Сломанные крылья

Небольшая капелька крови срывается с руки Кирилла. Кажется, будто она летит бесконечно долго, будто время замерло. Глаза застилает кровавая пелена. Словно натянули красную полупрозрачную ткань. Сначала он почти ничего не слышит, а потом в ушах нарастает грохот. Звук гудка пронизывает мерзкий однотонный шум. Крик. — Валь, все хорошо? — пробивается голос сквозь мерзкую красную пелену. Откуда? Кто это? Почему этот человек здесь? А где я сам? Капля наконец достигает пола и растекается по нему яркой багровеющей кляксой. В ушах снова раздаётся резкий гудок автомобиля. Будто водитель в панике давит на кнопку, тщетно пытаясь исправить произошедшее. Мальчик крепко обхватывает голову, сдавливая виски ладонями, пытаясь спастись от громкого звука, проносящегося совсем рядом. Настолько, что он ощущает его почти физически. Он не видит ничего вокруг и только почувствовав легкую боль в коленях осознает, что не устоял на ногах. Совсем близко звучат встревоженные голоса незнакомых людей, которые словно стоят прямо здесь, окружив его, зажав в плотное кольцо. Горло перехватывает приступ удушья. Рука нащупывает мягкую успокаивающую шерсть медведя и он, съежившись, резко прижимает игрушку к себе. Пожалуйста, пусть этот ад закончится. Только бы это перестало повторяться. Только бы не услышать ее голос снова. Теплая рука гладит его по волосам, и на секунду в нем вспыхивает робкая, тлеющая надежда. Что из этого реально? Может ли быть так, что все, что произошло, было сном, а вот эта рука, гладящая его по голове — настоящая? «Мам», — одними губами произносит мальчик, отчаянно цепляясь за это ощущение теплоты, лишь бы не слышать и не видеть этого ужаса. «Мама, ты здесь?» — неслышным шепотом спрашивает он пустоту. И не получает ответа. Но тишина, грохот и гудки наконец смолкают. Валя набирается смелости и приоткрывает один глаз, а после, окончательно придя в себя, и второй. Больше нет темной, сосущей пустоты, теперь он на твердом кухонном полу. Колени слегка ноют — видимо, ободрал во время падения, а сидеть на голом деревянном полу внезапно оказывается очень неудобно. Его затапливает ощущением реальности, и теперь то, о чем он думал несколько минут назад, кажется таким смешным. Подумать только, на секунду он позволил себе представить, что она может быть жива… — Наконец-то, — с облегчением выдыхает знакомый голос совсем рядом. Валя поворачивает голову на звук и неожиданно оказывается нос к носу с Кириллом. Мальчик замирает, оторопело глядя в теплые темно-карие глаза. Лицо Кирилла настолько близко, что он может посчитать мельчайшие, почти неразличимые веснушки у него на щеках. Только теперь к нему приходит понимание, что Кирилл до сих пор осторожно придерживает его за спину, не давая упасть назад. Он… держал его все это время? Он был здесь и видел, что с ним происходило? Валька почти физически ощущает, как стремительно краснеют его щеки. Меньше всего ему хотелось, чтобы Кирилл увидел это, то что он сам искренне считал своим проклятием. То что больше всего отличало его от ровесников — абсолютно нормальных ребят, проводящих свободное время на улице и не падающих с криком при виде машин или крови. Валя поспешно провел рукой по щеке, ощущая жар своей кожи, и недоумевающе уставился на мокрую ладонь. Кажется, он стер слезы, которые потекли во время приступа. Мальчишка резко отворачивает голову в сторону, пока Кирилл не заметил блестящие на щеках слезы, и быстро проводит ладонью по лицу, стирая остатки влаги. Как, как можно было так легко показать эту непростительную слабость? — Ты чего? — пальцы Кири схватили его за подбородок, осторожно, но уверенно поворачивая лицом к себе. Взгляд темных глаз пробежался по мокрому лицу, остановившись на его, Валькиных, мокрых и слегка покрасневших глазах. — Послушай, все хорошо. Ты не должен ничего стыдиться. Прости, что так получилось. Я должен был быть осторожнее. В душе у Вали вскипает протест, и он уже собирается возразить, что Кирилл ни в чем не виноват, и он зря на себя наговаривает. Однако, прежде чем Валя успевает что-то сказать, Киря, улыбаясь, прикладывает палец к своим губам. Валя подчиняется его молчаливому жесту и, не произнося ни звука, слушает. — Не надо. Я взрослый человек, должен был подумать о последствиях, прежде чем начинать рисоваться. Все нормально, Валь? Это его «я взрослый человек» на мгновение больно жалит и без того уязвленное самолюбие. Он-то взрослый, а