Волчонок

      Начало новой недели ознаменовалось двумя событиями, знатно подпортившими Лютову и без того не лучшее настроение. Во-первых, Рудик опять бессовестно прогуливала, как будто и не понимая, что он, чёрт возьми, все выходные только и жил желанием поскорее увидеть её пронзительные глаза на занятиях в понедельник. Тем не менее, парта рядом с Лапшиным опять пустовала и это уже становилось смешным, потому как поймав пристальный взгляд Лютова, меченосец нахмурился, прожигая того глазами в ответ.       После первого же занятия на выходе из класса его окликнул Лапшин:       — Лютов! — недружелюбно испепеляя его взглядом, Рома поравнялся с ним и стрельнул глазами в пустую сторону коридора. — Разговор есть.       Нил уже примерно догадывался, о чём пойдёт разговор, когда они отошли подальше от своих одноклассников и сложив руки на груди, Лапшин всем корпусом повернулся к нему.       — Речь пойдет о Миле, — буквально выплюнул тот, заставляя вальяжно облокотившегося об стену Лютова с непроницаемым лицом вскинуть бровь.       — При чем тут я? — Лютов дураком не был — прекрасно понимал, вряд ли Рудик оценит, если он напрямую подтвердит Лапшину случившееся между ними, даже если она уже обо всем растрезвонила дружку. Оборону он собирался держать до последнего. Как оказалось — не зря.       — Не знаю, что между вами происходит, — начал было он, зло косясь в сторону Лютова, — но я не слепой. Я знаю её лучше, чем кто-либо другой и вижу, как вы друг на друга смотрите.       Лютов усмехнулся. Какая прелесть. Неужели всё настолько очевидно?       — Послушай, Лапшин, — протянул Лютов, даже не пытаясь убрать издевательские нотки из голоса — наоборот, к нему прибавилась тихая угроза. — Не знаю, что ты там себе нафантазировал, но то, что между нами, как ты высказался, происходит, тебя вообще никаким боком не касается, ясно?       Лапшин яростно сверкнул в его сторону глазами и сжал в кулак руку с перстнем. Камень вспыхнул несильным голубым сиянием, Лютов в долгу не остался — его морион выбросил незначительную порцию магии, отвечая на выпад собеседника.       — Мила в праве сама решать, — наконец выдал её друг, — но клянусь, если ты хоть пальцем её тронешь…       — Уже тронул, — перебил его Лютов, чье терпение истекало. Он отлепился от стены и сделал шаг вперед, поравнявшись с дружком Рудик и теперь глядя ему точно в глаза. — И если ты думаешь, что можешь ставить мне условия, то ты сильно ошибаешься.       Лапшин только хмыкнул. Лютов не хотел обманывать себя — в данном случае у Лапшина было неопровержимое преимущество — он самый близкий друг желанной девушки Нила, и поставь перед ней выбор, Рудик не задумываясь расставит приоритеты не в его пользу. Где-то на задворках сознания даже скользнула мысль наладить отношения с Лапшиным, но Лютов не дал ей даже сформироваться — нет, нет и ещё раз нет. Значение имеет только она, остальное — подождёт.       — Если с ней что-то случится, я найду тебя и уничтожу, — просто произнес Лапшин, совершенно спокойно глядя в глаза сопернику. — Так что, если тебе это не нужно, лучше прекратить это все сейчас.       И Лютов понимал, о чем конкретно идёт речь — быть рядом с ней опасно. Иметь к ней хотя бы косвенное отношение — грозит закончить глыбой льда, либо горсткой пепла, и Лапшин это хорошо знал. И не отступал. И Лютов не собирался тем более.       — Я смогу её защитить, — наконец произнёс он, сам не ожидая озвучить эти слова в присутствии Лапшина. И тот, кажется, ему поверил.       Меченосец лишь хмуро смерил его взглядом, кивнул напоследок и прошёл мимо, не забыв негрубо, но ощутимо толкнуть плечом, вкладывая в это касание предупреждение. И Лютов не сомневался, что так оно и будет — да случись что-то с Рудик по его вине он сам бы просил Лапшина избавить себя от мучений.

