Волчонок

      Настойчивый луч солнца проник в комнату сквозь не зашторенные высокие окна и приземлившись аккурат на щеку Лютова, не дал тому ни малейшего шанса удержать медленно ускользающий сон. Распахнув один глаз, он тут же уставился на копну рыжих кудрей на соседней подушке, довольно зажмурился и лениво потянулся. Утро начиналось рано, но весьма приятно. Ни на секунду не задумываясь, парень наощупь потянулся к девушке справа от себя и едва его руки сомкнулись на тонкой талии, сразу же прижал её покрепче к собственной груди. Мягкая и теплая. Рудик сонно и протестующе замычала.       — Привет, — хриплым после сна голосом прошелестел Лютов ей в самое ухо, укладывая свой подборок на острое Милино плечико.       В ответ послышалось неразборчивое бормотание и оттолкнув навязчивого златодела, девушка натянула одеяло на голову. Из-под него торчали только несколько огненных прядей.       Лютов ухмыльнулся — то, что Рудик не в пример ему самому была тяжелой на подъем, казалось парню ироничным. В прошлый раз, когда они проснулись вместе, сразу после её злосчастной поездки во Внешний мир, она довольно быстро собралась и ушла утром ещё до того, как сам Лютов успел принять душ. Сейчас же они едва ли куда-то спешили. Решив не раздражать её слишком сильно, он бодро поднялся с кровати, и как был, в одних пижамных штанах спустился вниз с намерением приготовить немудреный завтрак.       Уже когда он стоял на террасе с чашкой кофе в руках, и завороженно рассматривал, как солнце восходит над скалами, сзади послышались шлепки босых ног по деревянному полу. Рыжая макушка вынырнула рядом с его плечом; обхватив обеими ладонями кружку с чаем, Мила восхищенно оглядывалась вокруг, с тихим восторгом впитывая в себя очарование этого утра. Шелест омывающего скалы моря, кромка которого была видна вдали за обрывом, стук дятла где-то в глубине сосновой рощи и резкий крик чаек наполняли едва прохладный после-рассветный воздух ощущением непривычного единения с природой.       Чувствовать тепло друг друга на коже, не касаясь, но стоя плечом к плечу, отдавалось особенным трепетом, приятно оседающим внутри вместе с привкусом горького чёрного кофе, который Нил так сильно любил. Вдыхая аромат хвои и соли на полные лёгкие, он щурился солнцу и яркости бескрайнего неба. На душе, впервые за долгое время, было по-настоящему спокойно.       Вечером накануне они с Рудик долго сидели на террасе перед домом наблюдая за закатом, попивая глинтвейн и лениво переговариваясь ни о чём. Сам напиток, сваренный Лютовым, конечно, знатно уступал по качеству приготовления Акулининому, но для того, чтобы окончательно разморить Милу оказался достаточно крепким. Лютов втихую порадовался её природной хрупкости и невысокому росту, пока нёс девушку на второй этаж и укладывал в кровать, не желая нарушать на редкость глубокий сон.       Глаза цвета расплавленной стали дарили спокойствие — именно его ощущал Лютов, находясь рядом с этой несносной колдуньей. Нехарактерное умиротворение, окутывающее их в этом затерянном среди сосен мирке, оказалось таким необходимым для обоих. Мимолетные касания, прямые взгляды, уютная тишина, зависающая между ними, когда они смотрели на море, раскинувшееся вдали — Лютов никогда бы вслух в этом не признался, но именно этого ему так сильно всегда не хватало.       Расслабиться.       Расправить плечи.       Не оглядываться назад в ожидании воткнутого между лопаток ножа.       Сбросить с усталого и такого ещё юного лица холодную и надменную ухмылку.       Наслаждаться прохладным утренним воздухом стоя рядом с девушкой, которую выбрало сердце.       — Я приготовлю завтрак, — послышался негромкий голос слева.       Маленькая ладонь коснулась его руки, в которой парень всё ещё сжимал опустевшую чашку с кофе, и вызволив ту из его пальцев, Рудик исчезла за стеклянной дверью, ведущей в дом.