его считает лишь ребенком, который не способен отвечать за произошедшее? Почему он всегда считает виноватым только себя? Потому что он, Валя, еще совсем ребенок? Однако Валя отмахивается от этих мыслей и поспешно кивает, желая поскорее дать понять, что с ним все прекрасно. Не стоит с ним носиться как с больным. Его самолюбие просто не перенесет, если на него опять будут смотреть как на заболевшего четырехлетку. Лицо Кирилла посветлело. Он легко улыбнулся уголками губ, а в следующий момент резко, неожиданно притянул к себе оторопевшего Вальку и крепко стиснул в объятиях, сжав здоровой рукой его волосы. — Прости, я действительно очень сильно испугался за тебя, — услышал Валька его тихий голос почти у самого своего уха. Раньше он бы не позволил никому себя обнимать. Но сейчас ему было жизненно необходимо то спокойствие, которым всегда веяло от Кирилла. Подобно умирающему в пустыне без воды, он отчаянно нуждался в глотке этого всепоглощающего тепла. Еще несколько секунд. Это только чтобы успокоиться. Руки мальчика безвольно опускаются. Он закрывает глаза и медленно, пытаясь расслабиться, вдыхает и выдыхает. Всего лишь несколько секунд. Алисе они так ничего и не рассказывают. Когда девушка приходит и, радостно щебеча о том, какой интересный случай с ней сегодня произошел, в конце задает вопрос о том, как они провели время, Кирилл молчит о случившемся. Валя, искоса наблюдающий за разговором с дивана, слышит рассказ Кирилла, перемежающийся веселыми комментариями Алисы. И когда он понимает, что тот ничего не расскажет о приступе, из глубины души поднимается волна облегчения. Больше никто кроме них двоих не должен узнать о том, что произошло. И он почему-то уверен, что Киря его прекрасно понял. Сегодня он не выходит провожать Кирилла к входной двери. Когда тот уходит из гостиной, Валя остается на месте и, даже не повернув головы, поднимает руку в знак прощания. Он слышит, как на несколько секунд Киря замирает, а потом раздается легкий щелчок закрывающейся за ним двери. Мальчик подтягивает колени к груди и обнимает их, словно пытаясь защититься от всего мира, слегка раскачиваясь на кресле. Все-таки прощания — отвратительная вещь, потому что так или иначе приходится смотреть в глаза собеседника. А Валя, к сожалению, очень хорошо понимал, что Киря смог бы увидеть в его глазах сейчас.

***

— Привет, дружище! Так давно тебя не видел, ну ты и вымахал, конечно, с нашей последней встречи! — округляет глаза Алекс, картинно изображая удивление. — Даже не буду напоминать, что мы в Скайпе. Мог бы и получше шуточку придумать, — улыбается Киря. Он на самом деле рад видеть Алекса, особенно сейчас, когда все почему-то снова стало так запутанно. Чистая случайность в распределении групп по английскому привела к его знакомству со странным мальчишкой с плюшевым медведем и тяжелым прошлым. Которого он буквально несколько часов назад обнимал и гладил по голове. В памяти снова промелькнули какие-то детали: судорожное дыхание мальчишки, когда он держал его, мягкость его волос, которые он сжимал в кулаке. И покрасневшие от слез, паникующие светлые глаза. Да уж, после такого точно нужно расслабиться, а ненавязчивая беседа со старым другом поможет как нельзя лучше. — Ладно-ладно, на самом деле ты не изменился, как был скрыто депрессивный зануда, так и остался, — поднимает руки в знак капитуляции друг. — Как есть, — с притворной грустью вздыхает Киря, — ладно, что ты там рассказать хотел? Явно что-то важное, ты аж до Скайпа добрался… — Ну… в общем, я собираюсь на днях приехать и хотел спросить, могу ли я у тебя на какое-то время остаться, или мне стоит подыскать другой вариант. — Сессия? — понимающе спрашивает Кирилл. Ох уж это жуткое слово, вызывающее у студентов панику, депрессию и недосып! — Ага. Я ж заочник, в вашем городе редко бываю, общагу не дают, а спать где-то во время сессии надо. Ты ведь поможешь другу? — сделал жалобный вид Алекс. Это, к сожалению, получалось у него настолько хорошо, что при взгляде на него, хотелось моментально побежать делать все, что он хочет, лишь бы не было этих пронзительных просящих глаз. Кирилл вздохнул. Разумеется, он помнил, что скоро сессия, а значит Алексу надо будет приехать. Раньше он оставался пожить у своего двоюродного брата, но по одному из последних разговоров с Алексом Киря помнил, что его брат переехал, потому ожидал подобной просьбы, и уже успел на досуге прикинуть все «за» и «против». С одной стороны, ему опять придется учиться уживаться с другим человеком, от чего он уже давно отвык. Но с другой… Вовсе не помешает отвлечься от происходящего и беззаботно провести время с Алексом, как в старые добрые времена. Вызвав в памяти свои размышления по этому поводу, он даже не раздумывал, прежде чем ответить. — Конечно, оставайся. Буду рад. Лицо Алекса просияло, как у ребенка, которому дали в руки новую блестящую красивую игрушку, и он взялся за свое самое страшное оружие — лесть. Алекс никогда не считал чем-то крамольным прибегнуть к лести в ситуациях когда это было необходимо, правда не всегда видел границ и мог чересчур разойтись. Киря же, на котором жалобное выражение лица Алекса и его бурная благодарность не работали, стоически выслушал все заверения в том, какой же он замечательный друг и брат, да и вообще самый лучший на свете. Он знал, что скоро запал у друга кончится, и тот пойдет искать себе новое развлечение. Это и случилось минут через пять. «Я бы посидел, поговорил еще, но у меня тут дело важное», — оправдывающимся тоном произнес Алекс и, попрощавшись, отключился. Киря усмехнулся. «Я бы посидел еще», — абсолютное вранье. Его друг никогда не любил смирно сидеть и вести беседу, ему было просто необходимо движение, без которого он не мог существовать. Потому-то они связывались по Скайпу довольно редко и только в крайних случаях, предпочитая СМС. Доплетясь до кровати, Киря уткнулся носом в подушку, чувствуя внутри полную и сосущую пустоту. Будто этот день вытянул из него все силы. Интересно все же устроены люди. Киря иногда проводил параллель с электроникой. Поднимаясь утром, человек бодрый — пусть и не сразу — работает весь день, а к вечеру начинает тормозить. Появляется усталость, и продуктивность работы снижается, работается неохотно, замедленно. Как будто садится батарейка, которую необходимо зарядить. По электрической теории Кирилла, люди-жаворонки просто заряжают свои батарейки начиная с вечера, и потому успевают полностью зарядиться до утра. Ну, а у сов батарейки начинают заряжаться ближе к ночи, и потому ночь — самое энергичное время их существования. Киря усмехнулся. У него в голове постоянно возникали похожие теории, граничащие с бредом. Чаще всего — вечером, когда уже засыпающий мозг начинал выдавать очень странные мысли и философские вопросы. Иногда, правда, попадались и такие, над которыми действительно стоило задуматься, но часто они испарялись на утро, оставив Кирилла ни с чем. В голове медленно прокручивались воспоминания сегодняшнего дня. Будто потрескивающая кинопленка в старом проекторе. Утро, когда он собирался в университет и второпях искал ключи, которые — снова — ухитрился потерять в кармане куртки. Дурацкая игра в «Правду или действие», опять всколыхнувшая покрытые пеленой забвения детские воспоминания. А потом тот случай на кухне. Парень еще раз мысленно выругал себя за то, что сделал. Надо же было поступить так по-идиотски, так неосторожно. Чувствовал ведь, что не стоит, но все равно продолжал. А все ради чего? Ради идиотского решения покрасоваться. Показать мальчишке, какой он крутой. Сейчас, помня о произошедшем, Кире было противно вспоминать о тех мыслях. То минутное восхищение, промелькнувшее в глазах Вали, его такое детское удивление — из-за этого он забыл об осторожности. Хотелось быть крутым в глазах этого замкнутого, недоверчивого паренька, хотелось, чтобы он смог ему открыться хоть на чуть-чуть. Это восхищение в его глазах — а потом ужас. Киря мог поклясться, что он никогда в жизни не видел такого животного ужаса. Он мог сравнить мальчика с загнанным зверьком, смотрящим в глаза своей смерти. Расширившиеся зрачки — и остекленевшие глаза. Он действовал молниеносно. Сам не знал почему, может быть страх придал сил. Обернул руку полотенцем, лежащим на столе, чтобы спрятать от его глаз кровь, все еще стекающую тонкой струйкой по руке. Валя покачнулся, опираясь на стол. Глаза были открыты, остекленело смотря прямо перед собой, но вряд ли он что-то видел. Колени мальчика подогнулись, и он упал как подкошенный. Кирилл подхватил его уже после падения, прежде чем успел подумать, бережно придерживая мальчика, чтобы он не ударился головой. Больше всего в его лице Кирилла напугали глаза. Взгляд был бессмысленным, замершим, а потом голубые глаза резко метнулись в сторону и вернулись к своему первоначальному положению. Он дернулся и отчаянно