***

      Рудик он нашёл предельно быстро — вспомнилось, как он караулил её возле офиса Нобиля ещё осенью, и Лютов не удержался от ухмылки. Столько всего изменилось с тех пор, теперь он не прячется в переулке подальше от любопытных серых глаз — напротив, стоит лениво облокотившись на кирпичную стену здания и поджидает пока колдунья покинет контору эльфа. Прошло минут сорок, и Лютов успел прилично продрогнуть, когда дверь открылась и на пороге появился предмет его интереса. Растрёпанная, взбудораженная, она не сразу заметила его, поплотнее кутаясь в мантию и задумчиво глядя куда-то перед собой.       — Ну вот и нашлась пропажа, — хмыкнул Лютов, отрываясь от стены и делая шаг ей навстречу.       Рудик вздрогнула, услышав знакомый голос и повернулась в его сторону, открывая своё бледное, немного взвинченное лицо. Секунды хватило Лютову, чтобы приблизиться к ней слишком близко, бесцеремонно вторгаясь в её личное пространство, занимая воздух вокруг неё собой, не оставляя свободного пути для отступления.       — Лютов… — прошептала девушка, резко вздыхая. — Что ты?..       — Прогуливаешь? — криво усмехнувшись, спросил Лютов, подцепляя её подбородок большим и указательным пальцами, поднимая чуть вверх, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Кончики пальцев покалывали в местах, где их кожа соприкасалась, хотелось большего, гораздо большего, но они по-прежнему находились в считанных шагах от людных улиц и ему отчаянно приходилось сдерживать себя.       — Я не… — начала была Рудик, как он, опустив глаза на её открытую шею под распахнутой мантией, застегнул ту до конца, поправляя воротник. Затем ухватил девушку за руку, плотно сплетая их пальцы и потащил за собой вверх по улице.       Рудик тут же запыхалась, едва поспевая за его семимильными шагами, но спрашивать куда он её тащит не стала. Лютов же отчетливо ощущал напряжение, мгновенно вспыхнувшее между их телами; невозможное по силе своей притяжение, сопротивляться которому, он был уверен, ей так же тяжело, как и ему.       Сократив путь до Чёрной Кухни через узкие переулочки, одному ему только известные, они быстро оказались у дома братства. И едва только за ними закрылась входная дверь, Лютов толкнул девушку к стене темного тамбура; не дав ей ни секунды опомниться, прижался всем телом к её и впился в губы Рудик жадным поцелуем.       Крышу тут же снесло обоим и основательно.       Разгоряченные от быстрой ходьбы и звенящего напряжения тела, рваные касания губ, беспорядочные прикосновения пальцев — их страсть сжигала весь воздух в атмосфере, заставляла задыхаться, прижиматься друг к другу ближе, крепче, разделяя последние глотки кислорода на двоих. Лютову было глубоко плевать на то, что дверь в холл может открыться в любую секунду и кто-то, так же беспардонно прогуливающий занятия, застукает его здесь в весьма компрометирующей позе со своим же врагом, — ничего сейчас значения не имело, кроме её языка, губ и сбитого дыхания. Его холодная уравновешенность и бесстрастное спокойствие таяли в пламени, запутавшемся в огненных локонах, стремительно разгорающемся и поглощающим всё, что он помнил, знал, и во что верил. Сейчас она была его религией, идеологией, его правдой.       Рудик судорожно вздохнула, ощутив, как Лютов прикусил её нижнюю губу, отстраняясь, и медленно скользнул губами по скуле вверх, к виску, прижавшись к нему напоследок в коротком поцелуе.       — Пойдём. Всё мне расскажешь.       Сопротивляться у неё сил, кажется, не было.       Уже когда они оказались в его холодной комнате, Лютов поспешно закрыл распахнутое наполовину окно и выпустил вспышку магии в камин, заставляя поленья вспыхнуть и затрещать разгораясь. Рудик неловко переминалась с ноги на ногу в двери, теребя край мантии в руке.       — Ты там так и будешь стоять? — выгнув бровь, спросил парень, стягивая мантию и небрежно сбрасывая её на спинку стула. — Давай сюда.       Как настоящий джентльмен, он терпеливо дождался, пока трясущимися пальцами Рудик расправится с застежками плаща, затем повесил его у двери. Аккуратно взял девушку за руку, притягивая к себе, замечая, как смущённо она прячет взгляд где-то у него на шее, закусывает чуть припухшие от его поцелуев ранее губы. Лютов обвил её талию руками и чуть отклонился назад, чтобы видеть бледное лицо с ярко выделяющимися на нём покрасневшими щеками.       — Драться не будешь? — ухмыльнулся он, заглядывая ей в глаза, разрешая в свою очередь рассмотреть смешинки в своих. — Спорить, отрицать очевидное?       Глубокий, почти что обреченный вздох стал очередным доказательством её капитуляции.       — А разве есть смысл? — немного горько произнесла Рудик, внимательно рассматривая его лицо. — Ты же всё равно не отступишь.       — Потому что ты не хочешь, чтобы я отступал, — просто ответил Лютов, чуть ближе наклонившись и проницательно взглянув в чуть прищуренные серые омуты. — Ты чувствуешь то же, что и я, ты противоречишь себе и думаешь, что предаёшь его память, — на этих словах Нил запнулся. Ему нелегко было говорить о Смелом, а Рудик — он даже не сомневался — вспоминать было ещё труднее, — но это не так. Бежать от себя бесполезно, но ты ведь и так это знаешь.       