Волчонок

      Находиться в Думгроте стало почти невозможно в ту самую секунду, когда в понедельник на уроке Антропософии за партой на среднем ряду стул рядом с Лапшиным оказался пустым. Худшие предположения тут же заполонили голову Лютова, словно комок ядовитых змей, не прекращающих жестокими укусами отравлять все его внутренности. Мысли о том, где может быть в эту секунду Рудик, кто с ней, что с ней, и как она — резали без ножа. Он нервничал. Безбожно нервничал, боясь даже себе признаться. Натягивал маску безразличия и холода на своё строгое лицо, в то время как чёрные глаза-бездны нещадно прожигали спокойного и беззаботного Лапшина, покачивающегося на задних ножках своего стула. Словно почувствовав взгляд Лютова, тот повернулся к нему с заинтересованно-презрительным выражением лица и вопросительно вскинул бровь. Ещё несколько секунд две пары глаз — чёрные и синие — буравили друг друга, после чего Лютов брезгливо скривился и отвернулся. В то время как шторм внутри не прекращал бушевать.       Чары Ослепления дались ему безупречно, как, впрочем, и все другое. Безупречными были его магия, манеры, внешность, воспитание и происхождение. Безупречный Нил Лютов. Нил Лютов, который едва сдерживался, чтобы не выбежать из класса следом за вальяжно шагающим Лапшиным, чтобы не схватить его за воротник такой ненавистной красно-синей формы и хорошенько встряхнуть, лишь бы он сказал что с ней все в порядке.       Что она не пришла не из-за меня.       И так паскудно становилось от осознания того, что он мог позволить себе вчера слишком много. Как, впрочем, всегда и было рядом с ней. Слишком много чёрной магии, слишком много яда и злости, слишком много грёбанных эмоций. Одним твердым взглядом своих серых океанов она сносила напрочь плотину, годами надежно укрепляемую и он захлебывался. Тонул, задыхался, и ненавидел её за это почти так же сильно, как боготворил. И единственным глотком кислорода в этом безумии были её губы и горячие пальцы в его собственной холодной ладони.       После третьего урока нервы стали медленно сдавать — Лютов постукивал кончиками пальцев по парте на тайнописи, чем откровенно раздражал добрую половину класса, кидающую на него недовольные и порядком недоуменные взгляды. Дела до того не было: Лютов гипнотизировал взглядом Думгротский холм с высоты окна третьего этажа, и по истечении целых сорока минут занятия, заметив фигурку, стремительно шагающую по тропинке наверх, он резко встрепенулся.       Попалась.       Рыжие кудри рассыпались водопадом по хрупким плечам, капюшон как обычно был отброшен на спину, а шапки у неё, конечно же, и в помине не было. Кутаясь поплотнее в шарф Рудик смотрела строго под ноги, дабы не поскользнуться на тщательно протоптанном десятками ботинок снегу, и Лютов почувствовал, что впервые за сегодняшний чертовски длинный день расслабляется. Ненадолго, впрочем. Кабинет он покидал стремительно и молча. С виновницей своих порядком подпорченных нервов столкнуться удалось на лестничной клетке между первым и вторым этажом, и едва его цепкий взгляд успел поверхностно осмотреть её лицо на предмет повреждений, крепкая ладонь сомкнулась чуть выше худого локтя и не оглядываясь, Лютов потащил девушку за собой.       — Какого чёрта? — шипя сквозь зубы, Рудик упиралась в пол подошвами ботинок, силясь выбраться из железной хватки.       Безуспешно, впрочем, ведь Лютов никогда прежде не демонстрировал ей своего физического преимущества, и сейчас оно слишком явственно проявлялось в этой неравной борьбе. Казалось, златодел не прикладывал никаких усилий для того, чтобы тащить пыхтящую, чертыхающуюся и клянущую Лютова на чём свет стоит Рудик за собой по пустому коридору второго этажа, попутно прислушиваясь к закрытым дверям аудиторий.       — Я уже говорил, что у тебя очень грязный рот, Рудик?       В ответ послышалось лишь выразительное фырканье, отчего ему с трудом удалось подавить усмешку. Хотела бы, давно треснула магией, и он бы даже позволил ей это сделать.       Втолкнув Рудик в пустующую аудиторию, где на втором курсе у них проходили занятия по метаморфозам, Лютов небрежно запер заклятием дверь и наконец повернулся к пышущей откровенной яростью девушке.       — Ты, видать, совсем страх потерял, Лютов? — Рудик демонстративно потирала руку, и Лютову нехотя пришлось признать, что сжимал он её, пожалуй, слишком сильно.       — Не сахарная, — отмахнулся тот, приближаясь чуть поближе — незаметно, всего на шаг, но как же, черт возьми, его к ней тянуло. — Поговорить нужно.       Дыхание Рудик немного восстановилось, и все еще наблюдая за Лютовым прищуренным цепким взглядом, она стянула с шеи теплый шарф и расстегнула мантию, обнажая полоску кожи на шее над воротником рубашки, спрятанной под форменным свитером. Лютов поспешил отвести взгляд от впадинки между ключицами и посмотрел ей прямо в глаза, отчетливо разглядев лишь настороженность; никакой злобы или угрозы там не было, что успокаивало. Настолько, насколько в принципе можно было оставаться спокойным рядом с этой девушкой.       Рудик вопросительно изогнула бровь, недовольно сжав рот, неосторожно тем самым привлекая к нему внимание собеседника.       И где твое хваленое самообладание, придурок?       — Нам нужно поговорить, — медленно произнес он, не отрывая взгляда от покусанных, испещрённых мелкими трещинками, немного приоткрытых губ, — о том, когда ты, чёрт возьми, станешь носить грёбанную шапку?       Врезать самому себе хотелось безбожно. За весь спектр эмоций, которые так беспощадно затапливали его до самого верха, грозясь выплеснуться наружу в самый неподходящий момент, и видит бог, он не знал, хочет ли чтобы этот момент пришел, когда он в такой опасной близости к Рудик.       Серые глаза насмешливо смотрели на него, да так, что мгновенно захотелось стереть это несоответствующее ситуации веселье с ее лица. В равной степени и каким-нибудь пакостным заклинанием, и собственным ртом.       — Перестань делать вид, что тебе есть до этого дело, — хмыкнула Рудик, закатывая глаза. — А то я ненароком ещё решу, что тебе не всё равно.       Скрыть желваки и напрягшуюся челюсть вкупе со сжавшимися кулаками не удалось. Очень неубедительное у него получалось равнодушие, если так судить. Весьма провокационное. Почти такое же, как и эта её фразочка.       — А ты, видимо, опять решила, что лучше всех всё знаешь, — язвительно протянул Лютов, делая еще пол шага навстречу.       Рудик попятилась. Зря, конечно — позади парта, далеко не убежит. Иллюзией безопасности он её баловать не станет.       Немного высокомерно вздернув нос и хмыкнув, Рудик предупредительно сжала правую руку в кулак, и на среднем пальце вспыхнул малиновым светом карбункул. Лютов снова подавил смешок, приближаясь ещё ближе: его мягкая, бесшумная походка буквально излучала хищность, опасность — наверное, именно так на свою жертву наступает волк.       Рудик уперлась задницей в стоящую позади неё парту.       На лице Лютова расцвела самодовольная ухмылка.       — Что бы ты ни задумал, Лютов, лучше отойди, — Рудик нахмурилась, предупредительно подняв чуть повыше правую руку. — Этот цирк ни к чему.       — Цирк, Рудик, это то, как ты всякую чушь городишь своим, как я уже не единожды заметил, очень грязным ртом, — от него не скрылся её прерывистый вздох, когда парень в два мягких, но быстрых шага преодолел оставшееся расстояние между ними и теперь нависал над загнанной в ловушку перед какой-то несчастной партой Рудик.       — Какого вообще черта ты себе позволяешь со мной разговаривать в таком тоне? — возмутилась девушка, мгновенно вспыхнув и отклонившись назад от нависшего над ней скалой Лютова, силясь сохранить те жалкие остатки личного пространства, мнимо защищающие её от этого волка, не иначе. — Ты думаешь, вчерашний поцелуй что-то меняет?       Ай. Чертова стерва.       Неприятно, тут и спорить нечего. Почти больно. Только вот заслуженно, и это неоспоримый факт. Лютов немного насмешливо прищурился, склонив голову в сторону и ухмыльнулся краешком губ. Карбункул на пальце Рудик горел уже не так ярко. Явно уступал её пылающим щекам, а те в свою очередь меркли перед сверкающими диким огнем глазами. И будь он проклят, если помимо злости, там не было чего-то ещё.       — Я думаю, что меняет, — медленно протянул Лютов, наклоняясь, почти что прижимаясь к ней всем телом и упираясь ладонями на парту по обе стороны от её бедер. — А знаешь, почему?       Хитрый прищур его глаз не давал ни единого шанса на капитуляцию, затягивал, заставляя весь мир вокруг застыть в вязком киселе, обволакивал нереальностью происходящего, оставляя лишь их двоих на растерзание друг другу.       Рудик высокомерно хмыкнула и вскинула бровь, хоть и по её лицу было видно, что ответ на вопрос она всё-таки знает. Лютов все же решил его озвучить. Во избежание дальнейших недоразумений, так сказать.       — Потому, Рудик, что вчера ты была совсем не против моего поцелуя, — и тут же пресекая на корню её попытку открыть рот, чтобы вставить что-то наверняка глупое, продолжил. — И в ответ ты меня целовала более чем охотно, — ухмылка с лица испарилась, уступая место двум прищуренным черным безднам, прожигающим серые глаза Рудик с таким несвойственным ему, Лютову, жаром. — Так что можешь врать себе сколько угодно, но единственный, кто от этого пострадает — ты сама. Потому что правду я и без тебя знаю.       Горячее, прерывистое дыхание Рудик стыло на его губах, и он слишком отчетливо ощущал цитрусовый запах её кожи и волос, сводящий его с ума. Последние ошмётки внутренних сил и самообладания уходили на то, чтобы не сократить это и без того ничтожное расстояние между ними и накрыть её губы своими, подчиняя, присваивая, доказывая ей то, для чего правильных слов найти не представлялось возможным.       — И в чём же правда? — кончиком своего носа она почти касалась его, и Лютову до одури хотелось ловить её шепот своим ртом в совсем другой обстановке.       Господи, ты грёбанный урод.       — Правда в том, что мне не всё равно, — шепот в ответ, серьёзный взгляд в глаза, ладони цепляются изо всех сил в деревянную поверхность парты, — ровно так же, как и тебе, Рудик.       Секунда, две, три — и с судорожным вздохом она потянулась вперед на каких-то жалких пару сантиметров, но и этого ему хватило, чтобы крышу сорвало напрочь и надолго. Внезапно цепляться ни за что уже не требовалось — одним движением Лютов грубо усадил Рудик на парту сверху, стремительно, неуловимо освобождая её тело из-под теплой зимней мантии. Её дрожь под его пальцами, сжимающими тонкую талию, сводила с ума сильнее, чем что-либо до этого. Границы стёрлись, выстраиваясь заново, меняя картину мира — его внутреннего, личного, закрытого для всех и доступного лишь ей одной. Вместе с его обжигающим дыханием на покусанных девичьих губах, касаниями прохладных пальцев на хрупкой шее и ключицах. Их взгляды пересеклись, и пылали они в этом огне оба в равной мере. Его лед окончательно и бесповоротно растаял, подчиняясь одной лишь силе её горящих глаз. А Рудик смотрела прямо, серьёзно, выжидающе. И Лютову не требовалось спрашивать, чего она хочет — его губы нашли её быстро, точно, словно это было самым привычным и естественным движением на свете и смяли в ошеломительно глубоком, губящем поцелуе.       Ещё никогда он так никого не целовал.       Ни одной девушке на свете он не отдавал всего себя вместе с настойчивыми, уверенными касаниями собственных губ; распадаясь на части, а потом собирая себя по кускам заново, ещё раз и ещё — и все это лишь благодаря обжигающим прикосновениям её теплых пальчиков к своему затылку, шее, плечам. Он сжимал её хрупкое тело в своих руках, чувствуя, что, если ослабит хватку хоть на мгновение — всё это исчезнет, испарится как жестокий мираж. Её запах ошеломлял, а вкус такого ненавистного порой, но не менее от того желанного рта не оставлял пути для отступления.       Так её ещё никогда никто не целовал.       Ни в чем он не был так уверен, как в том, что ни в чьих других объятиях она не горела так, как сейчас в его. Никого другого не ласкала своим паршивым, порой, языком так, как сейчас его. Ничьи другие губы не прикусывала так беспощадно, жарко, как его в эту самую секунду. Ни к чьему другому телу не льнула так сильно и отзывчиво, как к его, Лютова, телу, подходя ему абсолютно точно, чувствуя его на каком-то высшем, за гранью понимания, уровне.       