***

      — Кому принадлежит этот дом? — поинтересовалась Рудик, беззаботно вытянувшись во весь рост на широком диване.       Солнечный свет заливал гостиную сквозь широкие окна, а через открытую дверь террасы в комнату попадал свежий морской воздух. Лютов приземлился на диван у Милы в ногах; подняв её лодыжки, он уложил их обратно на свои колени и расслабленно откинулся на подушки.       — Технически, это дом моей семьи, — спокойный ответ. — Но согласно завещанию деда он принадлежит мне.       Лютов потер бровь и взглянул на Рудик — она выглядывала из-за книги по тактике боевой магии и заинтересованно слушала.       — Как, впрочем, и большая часть собственности Лютовых, — добавил он бесстрастно.       Сдерживать лёгкую иронию в интонации получалось вполне неплохо, но проницательность Рудик уже даже не удивляла ни капли — девушка вздёрнула тонкую бровь в знаке вопроса и отложила книгу в сторону. Лютов вздохнул.       — Тебе не нравятся масштабы твоего наследства? Столько кичился, а сам-то… Ай! — Мила взвизгнула от ощутимого щипка, которым Лютов наградил её бедро с недовольной миной на лице.       — Я единственный в своём поколении наследник Лютовых, кто носит эту фамилию, — объяснил он. — Это накладывает на меня определённые… обязанности.       Нечего таить — разговаривать об этом для Лютова было всё равно что осознанно жечь себе руки над свечой. Признавать свои обязанности перед именитой семьёй, сдаваться в плен предрассудкам и ожиданиям, «великим делам», предписанным ему ещё до рождения — от самого факта его тошнило. От весьма дипломатичного, но такого очевидного ограничения свободы. От петли, накинутой на его шею с самого младенчества. От фамилии, которую он уж никак сам себе не выбирал.       — Я всегда думала, что ты гордишься тем, что ты Лютов, — произнесла Мила, задумчиво рассматривая лицо парня.       Эмоции на нём читались так легко, словно маска, намертво примерзшая к мужественным чертам, наконец-то растаяла, испарилась, оставляя его настоящего.       Беззащитного.       — Я горжусь, — легко согласившись, — но я не уверен, хочу ли ответственности, к которой это обязывает, — парень внимательно посмотрел на Рудик, заглядывая в самую глубину её стальных глаз. — Иногда обстоятельства распоряжаются нашей жизнью вместо нас самих.       Лютов не сомневался ни на секунду, что она поймёт. И не только потому, что Рудик такой была безоговорочно — понимающей и сопереживающей. Она так же не понаслышке знала, что значит нести на себе бремя ответственности за то, что не выбирал, за события, по злой случайности подброшенные судьбой.       Девушка задумчиво кивнула. Бездонные серые глаза рассеянно блуждали по гостиной, кратко цепляясь за картины и корешки книг на полках; по привычке Рудик стала покусывать нижнюю губу, явно находясь в раздумьях.       — Я думаю, что Регина каким-то образом имеет отношение к Мстиславу, — внезапно проговорил Лютов.       Удивленно уставившись на парня, Мила нахмурилась — между бровями пролегла морщинка, а губы поджались. Ему всегда нравилось, когда она так делала; тогда Лютову хотелось разгладить её лоб поцелуем и провести подушечкой большого пальца по губам — несвойственная ему нежность.       — Почему ты так решил? — с осторожным интересом. — Ты что-то узнал о нападении на ваш особняк?       — Регина весьма мастерски уходит от вопросов если отвечать на них ей невыгодно, — объяснил Лютов, задумчиво поглаживая стройные лодыжки. — Это просто ощущение, догадка, но я уверен, она что-то скрывает.       Рудик рассеянно перебирала пряди своих длинных волос; Лютов чуть подвинулся и притянул её поближе, заставив прижаться спиной к своей груди и зарылся носом в пахнущую апельсинами макушку.       