютов, заглядывая в её непроницаемое лицо, — иногда лучше совсем не знать своих родителей, чем иметь таких, как мои.       И увидев выражение лица девушки в следующий момент, ему резко захотелось себя ударить.       Рудик медленно прикрыла глаза и от него не укрылось, как её ладони сжались в кулаки, а сама она, казалось, тут же отгородилась от него десятком невидимых стен, оказавшись на много миль вдали.       Чёрт, идиот, за языком надо следить.       Стыдно не было, но стало жутко неприятно от того, что все его откровения пошли насмарку — надо же было ему подобное ляпнуть при сироте, единственные кровные родственники которой усердно пытались от неё избавиться в течение нескольких лет. Лютов и сам не знал, зачем рассказал ей всё как есть, выложил на блюдечке с каемочкой всю подноготную своей несчастливой семейной драмы и вывернул наизнанку годами глодающую горечь вместе с правдой. Но, почему-то, ему казалось, что в ответ на собственную откровенность он получит хоть какую-то отдачу взамен, толику тепла, понимания, хрупкого равновесия в их шатких взаимоотношениях. И теперь, когда он из-за собственной злопамятности произнёс эти слова, самолично пресекая на корню любые шансы на установление хоть какой-то мнимой связи между ними, Рудик в очередной раз напрочь разрушила все его предположения и стерла все рамки.       — Иногда я думаю, что отдала бы всё, что угодно за любой, даже самый призрачный шанс узнать своих настоящих родителей, — всматриваясь в его лицо, произнесла девушка. — А потом понимаю, что Акулину и Гурия ни на что не променяла бы.       Они молчали ещё несколько секунд, прежде чем её голос вновь разрезал морозную тишину того вечера.       — Плевать, кто твои кровные родители, если ты знаешь, кто твоя настоящая семья.       В её глазах поблескивал рассеянный свет уличных фонарей, огненные кудри разметались по плечам с затерянными кое-где крупными снежинками, а нос немного покраснел от холодного воздуха. И Лютову казалось, что его грудь сдавливает тисками, дышать было невыносимо, точно так же, как и смотреть на её лицо и видеть там то, чего он всегда так хотел и в то же время так сильно боялся.       Понимание.       Ни капли жалости, мнимого сочувствия и безразличного участия к судьбе бедного брошенного мальчика.       Принятие его хаоса.       Поддержку.       И сопротивляться не было больше сил.       Каким-то слишком резким, смазанным движением Лютов поднялся с лавки, и ухватив её за прохладные пальцы, потянул Рудик за собой, отчего она буквально впечаталась носом в его грудь.       Секунды ему хватило на то, чтобы переместить одну ладонь ей на талию, а другой притянуть её за руку ещё ближе к себе. Ещё нескольких на то, чтобы заглянуть в широко раскрытые серые глаза, искрящиеся удивлением и… теплом?       А в следующее мгновение его губы уверенно накрыли её, заставляя весь мир вокруг в очередной раз замереть.       Сколько раз он видел это во сне? Сколько раз целовал её в своих грезах, сжимая эти тонкие запястья, скользя пальцами по хрупкой талии, теряясь в цитрусовом запахе её волос?       Так вот, ни в какое сравнение с реальностью это не шло.       В реальности её губы были теплыми и сладковатыми, с привкусом её любимого Крокодамуса. Мягкими, податливыми, и едва уловимо дрожащими.       В реальности её локоны свободно скользнули между его пальцев, когда он притянул её ближе и оказались такими же мягкими, как он представлял.       В реальности по её телу прошла ощутимая дрожь, и она судорожно выдохнула в его губы. Чтобы затем положить свою маленькую ладошку на его щеку и робко ответить на поцелуй, согревая его теплом своего тела и дыхания. Чтобы у Лютова от этого крышу напрочь снесло.       В реальности он склонился ниже, к ней навстречу и обвил руками тонкую талию, крепче прижимая к своему телу и отчаянно желая никогда не отпускать.       В реальности всё оказалось слишком хорошо, чтобы быть правдой.       И тёплый поцелуй с привкусом сладкого молочного коктейля нещадно топил лёд и стирал в пыль стены между ними, пока они оба цеплялись друг за друга как за последнее препятствие перед неизбежным падением в пропасть.       И падать очень сильно хотелось.       Щемяще медленно он прервался, давая девушке сделать глоток зимнего воздуха, но из крепких объятий не выпустил. Они оба пытались восстановить дыхание, опаляя губы друг друга почти синхронными вздохами, не в силах отстраниться один от другого, по-прежнему находясь слишком близко.       В глазах Рудик плескался целый океан недоумения, когда она пересеклась с его — Лютов был уверен в этом на сто процентов — горящим взглядом. Все тело пылало — особенно щека, с которой девушка медленно убрала свою ладонь, чтобы дотронуться дрожащими пальцами к собственным губам, немного испуганно и с недоверием глядя на Лютова снизу вверх.       — Я… — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его лица, пробиваясь сквозь обломки стен туда, где так часто и рвано билось его ошалевшее сердце, и Лютова почти выламывало от того, как она смотрела. А потом еще сильнее, когда она опустила глаза. — Я замерзла. Проводишь?       Какая же ты лгунья.       Потому что он пылал.       И точно знал, что не он один.       Ведь её теплая ладонь только что грела его кожу, горячее дыхание обжигало губы, а все внутренности плавились от жара её тела. И закрывать на это глаза он был не намерен.       Лютов взял девушку за руку — так просто, бесцеремонно, без лишних вопросов и почти не разозлившись от того, как Рудик едва ощутимо дёрнулась от этого прикосновения. Видимо, бегать по разваливающемуся особняку его семьи с ним за ручку ей комфортней. Ну ничего. Потерпит.       Сейчас его вообще в последнюю очередь волновало, увидит ли их кто-то. Однозначно, гораздо меньше, чем её, но альтруистом Лютов ведь никогда не был. Сжимая предательски теплые пальчики в своей руке, он медленным шагом направлялся к Львиному Зеву, прислушиваясь к хрусту снега под её ботинками где-то неприлично близко справа.       Залитый тусклым светом фонарей Троллинбург в очередной раз укутывал их уютом и спокойствием, пока они молча шагали к её Дому. И им обоим казалось, что в спокойной тишине между ними щемяще зависло безмолвное обещание.

***

      Той ночью кошмары вернулись.       Огромный чёрный волк уже знал, чью фигуру в очередной раз переламывают пополам его острые клыки, но остановится не мог. Всё так же мчался по заснеженному лесу, мерцающему в отблесках лунного света, подчиняясь неизведанному зову инстинктов. Всё та же поляна, та же женщина в черном одеянии, сдавленный крик, кровь на белоснежном снежном полотне.       В этот раз что-то было иначе.       В этот раз убив свою мать, он не проснулся.       Потому что из-под отброшенного капюшона мантии выбивались огненные кудри, рассыпаясь по запачканному алой кровью снегу. Потому что на бледном лице с широко распахнутыми и теперь уже, пустыми серыми глазами, почему-то застыла радость.       В этот раз волк протяжно выл, склонившись над окровавленным телом, самолично растерзанным им самим минутами ранее. В этот раз он не прекращал тыкать своей чёрной мордой в бок распростертой на земле девушки, тихо и отчаянно скуля. В этот раз он обессиленно рычал, мечась со стороны в сторону, пока невыносимый запах крови так сильно раздражал его чуткое обоняние.       В этот раз просыпаться было страшнее, чем когда-либо ещё.