Её пламя сжигало безбожно. Не забирая пленных, не щадя, не поддаваясь на уговоры. Оставляя лишь пепел и выжигая все, во что он верил и чего хотел до той самой секунды, пока не поймал своим ртом её сдавленный, тихий, слишком горячий стон, прочно лишивший его рассудка. Дыхание смешалось, языки сплелись, тела плотно соприкасались, а воздух, казалось, трещал, грозясь взорвать несчастную аудиторию к чертям собачьим. Разум затуманился, погрузился в сладкую негу и видит бог, черта с два Лютов остановил бы это безумие, если бы не почувствовал, что сам задыхается. Что мнимых рамок и ограничений для него уже давно нет, и всё, что удерживает его от того, чтобы переместить руки с талии Рудик прямиком ей на бедра, а потом дальше, под юбку — чёткое осознание факта, что всё-таки карбункул на её пальце не просто украшение.       Её щеки неконтролируемо горели, и Лютов не смог отказать себе в удовольствии почувствовать этот жар собственной кожей. Отстранившись едва ли достаточно для того, чтобы позволить Рудик перевести дыхание, он прикоснулся пальцами к её горящей скуле. Заставив девушку прерывисто вздохнуть и прикрыть глаза в ту самую секунду, когда Лютов мягко провел подушечкой большого пальца по её припухшим, искусанным им самим губам.       Наконец-то.       И от осознания собственной власти над этой упертой, непокорной, гордой волшебницей хотелось ликовать. Вместо этого Лютов продолжал смотреть в её бездонные глаза, лаская лицо и волосы неспешными, нежными прикосновениями пальцев. Ловил постепенно усмиряющееся дыхание. Наслаждался теплом.       — Почему? — её шепот прервал такую уютную, правильную тишину, нарушаемую лишь прерывистыми вздохами. — Зачем тебе это всё?       Рудик в непонятном, даже несколько отчаянном порыве вдруг потянулась к нему, хватаясь крепче за ворот его пиджака и притягивая к себе, пряча лицо на его груди, изо всех сил цепляясь за его тело как за последнюю опору перед неизбежным падением. И, прежде чем озадаченный Лютов смог вымолвить хоть слово, продолжила:       — Помнишь, ты сказал, что вокруг меня парни умирают? — её голос звучал немного приглушенно, и видеть лица девушки Лютов не мог. Почувствовать себя менее паршиво это ему не помогло. — Это ведь так и есть. Тогда зачем?       Она подняла на него взгляд, не боясь смотреть на своего некогда сильнейшего врага снизу вверх, не боясь демонстрировать уязвимость и у Лютова это конкретно вышибало почву из-под ног. Это чувствовалось неправильно. Подобное серьёзно выбивалось из привычной картины его мира. Как, впрочем, и все остальное связанное с ней в последнее время.       — Что ты…       — Зачем тебе со мной сближаться? — воскликнула Рудик, отстраняясь, от чего Лютов даже несколько опешил, не пытаясь остановить. Девушка оттолкнула его и спрыгнула с парты, стремительно приближаясь к окну и устало оперлась на подоконник ладонями, опустив голову. — Зачем тебе после всего, что между нами было за последние шесть лет, добровольно подставляться под риск, проявляя ко мне внимание?       — Дело только в риске? — сквозь зубы переспросил Лютов, чувствуя, что начинает в свою очередь закипать. Что было в априори странно, потому что обычно приступы гнева для него характеризовались скорее полным обледенением и отстраненностью, чем демонстративным проявлением ярости. — Или может в том, что ты мне не доверяешь?       Лютов не стал подходить к ней, чувствуя, что не сдержится, если опять почувствует близость и тепло Рудик. Он остановился чуть поодаль, за её спиной, сложив руки на груди и небрежно облокотившись бедром на парту, ожидая ответа, которого так и не последовало.       — Ты боишься своих чувств, Рудик? — насмешливо протянул Лютов, вложив в свой голос как можно больше издёвки, и не прогадал, ведь девушка тут же повернулась к нему всем телом, недовольно сверкая глазами. — Куда же делись вся твоя смелость и отвага?       В ответ она лишь закусила распухшую губу, отводя глаза в сторону и идентичным движением складывая руки на груди.       