Как бы там ни было, он ценил то, что Рудик не бросалась в его семью громкими обвинениями — напротив, её удивительная дипломатичность взамен привычной вспыльчивости удивляли парня, в то же время подталкивая к раздумьям о роли его матери в сложившейся ситуации с Владыкой. Предвзятость ему была несвойственна, но почему-то именно сейчас интуиция буквально во всю глотку орала — что-то не так, но причину Лютов в упор рассмотреть не мог.       — Я не вижу мотива, — наконец произнесла Рудик, заставив его удивленно замереть. — С чего бы Регине помогать Многолику?       — Ворант был лучшим другом Гурия, так? — дождавшись кивка, Лютов продолжил. — Регина всего на год старше их обоих, то есть в Думгроте они находились примерно в одно время, — Рудик немного развернулась, чтобы видеть серьезное красиво лицо. — Я уже думал об этом — насколько я знаю от Безродного, Ворант упоминал о том, что у Регины весьма стоящие внимания способности. Что если он видит в её лице сильного союзника?       На несколько долгих минут в гостиной воцарилось молчание. Рудик, судя по лицу, внимательно обдумывала слова Лютова.       — Я не настолько хорошо знаю твою мать, — осторожно, внимательно наблюдая за Лютовым произнесла Мила, — но я всё равно не вижу причины, по которой она стала бы ему добровольно помогать. Уж точно не в силу давней дружбы, — Лютов нахмурился, мысленно соглашаясь с её словами, когда Мила добавила: — Которой их знакомство едва ли являлось.       Резонность слов Рудик не отметить было сложно — Лютов прикоснулся к её виску губами в безотчетном порыве благодарности за рациональность, которой ему, утонувшему в своих подозрениях насчёт матери явно не хватало. Удивительная способность оправдывать всех и каждого.       Только как ты умудрилась оправдать меня?       Притянув Рудик к себе, Лютов впился в её губы глубоким поцелуем, жадно прижимая к себе, словно она была миражом, который мог растаять в любой миг. Конкретно в эту секунду, в залитой солнечным светом гостиной собственного дома, спрятанного высоко в горах, Лютов вновь ощутил, как его с ног до головы сковывает уже знакомое из руин Харакса ощущение — леденящий кровь неконтролируемый страх.       Страх за жизнь этой хрупкой рыжей колдуньи, так уютно прижимающейся к Лютову всем телом и возвращающей ему самые сладкие в мире поцелуи.

***

      Свежий воздух разморил их обоих — Лютов с Рудик лежали в обнимку в его широкой кровати после изнурительной прогулки по горам. Конечно, они немного мухлевали с помощью левитации, но ноги гудели знатно. Из приятного — волшебные пейзажи, умиротворяющий шум моря и очаровательный небольшой пляж, спрятанный между скал, на который они наткнулись перед самим закатом.       Плечом к плечу наблюдать за ярко-красным диском солнца, садящимся в самое море; слушать как ударяют волны в отвесные камни; пропускать мелкие песчинки сквозь пальцы — Лютов романтиком никак не был, но, признаться, ради таких моментов стоило жить.       — Я рада, что мы здесь, — произнесла Мила, задумчиво уткнувшись взглядом в белую пену, омывающую кромку пляжа. — Я не понимала, насколько мне это было необходимо.       В ответ Лютов потянулся к девушке и коснувшись плеча, притянул её ближе, уютно устраивая у себя под боком.       — Я рад, что ты здесь со мной, — пробормотал он, зарываясь в кудрявую макушку носом — откуда только взялась эта любовь к её волосам?       Рудик замерла, согревая Лютова теплом своего тела и рассматривая розовые полосы на небе над горизонтом. Было необычайно красиво, и момент хотелось продлить навечно, запечатлеть его на зачарованном полотне, возвращаться к этому пустынному пляжу при любой возможности и непременно — вместе.       — Я никогда не спрашивала, — неловко замявшись, начала было Рудик, — но… как так получилось? Мы с тобой, я имею в виду, — полу-обернувшись к Лютову, она вопросительно заглянула в его непроницаемое лицо. — Я никогда и подумать не смогла бы.       