В её глазах было столько боли, горечи, усталости, что Лютова едва не передернуло. Неужели на неё так действуют его слова? Неужели он ошибается, а его интуиция впервые в жизни даёт непоправимую осечку? Неужели её тело врет?       — Ты столько всего не знаешь, — наконец-то прошептала Мила, выпутавшись из его объятий, и подошла к окну. Небо затянуло серыми тучами, приближался конец марта, но теплом и не пахло, а ведь хотя бы малейший проблеск солнца, тончайший лучик сделал бы её счастливее.       — Расскажи мне, — не попросил — потребовал Лютов, в душе понимая, что это далеко не самая верная тактика общения с этой девушкой, но иначе не мог. Ему позарез нужно было знать, что её, их ждёт; что такое она скрывает, что приносит ей столько боли?       Рудик отвернулась от окна и принялась расстегивать верхние пуговицы своей кофты, от чего Лютов тут же опешил, чувствуя, как по телу прошел разряд тока.       Да не так сразу же.       Но непотребные мысли так и не успели пленить всё ещё возбужденное поцелуями тело — из-под одежды Рудик извлекла нечто напоминающее круглую сургучную печать, прикрепленное к тонкой пеньковой верёвке. Внутри всё сжалось — не нужно было быть гением, чтобы догадаться, что это. На шее Рудик висела Чёрная Метка с изображением совы с пробитой грудью, вот только?..       — Зачем? — недоуменно спросил Лютов, переводя взгляд с её лица на ладонь и обратно. — Зачем ты её носишь?       — Это моя защита, — просто пожала девушка плечами, пряча метку обратно под кофту и возвращая пуговицы на место. — Самая первая метка, принадлежащая моей прабабке.       Лютов кивнул — вот значит, кто её предшественница. Имя Асидоры Ветерок в узких кругах было известно многим, говорят, она была очень талантливой ведьмой.       — Амулет? — догадался Лютов, внимательно глядя туда, где на груди Рудик под тканью одежды был скрыт кусок сургуча, наверняка служащий надежным оберегом.       — Больше как щит, — поморщилась девушка, непроизвольно касаясь того места пальцами. — Его сила напрямую зависит от силы волшебника, которому он принадлежит.       Очередной кивок — о подобном он не слышал, но принцип понимал, и догадки мельтешили в голове, не желая подчиняться привычному порядку.       — Эта метка не единожды спасала меня от Многолика: на первом курсе она отразила атаку Вулканус Тоталус, срикошетив в него и оставив без ног, — глаза Лютова едва заметно расширились от изумления, и Мила кивнула, словно подтверждая свои слова. — Он успел принять форму своего тотемного животного, поэтому сгорели только его ноги. Впоследствии он пользовался паучьими.       Лютов брезгливо поморщился, представив себе подобную картину — приятного мало.       — На втором курсе метка, подчиняясь моим указаниям, спасла Берти Векшу от этого же заклинания, — в ответ на вопросительный взгляд Лютова, она отвела глаза и чуть горько произнесла: — Метка может исполнять указания, но только в местах, где есть магия.       Она поняла, о чём молча спрашивали его глаза — почему Метка не спасла Смелого? Ответ подтвердил его догадки, но лишь раздразнил рану в её душе, и почему-то Лютов в очередной раз почувствовал себя настоящим ублюдком.       — На третьем курсе был некромант, — о да, это Лютов вряд ли когда-нибудь забудет. На лице Рудик появилось неожиданно виноватое выражение — она немного неловко стрельнула из-под ресниц в его сторону глазами, заломила пальцы. Её мимику он изучил досконально.       Ну же, что ты ещё не договариваешь?       — Я чего-то не знаю? — вкрадчиво поинтересовался Лютов, приземляясь в кресло, и жестом приглашая свою гостью тоже присесть. Рудик опустилась на широкий подоконник и сложила руки на коленях — видно было её дискомфорт.       — Ну-у, — она закусила губу, отводя взгляд в сторону, — его атаки были не случайными. Он за мной охотился, — Лютов поднял брови. Было бы удивительно, если бы речь не шла об этой ходячей проблеме. И тогда Рудик добавила: — Но метка рикошетила Чары Порабощения на тех, кто стоял рядом, а поскольку они предназначались не поражаемым, то не срабатывали так, как нужно.       Лютов расплылся в ухмылке.       Вот оно что. Какая прелесть.       — Получается, я из-за тебя полгода в больнице провалялся, так? — вскинув бровь с ехидным выражением лица поинтересовался парень и Рудик немного возмущённо выдохнула.       — Я не виновата, что ты решил до меня докопаться как раз тогда, когда меня собирались проклясть!       Резонно, подумал Лютов, продолжая ухмыляться. Он даже малейшего укола злости не почувствовал — так, легкое недоумение от того, как можно притягивать к себе столько неприятностей, не более. История, как-никак, давняя — больше трех лет прошло, а если они и правда хотят сделать шаг навстречу друг другу, подобное стоит оставлять позади.       — Что было дальше? — спокойно поинтересовался парень, чем немало удивил готовую к обороне Рудик, судя по приоткрытому рту. Такая забавная.       