Лютов ни секунды не сомневался в правильности своих предположений: Рудик просто боится. Боится признаться в том, что человек, по вине которого она потеряла свою первую любовь смог разжечь в ней такие эмоции, которых со Смелым и в помине не было — а в этом он был на сто процентов уверен. Она уже не та маленькая девочка с чистой, незапятнанной детской любовью к взрослому парню, которому удавалось украдкой срывать с её губ невинные поцелуи, нет. Жизнь хорошенько потрепала её душу, вытравила оттуда наивность и веру в безоблачное будущее, добродушно пошвыряла на подводные камни, остро изранившие её сердце. Рудик уже не та, какой была два года назад. И чувства к нему, Лютову, даже в сравнение с прежними идти не могут. И страх перед ними вполне логичен и обоснован.       — На моих глазах от руки Многолика погибли два очень близких мне человека, — наконец проговорила Рудик немного охрипшим голосом, обращая на него свой взгляд. — Я не разделяю твое стремление стать третьим.       С этими словами Рудик быстрым шагом подошла к парте, на которой все еще валялась её мантия, подхватила ту и не осмелившись даже взглянуть на Лютова на прощание, вылетела из кабинета, оставив его в одиночестве и недоумении.       Лютов поджал губы, отстраненно пялясь на заснеженный Думгротский парк через окно. Вот уж никогда не подумал бы, что окажется в подобной ситуации. Но вместо ожидаемого раздражения и злости, он не почувствовал ничего, кроме спокойной уверенности в том, что рано или поздно, добьётся того, чего хочет. Он сможет её убедить, и что еще более важно — он сможет её защитить. А что будет дальше уже совсем не имеет значения, главное, чтобы маленькая теплая ладонь была рядом.

***

На следующий день Амальгама задержала его после урока алхимии, заставив спуститься к ней в лаборантскую, в ответ на что Лютов нахально приземлился задницей на столешницу.       — Чем обязан? — он недовольно фыркнул, исподлобья глядя на тётку, которая в свою очередь с самым непроницаемым лицом сканировала его цепким взглядом.       — Не нужно со мной так разговаривать, Нил, — произнесла Амальгама, смягчаясь и расслабившись, опустила глаза. — Зла тебе никто не желает, пойми же ты, наконец.       Профессор Мендель выглядела подавленной. От Нила ей свои эмоции скрывать не требовалось, а с тех пор, как в её доме поселилась сестра, ничего другого, кроме как носить маску радушия, Амальгаме не оставалось. Ситуация её саму не прельщала: обиженный, задетый племянник с одной стороны; Регина, ставшая камнем преткновения её жизни — с другой.       С сестрой Амальгаму связывали удивительно тёплые отношения, учитывая все детали Регининого происхождения на свет, в которые она сама посвящена была мало. Лидия Лютова умерла рано, а с матерью Регины их отец никогда в официальном браке не состоял. После рождения девочки он едва ли не силой забрал ту к себе, и о той его интрижке, подарившей Таврике одну из самых сильных и опасных волшебниц поколения в доме больше не вспоминали. Темные тогда были времена, и фамилия Лютов не столько наделяла властью, сколько становилась огромной мишенью над всем их именитым родом.       Амальгама тут же прониклась к маленькой сестричке тёплыми чувствами и росли они всегда душа в душу. Друг для друга были самыми близкими подругами, поддержкой и семьёй, особенно после кончины отца. Даже опрометчивое решение Регины уехать за границу, подальше от воцарившегося в Троллинбурге хаоса не смогло посеять раздора между сестрами.       Регина Лютова всегда была тщеславнее Амальгамы, потерявшей голову от молодого и именитого волшебника Ликурга Менделя, за которого поспешно вышла замуж и с которым прожила душа в душу всего несколько отмерянных судьбой лет. Обе её дочери гордо носили фамилию погибшего мужа, память о котором Амальгама чтила трепетно и бережно. Её сестра же осталась Лютовой несмотря ни на что; отдав дань уважения отцу и наделив сына фамилией своего именитого деда. Род был сохранен в крови единственного наследника — Нила Лютова.       Сейчас же такими незначительными казались все эти мелочи в виде фамилий и принадлежностей к разным родам — чёртов голый фарс. Большей матерью для него стала родная тётка, общей крови с которой у него и было то всего на жалкую четверть, но тем не менее Амальгаму он искренне любил и уважал куда больше её непутёвой сестры, так опрометчиво променявшей отношения с сыном на громкую карьеру и такую же родословную.       — Я знаю, что зла мне не желаешь конкретно ты, — вздохнул Лютов.       Противно было от самого себя, ведь Амальгама точно не заслуживала подобного к себе отношения. Нил вздохнул и подошел к окну, сложив руки на груди и задумчиво вглядываясь в толпу младшекурсников, спешащих по Домам факультетов. Ему оставался ещё один урок сегодня, ещё час в одном закрытом помещении с Рудик. Если она, конечно, опять куда-то не смылась.       Лютов поморщился как от зубной боли, что не укрылось от взгляда тётки. Племянника она знала как своих пять пальцев.       — Что не так, Нил? Что тебя волнует?       Он вздохнул и повернулся к Амальгаме. Какой бы понимающей Мендель не была, но не о всех вещах он мог с ней поговорить и рассчитывать на объективное восприятие. В том числе и тем, что на самом деле глодало его поделиться с теткой Лютов не мог. Вместо этого парень лишь покачал головой и повернулся к профессору с жёстко поджатыми губами.       — Это все или еще что-то?        — Твоя мать очень переживает, Нил. Да, с Региной сложно порой, но ты даже не попытался дать ей шанс, — Амальгама устало вздохнула, в глубине души, скорее всего понимая, что ни черта Регина этого шанса не заслуживает. — А отец? Илья очень тебя любит, хоть порой так и не кажется.       Лютов едва слышно хмыкнул. Еще пару лет назад подобный выпад заставил бы его почувствовать стыд и горечь, а после непреодолимое желание пообщаться с родителями, потянуться к ним, получить те жалкие крупицы внимания, за которыми все детство ползал, подбирая, словно бездомный крошки хлеба с земли. К девятнадцати годам само понятие совести в нем заледенело не хуже Регининой натуры, а стыд как таковой ему успешно удалось выжечь из души напрочь, заменяя холодом и высокомерием, ставшими его визитной карточкой и ключом ко всем дверям. Как ни странно, почти всегда срабатывало.       Всегда, да только когда речь заходила об одной рыжеволосой колдунье, ни черта вообще смысла не имело. Оттаивало и рушилось всё бесконтрольно, капитально, сил чинить и подлатывать прорехи в защите не оставалось.       Лютов ещё сильнее нахмурился, ведь мысли опять перескакивали в одно и то же русло — и так уже почти целые сутки: концентрации ноль, колбы на алхимии вообще позорно выскальзывали сквозь пальцы, а ночного сна получилось хлебнуть каких-то жалких часа три.       — Если ты хотела поговорить со мной о Регине, то не стоит даже пытаться. С Ильёй я разберусь сам. Мне пора на урок.       Попрощавшись со своим деканом одним порывистым кивком головы, Лютов стремительно покинул лаборантскую и отправился на левитацию, уже не видя, как тяжело Амальгама качает головой ему вслед. День тянулся нескончаемо долго.       Как и стоило предположить, в кабинете рыжей стервы не оказалось, но Лютова это совершенно не волновало сейчас. Ему бы расслабиться, приземлиться в любимое кресло в своей холодной спальне и хорошенько подумать над тем, что делать дальше. Пускать всё на самотек он не собирался — не теперь, не после того, как с грохотом пали последние стены вокруг его чёрствого сердца, годами плотно укрепляемые и такие, как оказалось, бессмысленные перед вкусом её сногсшибательных поцелуев.       Лютов поймал на себе придирчивый прищур Лапшина — уже второй раз с начала недели, а следом за ним в класс буквально ввалилась растрёпанная Рудик, с взъерошенными волосами, покрасневшими щеками и носом — видно, что с мороза. По вторникам между первой и третьей парой у неё было окно, и учитывая то, что на инверсии она явиться не соизволила, то, судя по всему, только откуда-то примчалась.       Рудик поймала его пристальный взгляд совершенно привычно, вместо приветствия немного неловко заправила прядь волос за ухо, с шумом и грохотом умостилась за партой и обратила взгляд строго перед собой, на пустующую кафедру. Профессора Воробья еще видно не было, а она уже даже взгляда его, Лютова, избегает.       