Чуть нахмурившись, он смотрел прямо перед собой, игнорируя взгляд девушки, всматриваясь в резко потемневшее в сумерках море. Что ей ответить? Что сам не знает, как так вышло? Вполне очевидно. Что как сумасшедший отчета своим действиям годами не отдавал, купался в ненависти и презрении которые всё равно в конечном итоге проиграли?       Хотел бы я знать, Рудик.       — Я знаю, что есть некоторые вещи, о которых мы оба пока не готовы говорить, — медленно начал он, и ощутив, как напрягались хрупкие плечи под его ладонью, поджал губы, — но я вижу, что ты мне веришь, хотя сам не считаю, что этого заслужил, — наконец, Лютов перевел взгляд на сосредоточенное лицо Рудик. — Вряд ли я тот, кто тебе нужен.       Его темные, глубокие глаза пронзали её насквозь — Рудик чуть поежилась от того, сколько всего было вложено в эту фразу. Не было привычного за столько лет холода и безразличия в его словах — только несоизмеримая горечь.       — Я эмоциональный инвалид, Рудик, — криво усмехнувшись, продолжил он, задумчиво перебирая пальцами длинные локоны и рассматривая обращённое к нему серьёзное лицо. — Не умею выражать свои чувства так, как правильно, как нужно. Но когда просвечивает, поделать с этим ничего не могу, — скривившись, он отвернулся, вновь устремляя взгляд на шумящее волнами море. — Поверь, я уже пытался.       Пытливый взгляд Рудик он ощущал практически тактильно — казалось, своими дождевыми глазами она дотрагивалась до его лица. Методично, последовательно изучала острые черты словно заново, как будто видела впервые. Прикосновение холодных пальцев к шее послало по коже россыпь мурашек — Лютов повернул голову в сторону и почти уткнулся лбом в её; Рудик оказалась очень близко, обдавая кожу теплым дыханием. Смотрела прямо в бесконечную тьму его глаз, дотронувшись кончиком своего носа к его, поглаживала короткие волосы на затылке, притягивая ближе к себе.       Интимнее всего, что у него было прежде.       Рудик прикрыла веки, едва ощутимо коснувшись его щеки кончиками ресниц. Такая хрупкая и уязвимая снаружи, но кремень внутри. Лютов потянулся к её лицу, очерчивая скулу пальцами, чувствуя, как теплеет внутри, когда Рудик доверчиво прижалась к его щеке ладонью.       — Я не хочу тебя терять, — её тихий шёпот почти сливался с шумом прибоя, но Лютов поймал его четко, жадно, впечатывая в память как самое ценное, что ему когда-либо удавалось заполучить.       — Не потеряешь, — прошептал он, встречаясь взглядом с темно-серыми в после-закатных сумерках глазами. — Ты нужна мне.       Эти слова сорвались с его губ так легко и естественно, как будто он признавался ей в этом десятки раз, но лишь короткий вздох напротив и дрожь под его пальцами доказывали обратное. Рудик смотрела так, как не смотрел никто и никогда, и Лютов знал — променять это ни на предписанное ему родословной будущее, ни на предрассудки, продиктованные прошлым, не сможет ни за что.       Она потянулась к нему так требовательно, настойчиво, в нужде прикосновений впиваясь в губы невообразимо жарким поцелуем. Её ладони на его шее; теплое дыхание на чуть колючих щеках, когда она их зацеловывала — доказательства того, что он ей тоже нужен были красноречивее некуда.       А потом, в секунду, когда они пересекли порог ярко освещенного дома, Лютов вжал Рудик в стену, обрушиваясь на её губы глубоким, нетерпеливым поцелуем. Рассудок затуманился моментально, нещадно — приглушенный стон, которым отозвалась девушка напрочь смёл любые существующие до этого момента барьеры. Едва заставив себя оторваться от её рта, но удерживая тонкие запястья над головой одной ладонью и обхватив лицо Рудик другой, он заглянул в помутневшие от страсти глаза напротив.       Ему так сильно нравилось, как они горели от его прикосновений.       