Девушка ещё пару раз подозрительно стрельнула в него глазами, но в общем расслабилась, откидываясь на подушки, разбросанные по подоконнику. Лютов же подвинулся чуть ближе, оказываясь прямо напротив, так, что их колени почти соприкасались. Было тепло, комфортно, и так чертовски правильно, что он едва ли сдерживался от того, чтобы не утащить её к себе на колени и заключить в объятия. Лишь понимание того, что разговор серьёзный, а Рудик для откровений нужно личное пространство, помогало ему сдерживать свои порывы.       — Дальше, — её голос дрогнул, — ты сам всё знаешь. Метка защищала мои мысли от его воздействия, но, — Рудик прочистила горло, глядя куда-то поверх головы Нила, — сделать то, что должна была, не смогла.       В комнате зависла тишина, разбавляемая лишь потрескиванием дров в камине, но Рудик быстро взяла себя в руки, и прежде, чем Лютов не ляпнул какой-нибудь глупости, вроде правды о том, почему не смог тогда помочь Смелому, продолжила:       — Тогда Многолик рассказал мне о свойствах Метки, как и о том, что она не станет ему служить, если он отберёт её силой. Поэтому он хотел, чтобы я отдала её добровольно, — Мила на секунду замолчала, а когда продолжила, её голос внезапно ожесточился до такой степени, что Лютова до самых костей пробрало повеявшим от девушки холодом. — А потом он убил Гарика в наказание за моё неповиновение.       Для Лютова тогда всё встало на свои места — внезапно вспомнились слова Гурия, пропитанные горечью о том, что угроза Многолика была пустым блефом, что вреда Рудик он причинить бы не смог. Теперь было ясно почему — Метка бы ему не позволила. А Лютов всё ещё мог бы попытаться помочь умирающему Смелому.       Ненависть разгоралась в нём сильнее, чем когда-либо до сих пор, и Лютову показалось, что его внутренности буквально пылают в огне. Когда-то он думал, что ненавидит Рудик — каким же издевательством, какой же иронией судьбы всё это стало. Он думал, что ненавидит Смелого за то публичное унижение, за Сакраментум, который он носил на себе как вечное напоминание о его, Гарика, любви к Рудик, и от этого становилось так тошно, что хотелось волком выть. Он думал, что ненавидит свою мать за то безразличие и одиночество, окутанный которыми он рос, озлобляясь на мир, да только вот шли ли все эти чувства в сравнение с тем, что он ощущал сейчас к человеку, который сломал столько судеб, включая и девушки, сидящей здесь перед ним? Очень вряд ли.       Лютов подорвался с кресла резко, чуть не отбрасывая то в сторону, и развернулся к Рудик спиной. Он не мог смотреть на неё, не мог видеть. Горечь, ненависть, злоба и отчаяние сплелись воедино, смешались в адский коктейль, и Лютова буквально корежило от того, что всякий раз, когда ему удавалось почувствовать хоть что-то, приближенное к счастью и умиротворению, чудовищный груз вины и собственных противоречивых чувств уничтожал всё хорошее в корне.       Он подошел к камину, вглядываясь в огонь, но и тут видел перед собой её — прыгающие языки пламени слишком сильно напоминали ему рыжие кудри, да и вся она ассоциировалась лишь с пожаром — ничто другое не могло заставить его лёд так стремительно таять.       Мила не задавала вопросов, и он был ей благодарен за это. Её мнимого понимания, или ещё хуже, жалости, он не выдержал бы. Здравый рассудок подсказывал, что Рудик была последним человеком на земле, кто стал бы его жалеть, тем не менее этого же он до дрожи боялся.       — На пятом курсе всё чертово дело против меня, весь суд сводился к тому, чтобы заставить меня снять Метку перед судом ордалий, — раздался вновь её спокойный, ровный голос, усмиряя его внутренний шторм, заставляя сделать глубокий вдох и прислушаться, продолжая наблюдать за огнём. — Крупно повезло, что помощник Мстислава вовремя сболтнул лишнего, и Метка в его руки так и не попала.       — Получается, и Гурий тоже из-за тебя полгода в больнице валялся, — невесело хмыкнул Лютов, неудачно попытавшись пошутить, и тут же мысленно отпинал себя. Ну не идиот ли?       — Получается так, — криво усмехнулась Рудик, поднимаясь со своего места и приближаясь к нему. Она стала позади него, глядя на широкую спину, обтянутую такой привычной чёрной рубашкой, и медленно, словно колеблясь, положила свою маленькую теплую ладонь на его плечо, заставляя Лютова вздрогнуть и повернуться к девушке лицом.       Он смотрел сверху вниз своими тёмными глазами, на дне которых плескалась горечь и с трудом подавляемый гнев, но отвести взгляда от взволнованного лица Рудик был не в силах. Она вселяла в него такое дикое, необузданное желание жить и дышать, что от осознания силы её влияния его порой в дрожь кидало.       — Теперь ты понимаешь, почему я сопротивляюсь? Это ведь не просто так, ты сам всё сказал — столько людей уже пострадало из-за меня, и в следующий раз ты можешь не обойтись больницей.       Лютов глубоко вздохнул, и коснувшись её руки своей, поднял ту к лицу, оставляя на раскрытой ладони поцелуй. Всё внутри щемило от осознания того, что Рудик может и врёт себе и ему напропалую, но она ведь, чёрт возьми, волнуется за него. И этого стоило всего.       — Со мной ничего не случится, — твердо проговорил парень, серьёзно глядя Миле в глаза. Он по очереди прикоснулся губами к костяшкам каждого её пальца, и в этом жесте улавливалась какая-то безотчетная нежность, а вперемешку с жёсткостью взгляда и непреклонностью голоса, будоражила девушку до самой глубины души. — Я обещаю.       И закрепил эти слова глубоким поцелуем в губы.       Чуть позже, когда они оба лежали на его кровати поверх покрывала, голова Рудик покоилась на плече Лютова, а его рука — крепко прижимала её к своему боку, Мила рассказывала парню о дневнике Тераса Квита, и о том, что вот уже несколько недель они с друзьями пытаются найти замок в скале, где по их мнению должны быть подсказки для борьбы с Многоликом. Лютов внимательно слушал, впитывал в себя каждое её слово и думал о том, как всё-таки много он ещё не знает о том, какая она на самом деле. Все её секретные вылазки, постоянный риск, оправданный и не совсем, окружающие тайны и опасность, тенью нависающая над ней куда бы Рудик не пошла, заставляли Лютова хотеть навсегда привязать её к себе. И может был он отпетым эгоистом, но не дураком, и прекрасно осознавал, что на цепь он Рудик никогда не посадит — она просто испепелит его дотла.       — Я хочу, чтобы ты знала, — безапелляционным тоном произнес Лютов, когда тишина затянулась. — Ты в любое время можешь рассчитывать на мою помощь.       Мила тяжело вздохнула, и причину ему объяснять даже не нужно было — она не хотела его во всё это втягивать, только вот было уже слишком поздно — он всё для себя решил тогда, когда кинулся прикрывать её своей спиной от осколков стекла в особняке Лютовых. И от своего отступать не собирался.       — У меня есть просьба, — вдруг проговорила Рудик и Лютов навострил уши, слегка поглаживая легкими касаниями пальцев изгиб её талии. — Всё, что между нами, я хочу пока оставить в секрете.       Объяснять почему ей не требовалось — Лютов знал, что это делается ради его собственной безопасности и её личного спокойствия, только вот имело ли это смысл? Мстислав ведь видел, как они танцевали, видел, как он, Лютов, на неё смотрел. Сомнений не было, он так же понял, кто именно увел Рудик из особняка тем вечером. В очередной раз Нил не пожалел о том, что исправно принимает Паутину Мысли — думать о том, каким удачным оружием в руках Многолика он бы стал в противном случае было попросту жутко.       — Без проблем, — безразлично отозвался Лютов. О своей утренней стычке с Лапшиным, как и о догадках насчет Мстислава, он решил умолчать.       Он повернул голову к Миле, встречаясь глазами с её теплым взглядом, и не в силах держать себя в руках, сжал её талию ладонями, опрокидывая на кровать и подминая под себя. Ответом на его глубокий, страстный поцелуй стал приглушенный девичий стон.

***

      Лютову казалось, что он умер и попал в рай — что совсем не представляло смысла, ведь путь туда ему был явно заказан. Нельзя, просто нельзя было быть таким… счастливым? Правда?       Глупая, самому себе ненавистная улыбка расцветала на его губах по утрам, когда зарываясь носом в подушку, он чувствовал на ней отголоски цитруса вперемешку с мёдом — наконец, он смог целиком расшифровать её запах. Рудик пахла лесом, немного хвоей; она пахла лимонным чаем, апельсинами, влажным воздухом после дождя и, почему-то, овсяным печеньем.       Он остро ощущал её присутствие на занятиях, на соседнем ряду, не в силах порой слушать лекции, задерживая взгляд на тонких пальцах, перебирающих кудри, сжимающих в руках карандаш, и хотел чтобы они путались в его волосах. На переменах не отводил от неё взгляда, буквально разрываясь от желания прикоснуться к ней, тлеющего на кончиках пальцев. Она была ему так чертовски необходима.       Его терпение сильно сдало позиции, когда в среду, придумав на ходу отговорку для Воронова, Лютов бесцеремонно выхватил Рудик по дороге в Дубовый Зал, и без лишних слов затолкал в пустую аудиторию на втором этаже, запирая заклинанием дверь. Обеденный перерыв ознаменовался жаркими поцелуями прямо на преподавательском столе, благо, в этом классе у них не было занятий — он попросту не смог бы больше спокойно смотреть на учительское место, сгорая от желания. Они впервые пропустили обед в тот день, целиком и полностью увлеченные друг другом. Как и в каждый следующий.       У них не было свиданий, посиделок в Слепой Курице, где за ними мог наблюдать каждый, кому не лень — их мир сужался до размеров комнаты Лютова в Чёрной Кухне, где они прятались от всех вдвоём, деля пространство пополам. После школы они непременно шли по Домам вместе с друзьями, но едва только его нога переступала порог собственной спальни, он тонул в рыжих кудрях поджидающей внутри Рудик.       Они разговаривали, но обоим казалось, что недостаточно много. Лениво целовались лёжа на кровати, медленно изучая тела друг друга, запоминая каждую черточку лица, каждую морщинку, каждый изгиб и впадинку. Рудик нравилось очерчивать его скулы, невесомыми касаниями пальцев посылая жар по всему телу парня, а потом касаться в кротком поцелуе подбородка.       — У тебя обалденно красивый нос, — сказала она однажды, — ты знаешь?       Лютов криво ухмыльнулся в ответ — это был её первый комплимент в сторону его персоны, но звучал он как сам собой разумеющийся факт.       — Да я весь вроде ничего так, — растянул губы в улыбке Лютов, за что схлопотал локтем в ребро, и низко рассмеявшись, подмял девушку под себя, наказывая жарким поцелуем в шею.       Они проводили вечера вместе: Лютову особенно нравилось смотреть, как Мила забирается с ногами на широкий подоконник, усыпанный подушками, утыкается в книгу и отстраняется от всего внешнего мира, даже от него. Они учились, поскольку предметы всё же требовали подготовки, а в его спальню плавно перекочевало несколько учебников и тетрадей Рудик. Иногда он учил её новым заклинаниям, и зная, как тяжело ей признавать его, Лютова, превосходство в магии, старался даже быть не таким самоуверенным придурком, что порой даже получалось.       Рудик никогда не оставалась на ночь, и он знал почему — она могла позволить ему целовать себя, рассказывать о Многолике и своих поисках, раскрывать какие-то из своих бесчисленных секретов и даже проводить с ним вечера, но отдать ему свою душу и тело — а в её случае, это так и было бы — она не спешила. И винить её он ни за что бы не посмел.       То, как она разрывается между ним и друзьями, он замечал. Молча, спокойно целовал её на прощание, когда она уходила к Лапшину, в то время как внутри всё бушевало, требуя вырваться наружу, стереть её чертового дружка в пыль. Жгучая ревность калёным железом выедала внутренности, заставляя терять рассудок каждый раз, когда с её губ срывалось ненавистное имя, но видит бог, он терпел. Несмотря на то, что хотел её всю себе — целиком и полностью.       Без Рудик всё резко стало пресным — выдержать хотя бы несколько минут в компании подхалимов и льстецов из Золотого Глаза становилось невозможным, Алюмина бесила до одури нескончаемым трёпом, а Рем на самом деле оказался чем-то вроде извечного дополнения к скучным будням. Фальшь и притворство, в котором он жил все это время нещадно резали глаза, буквально ослепляя своей нарочитостью, неискренностью, и Лютова от этого тошнило.       Рудик ворвалась в его жизнь и огнём выжгла все удобное, привычное, комфортное, перевернула устоявшееся с ног на голову, сверкнула улыбкой, встряхнула рыжими локонами и умчалась к своему Лапшину. И так по кругу. И его это злило до безумия, до скрипа зубов, до впившихся в кожу ногтей, вот только вытравить её уже было невозможно. Да и не хотелось, от слова совсем.

***

      Это была грёбанная пятница накануне её дня рождения. Пятница, которую он никогда не забудет.       В начале второй перемены Лютов обнаружил у себя в кармане записку, гласящую:

Заброшенная Терраса, обед.

      Заинтересованно хмыкнув, он щелчком пальцев поджег клочок пергамента — узнать этот мелкий почерк труда не требовалось.       Рудик обнаружилась сидящей на одной из полуразрушенных каменных перекладин, вдали от чужих глаз. Едва увидев его, она поднялась на ноги, и тут же оказалась притянута в крепкие объятия. Одна его рука скользнула по её талии к пояснице и плотнее прижала к себе, вторую Лютов положил ей на затылок, зарываясь в мягкие волосы и приподнимая её лицо к своему.       — Я скучал, — выдохнул он ей прямо в губы, впиваясь в них жадным поцелуем, и получая не менее горячий ответ.       Язык бесцеремонно скользнул в девичий рот, подчиняя, подавляя, заставляя задыхаться, зубами он прикусил её верхнюю губу, и тут же облизал, вызывая рваный стон.       Боже, как же ты стонешь.       — Нам нужно поговорить, — прошептала сбившимся голосом Рудик, заглядывая в его глаза и чуть отстраняясь. Лютов позволил, но лишь ненамного — его большие ладони всё ещё властно лежали у неё на пояснице.       — Я тебя внимательно слушаю.       — Мне нужно уехать во Внешний Мир, — произнесла Рудик безапелляционным тоном, совсем невяжущимся с её нынешним положением в его руках. — Помнишь замок, о котором я говорила? Белка смогла нарисовать портал, и мы отправляемся сегодня же после уроков.       Что-то с треском оборвалось внутри него. Неведомое, неизвестное доселе чувство тревоги противными слизкими щупальцами проникало внутрь, не щадя ничего — ни здравый смысл, ни логику, не его железное самообладание.       — Только не говори, что вы с Лапшиным опять ищете приключений, — с непроницаемым выражением лица проговорил Лютов, буквально насилуя себя, дабы не прорычать эти слова. — Чёрт его знает, что может быть в том замке.       — С нами едет Вирт.       Лютов не сдержавшись фыркнул, в ответ на что тут же словил хмурый взгляд девушки. Рудик ловко вывернулась из его объятий, да и он особо не стремился её удерживать. Ему сейчас требовалось пространство — много пространства. Иначе ляпнет что-то такое, о чём будет жалеть всю оставшуюся жизнь.       — Меня это должно успокоить?       — Да, — спокойно ответила Рудик, но он знал — по глазам видел — она близка к тому, чтобы послать его к чёрту. — И, если ты не понял, я не спрашивала разрешения.       — О, я понял, — с напускным равнодушием ответил Лютов и, о боже, чего только оно ему стоило.       Рудик стояла на расстоянии вытянутой руки, но ему оно казалось непреодолимым. Безумно хотелось прикоснуться: к её волосам, щеке, очертить пальцами веснушчатую скулу, поцеловать острый подбородок. Лютов не стал. Он молча стоял, вальяжно запустив руки в карманы брюк, только бы она не видела, как крепко он их сжимает в кулаки. Рудик изучала его лицо своим цепким взглядом ещё несколько мгновений, словно силясь вытащить наружу что-то, спрятанное под непроницаемой маской, а потом глубоко вздохнула.       — Всё будет в порядке. Я могу о себе позаботиться.       Только вот почему-то твёрдая уверенность в её глазах в него ответной не вселяла — Лютову было противно от собственного страха. Всё, на что хватило его самообладания — коротко кивнуть. Рудик не пыталась к нему прикоснуться, за что он был благодарен — в противном случае, не сдержался бы и поддался безумию, телепортируя её куда-нибудь в подвал особняка Лютовых, заперев там.       Она прошла мимо, одарив его напоследок долгим взглядом, в котором не было ничего, кроме решительности и непреклонности, и Лютов прикрыл глаза на выдохе.       Невозможная.       — Рудик.       Мила обернулась, вопросительно глядя в чёрные глаза, на дне которых плескалось такое отчётливое, невыносимо-горькое беспокойство.       — Что?       — Не дай бог с тобой что-то случится, и я прикончу сначала твоего дружка, а потом — ушастого. Ясно?       Тонкие брови взметнулись вверх, и на секунду ему показалось, что уголки её губ дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. Рудик кивнула, и развернувшись, ушла, оставив Лютова одного на безлюдной террасе слушать её отдаляющиеся шаги.

***

      Стоит ли говорить, что последующие сутки Лютова корежило до неузнаваемости. Несмотря на то, что внешне он оставался таким же спокойным и отстранённым, внутри бушевал пожар, и от неведения крыша ехала основательно. Хотелось всего сразу — убить её, потом поцеловать; убить её дружков, найти Векшу и вытрясти из неё, куда она их оправила, нажраться до беспамятства, разнести комнату в щепки, сжечь нахрен любимые ею подушки с подоконника. Начистить кому-то морду — по-настоящему, кулаками.       От неизвестности тошнило, и больше всего Лютова бесило даже не то что она далеко, сознательно окунает себя в очередное дерьмо, лезет в неизвестно какую по счету передрягу, нет. Бесило то, что он не рядом. Что есть люди важнее. Что она доверяет Лапшину и Нобилю больше, чем ему. Разрешает им быть там, решать её проблемы, сражаться в её битвах, пока он сидит в четырёх стенах и на них же лезет от неведения.       Лютов поднялся с кровати и подошел к окну — был поздний вечер субботы, и Межпространственное посольство как раз заканчивало рабочий день. До конца марта оставалось пара дней — погода медленно, но всё же менялась, неуловимо теплело и талый снег противно чавкал под ботинками прохожих. Менгир выделялся яркой верхушкой невдалеке — небо было затянуто, ни намёка на звезды, только сплошное тёмно-синее плотное покрывало.       В камине потрескивали дрова — он зажигал его исключительно для Рудик. Ждал. Хотел, чтобы она вернулась, а здесь не в пример тепло. Подушки на подоконнике были разбросаны так, как она их оставила. Где-то на столике лежал её учебник по зельеварению. Постель всё ещё хранила её запах вперемешку с его, терпким и свежим.       Лютов подумал, что ещё одни сутки не выдержит, а надежда на то, что она появится сегодня медленно потухала — даже если Рудик вернулась в Троллинбург, она наверняка уже в Львином Зеве, в своей кровати. Одна. И он один.       И едва он успел невесело ухмыльнутся этой мысли, за спиной послышался вздох, и он стремительно обернулся.       И ему стало страшно.       Потому что такую всепоглощающую пустоту и отчаяние в её глазах он уже однажды видел, и ему тогда это не понравилось.       Рудик стояла напротив — такая привычная: мелкая, рыжая, веснушчатая. Рудик смотрела сквозь него невидящим взглядом, и ему захотелось встряхнуть её хорошенько, только не делай так.       Шаг, ещё один — он подошел к ней почти вплотную, замечая как рассеянно она скользит глазами по его полуобнаженному торсу, по тускло освещенной камином комнате, по скомканному постельному белью на кровати, ведь он спать, чёрт подери, не мог. Смотрит, и не видит.       — Эй, — шепнул Лютов, нахмурившись, касаясь её ладони, — всё в порядке?       Рудик медленно покачала головой, отстранёно глядя в окно за его спиной, а затем медленно перевела взгляд на встревоженное лицо парня. Тот напряжённо осмотрел её с головы до ног; не замечая никаких видимых повреждений, украдкой выдохнул.       — Расскажи мне, — опять приказывая, мягко, но настойчивых ноток из голоса не убрать — ему нужно знать правду.       