От бессильной злости руки сами по себе сжимались в кулаки и помочь этому парень никак не мог. Зубы крепко стиснулись, пока краем глаза он наблюдал за тем, как близко к ней склоняется Лапшин — так близко, что наверняка мог чувствовать запах её цитрусовых волос и жар тела. Карандаш в руке внезапно с громким звуком треснул напополам, привлекая к нему внимание сидящих за соседними партами учеников. Её взгляд тоже.       Лютов безразлично скользнул глазами по классу, заставляя всех любопытных тут же опустить лица — никому не хотелось стать объектом его интереса. Все и так знали, чем его повышенное внимание обычно оборачивается. Рудик вот — ярчайший пример. Мало кто забыл её пробитую башку ещё только пару месяцев назад, что уж говорить о прошедших шести годах?       Рудик задержала взгляд на его лице — опять, не в силах оторваться. Он почти почувствовал, как воздух между ними вспыхнул, его тянуло к ней словно магнитом, безбожно. Хотелось отбросить в сторону чёртов стул, сдвинуть левитацией, как когда-то, все парты, оттеснить всё и всех в сторону и целовать её, целовать, целовать до тех пор, пока не начнёт задыхаться сам. Холодно и безразлично отвести глаза Лютов себе не позволил — подобным образом поступить значит сдаться; ей же хотелось безмолвно прокричать, что он, в отличие от неё не трус, и от слов и поступков своих отказываться не намерен.       Похоже, именно это Рудик в его горящих при одном лишь взгляде на неё глазах прочитала, а потому поспешно отвернула голову и опять уставилась в пустоту перед собой.       Лютов хмыкнул и вернулся к ленивому созерцанию пейзажа за окном. Смешно становилось от того, какой поразительной трусихой эта до абсурда отважная девушка становилась тогда, когда речь шла о чувствах. Его, её, их чувствах. Лишь на сотую долю секунды стало интересно, а так же ли она от Смелого в своё время шарахалась? Сразу за этим пришло отвращение к самому себе.       Ещё только со Смелым себя не сравнивал.       Но где-то на задворках сознания появилось призрачное понимание того, почему Рудик всего этого так боится. Ведь если с ним, Лютовым, что-то случится, чья ненависть будет вытаскивать её из пропасти отчаяния?

***

      На уроке профессор Воробей позволил им практиковаться самостоятельно, оттачивая синхронную левитацию нескольких объектов. От Лютова не скрылись ни частые, задумчивые взгляды Рудик, ни то, как сильно она краснела всякий раз, когда оказывалась уличенной в рассматривании его, Лютова, губ. Он лишь снисходительно ухмылялся, без труда удерживая в воздухе все предметы на её парте и наслаждался тем, как мстительно она пихала его в бок краешком парты, нечестно используя телекинез.       Маленькая, глупая девочка.       Собственное превосходство грело душу, и самому ему было странно от реакции на сложившуюся ситуацию. Сколько раз он закрывался от Рудик, не желая оказаться отвергнутым, брошенным, высмеянным этой колкой и ядовитой до мозга костей девкой? Сколько раз наносил удары первым, на опережение, лишь бы не стать проигравшим в битве? Сколько желчи, злобы и ненависти было выплюнуто в ее сторону лишь бы не оказаться слабее? И сейчас, помня страсть, с которой она отвечала на его поцелуи, огонь, плещущийся в её глазах, когда он сжимал её в объятиях, Лютову глубоко было плевать на все те нелепые оправдания и аргументы. Он не дурак, да и альтруистом никогда не был — а ко всему прочему, со зрением никаких проблем. И он абсолютно точно видит её желание, которое едва ли по силе уступает его собственному, так ненадёжно спрятанное от него за завесой из рыжих кудрей, которыми Рудик привыкла отгораживаться от преследующих её темных омутов.       Не в этот раз.       В этот раз ему терять осталось нечего.       Рудик закусила губу безотчётно, нервно, неотрывно глядя ему в глаза. Лютов пропустил вдох, и один из её учебников, с легкостью удерживаемых им в воздухе силой мысли с грохотом приземлился на парту. От этого звука она едва ощутимо вздрогнула, и когда её взгляд вернулся обратно к нему, в уголках самых желанных губ застыла робкая, тщательно скрываемая улыбка.       И Лютов был готов поклясться, что видеть, как она улыбается из-за него не могло сравниться ни с чем другим в его жизни.