Вопрос в его взгляде был расценён ею правильно; растрёпанная, тяжело дышащая, в плену его рук Рудик выглядела до одури горячо и уверенно.       — Не останавливайся.       В следующее мгновение она очутилась у него на руках, затем — спиной на прохладных простынях в его спальне с видом на море. Хрупкая и маленькая, в сбившейся майке на тонких бретельках и с разбросанными по кровати волосами Рудик оказалась самым возбуждающим зрелищем, которое ему доводилось лицезреть.       — Не бойся, Рудик, — кривая улыбка на красивых губах, в этот раз — на пару градусов теплее чем обычно. Указательным пальцем Лютов подцепил тонкую бретельку и стянул её с острого плеча.       — Никогда, — прошептала она, вглядываясь в его лицо.       Лютова пробила дрожь.       Конечно, нет.       Разбавляя рваные прикосновения неторопливыми поцелуями, он избавлял её от одежды.       Красивая.       Точки веснушек на тонкой коже, кажется, повсюду. Запах цитрусов, россыпь мурашек на обнаженных плечах, когда он целовал её ключицы. С ума сводящие стоны, тихие и такие честные; чувствуя её пальцы в волосах и дрожь тела под собственными прикосновениями, Лютов ощущал себя королём всего чертового мира. Эта колдунья — эта несносная, гордая, до скрежета зубов упрямая и до перехватывающего дыхания смелая колдунья принадлежала ему, а осознание этого факта туманило разум похлеще самой крепкой медовухи.       — Смотри на меня, — прошептал Лютов, склоняясь над девушкой и убирая волосы с разрумянившегося лица.       И она смотрела — во все глаза смотрела, спокойно, доверчиво, с таким желанием и страстью в глубине своих стальных глаз, что у него внутри всё щемило от необъяснимой нежности, такой несоответствующей его природной жесткости.       Такая противоречивая и покорная в то же время, она прикусывала свои губы до крови, заглушая болезненный вскрик, а Лютов прижимался губами к её виску, успокаивая.       Потянувшись к парню, Рудик целовала его губы, шею, плечи — везде, где могла дотянуться, отдаваясь ему до конца, целиком.       Душой и телом.       И всё происходящее казалось жадным глотком воздуха, настоящим освобождением из заточения собственных сомнений и неуверенности. Лютов знал, чувствовал, что наконец-то он там, где хочет и там, где нужен — рядом с этой девушкой. По-настоящему волшебной девушкой, такой открытой и уязвимой перед ним сейчас.       Потом они лежали на прохладных простынях, обдуваемые ветром из настежь открытого окна и Лютов бездумно пялился в потолок, рассеянно скользя пальцами по обнажённой спине Рудик. Её ровное дыхание убаюкивало, и в мягком полумраке, разбавляемом лишь прикроватной лампой, будущее казалось ему безоблачным и по-настоящему светлым — впервые за долгие годы он знал, чего хочет. И в собственных силах не сомневался, как и в правильности выбора.       — Как теперь всё будет? — спросила тихо Рудик, вырисовывая кончиком пальца что-то одной ей известное на груди парня.       Лютов хмыкнул.       — Иначе, — задумчиво проговорил он, вдыхая соленый морской бриз вперемешку с настойчивым цитрусовым ароматом. — Я не умею в романтику и по всем канонам бойфренд из меня никакой.       Девушка фыркнула, почти возмущённо.       Знаю, знаю, Рудик. Ты в романтику тоже не умеешь.       — Я не прошу цветов и сердечек, — съязвила Рудик, шутливо цапнув его зубами за плечо, и заставив украдкой растянуть губы в улыбке.       — Я бы в таком случае сильно удивился.       Рудик издала очаровательный, только ей свойственный тихий гортанный смешок и придвинулась чуть ближе, плотнее вжимаясь в Лютова всем телом и утыкаясь носом ему в шею. Её ладошка на его голой груди выглядела очень органично — ни на секунду не задумываясь, Лютов решил, что там ей и место. Запечатлев на её лбу мимолетный поцелуй, он прикрыл глаза, с твердым намерением увековечить этот в день в памяти на всю оставшуюся жизнь.