Рудик вздрогнула, когда Лютов притянул её к себе, и прикрыла глаза, обессилено утыкаясь ему в грудь лбом. Её плечи мелко подрагивали, и не знай он её лучше, решил бы, что от слёз. По слегка покрасневшим глазам было ясно — она уже плакала. Лютову пришлось сцепить зубы — опять не при нём, опять с другим. А потом гнать мысли прочь, потому что Рудик подняла руки и крепко обвила его торс, прижимаясь так близко, так сильно, что у него сбилось дыхание.       — Ну же, — Лютов прикоснулся губами к пахнущей цитрусами и, почему-то, морем, макушке. — Все целы?       Не то, что его бы это сильно волновало в любом случае, но единственной причиной, по которой нынешнее состояние Рудик представлялось ему возможным, было несчастье с кем-то из её друзей.       — Да, — глухо пробормотала Рудик, чуть касаясь губами его обнаженной кожи на груди, а Лютов мысленно выругался, отсылая неуместные мысли подальше. — В замке были только мы с Виртом.       — Вы что-то нашли? — осторожно спросил Лютов, сомневаясь, что находки, какими бы они ни были, смогли бы повергнуть её в такую апатию.       Рудик кивнула, и вжалась в его тело ещё крепче — и Лютову ничего не надо было, кроме как чувствовать её близость, её запах и дыхание. Ужас прошедших суток медленно отпускал, но накатывал новый — он не понимал, что происходит с Милой, а перспектива вытаскивать из неё ответы не вдохновляла.       На ней были обычные вещи, подходящие для вылазки во Внешний Мир — куртка и джинсы. Лютову пришлось буквально силой отцепить Рудик от себя, чтобы помочь снять верхнюю одежду. Потянув за молнию на куртке и не встретив сопротивления, он аккуратно снял её. Рудик вопросительно посмотрела на него.       — Останешься у меня, — непоколебимый, как и всегда. Ему не требовалось уверять её в том, что он и пальцем к ней не притронется — это было само собой разумеющимся. Она и так знала.       Лютов вытащил из шкафа одну из своих футболок, и подумал, что с его стороны было бы очень двуличным заставить её в этот раз щеголять без штанов, поэтому достал и их. Пока девушка была в ванной, вспомнил про тёплые носки. Нервно прошелся несколько раз по комнате. Поправил постель на кровати. Достал второе одеяло. Подумал, и убрал его обратно.       Как маленький, в самом деле.       Но все посторонние мысли исчезли, как только Рудик появилась в двери его ванной комнаты в импровизированной пижаме — уставшая, с покрасневшими глазами — снова плакала? — опустошённая и отчуждённая. Она села на краешек кровати, немного неловко глядя на Лютова, словно спрашивая, что ей дальше делать, вот только ответа он не знал. Поэтому, чтобы скрыть ответное смятение, присел перед ней на корточки и взял в руки её маленькую ступню — такую холодную, что он чуть сам не поёжился. Натянул на неё шерстяной носок. С выражением максимальной сосредоточенности проделал то же самое с другой ногой. Посмотрел на неё снизу вверх — поза, предполагающая покорность и беззащитность в его исполнении была чистым проявлением мужественности. Щёки Рудик вспыхнули ярче пламени в камине.       — Ложись, — приказал Лютов, и Мила безропотно подчинилась.       Всё с тем же выражением абсолютного спокойствия, в то время как внутри бесновался шторм, он укрыл девушку одеялом, чтобы уже через секунду, лишь на мгновение помедлив, скользнуть под него следом. Тепло её тела притягивало, и без капли раздумий, Лютов заключил Милу в крепкие объятия, заставляя уткнуться в собственную шею холодным даже после горячего душа носом и тихо засопеть.       Чёртово блаженство.       Он ровно дышал, легко касаясь выступающих позвонков, пальцами путешествуя вдоль спины к пояснице и обратно, зарываясь лицом в приятно пахнущие кудри. Она оттаивала. Прижималась к нему всем телом, ища защиты, опоры, и у Лютова грёбанный розарий в груди расцветал от её необходимости в нём.       — Это было ужасно, — вдруг прошептала Рудик, заставляя его на секунду замереть, прислушиваясь. — Там была комната, она… как большая Мемория, — Мила задрожала, и ему пришлось покрепче прижать её к себе, прикасаясь губами к волосам в успокаивающем жесте, — только помимо воспоминаний ты чувствуешь всё, что он чувствовал.       Её дыхание чуть участилось, а по внезапно охрипшему голосу Лютов догадывался, что горло наверняка сдавило спазмом.       — Вся боль, отчаяние, ненависть, — шептала Рудик, опаляя его шею выдохами, — от тех страданий запросто можно сойти с ума.       И она сходила: её ощутимо трясло от пережитого, от страха вперемешку с отвращением и всё, что он мог сделать — держать её в своих объятиях, дыша в унисон, и разделять с ней молчание. Слов не хотелось. Пути назад не было. И он бы даже поворачивать не стал.       — Всё закончилось, — проговорил Лютов, невесомо касаясь её подбородка пальцами и заставляя взглянуть себе в глаза. — Спи спокойно. Ты со мной.       Серые омуты смотрели с доверием. А потом они закрылись, и Рудик умостила голову на его плече, расслабляясь и отдаваясь во власть крепких, надёжных рук.       Лютов был готов поклясться — ничего не было важнее ни до, ни после, чем слышать её тихое сопение рядом со своим ухом и засыпать, зная, что когда откроет глаза — она будет рядом.