закричал, прижимая ладони к ушам. Словно пытался заглушить собственный крик. Стараясь успокоить, Киря прижал голову мальчика к груди и успокаивающе погладил его по волосам, шепча что-то несвязное, ласковое, что приходило в голову. Нашарив свободной рукой плюшевого медвежонка, сиротливо откинутого в сторону, Киря кончиками пальцев притянул его к себе. Это должно помочь. Вале всегда становится легче, когда он обнимает свою игрушку. Он касается обмякшего ледяного запястья мальчика и легонько подталкивает его руку так, чтобы она коснулась пушистой шерстки. Видимо, что-то из попыток Кирилла подействовало. Рука мальчишки ожила, крепко сжав в руке кофейную шерсть и притянув игрушку поближе к себе. Валя перестал дергаться, обмяк и закрыл глаза. Пересохшие губы пытались что-то прошептать, но Киря не услышал ни звука. Он наклонился чуть поближе, почти к самому Валиному лицу, пытаясь расслышать хоть что-нибудь. «Мама?» — услышал он почти беззвучный, вопросительный шепот. Простое слово, заставившее Кирилла испытать сильнейшее чувство вины. Ведь это из-за его неосторожности Валя сейчас страдает. Это из-за его раздутого самолюбия он снова вспомнил о том, о чем давно уже пора забыть, чтобы жить счастливо. Если бы Кирилл не пришел в их дом, этого бы не случилось. Парень лег на спину и, закрыв глаза, постарался выбросить все мысли из головы. Несмотря ни на что, он остро ощущал вину в случившемся и отчаянно желал это исправить. Но что он может сделать для Вали, чтобы не навредить еще больше? Ответ пришел неожиданно быстро, когда он вспомнил те самые, роковые слова. «Ты мой единственный друг, и я хочу, чтобы все так и оставалось». Лучшее, что он может сделать для Вали — это быть с ним рядом и не создавать больше таких ситуаций. Он не может помочь избавиться от всего этого, но может попытаться уберечь от похожих ситуаций. И обязательно попробует. Киря перевернулся набок и уставился в белеющую стену раскрытыми, тревожными глазами. Интересно, когда в последний раз было так трудно засыпать?..

***

Интересно, когда в последний раз было так трудно засыпать? Валя отнимает ладони от ушей, понимая, что это бесполезно — от этого сон только улетучивается в никуда. С кухни слышно, как капает вода, безжалостно разбиваясь о дно раковины. Тиканье часов, стоящих на полке у кровати, кажется настолько громким в оглушающей ночной тишине, будто стрелки отбивают свой ритм у самого уха. За окном с раздражающим звуком проносятся машины. Мальчик горько подмечает, что от звуков проезжающих где-то далеко внизу машин ему становится не по себе. Их слышно даже несмотря на толстое стекло закрытого окна, и этот звук почему-то именно сейчас кажется особенно тревожным. Словно разбередили свежую, едва покрывшуюся корочкой рану, и она снова кровоточит, вызывая боль при каждом касании. Валя переворачивается на спину и открывает слегка припухшие глаза. Он не различает ничего кроме всепоглощающей темноты — окно закрыто плотной тяжелой занавеской, а глазам нужно время, чтобы привыкнуть к кромешной тьме. Немного подождав, пока в темноте не появляются очертания предметов, он бросает взгляд на тускло светящийся циферблат часов. Три часа ночи. А он лег спать в двенадцать. Вздохнув, мальчик прижимает к себе медведя покрепче и снова закрывает глаза. Это создает хотя бы видимость отдыха. А отдых просто необходим: за прошедший день Валя устал как никогда. Помимо его воли, в голову приходят события сегодняшнего дня, о которых он, пожалуй, предпочел бы забыть. Глупо получилось. Кирилл всего-то порезался, а столько возни из-за этого вышло. Все испортил его идиотский приступ. Они всегда приходят невовремя, именно тогда, когда Валя так отчаянно желает, чтобы этого не случилось. И когда он сорвался в тот самый первый раз с медвежонком. Он ведь не хотел, так просто получилось! Увидев, что его трогает посторонний человек, даже не Алиса и не бабушка, он почувствовал огромную палитру эмоций. Даже своим родным он не разрешал прикасаться к игрушке. Никогда. Этот медвежонок был последним подарком от мамы, еще с тех пор, когда она была жива, это последнее оставшееся свидетельство ее заботы о нем. И последняя вещь, к которой она прикоснулась, для того, чтобы отдать ему. «Почему со мной всегда случаются такие дурацкие вещи?», — в который раз подумал Валька. «Чем и перед кем я провинился?» И он действительно не знает ответа на свой вопрос. — Валь, мне кажется, ты какой-то невыспавшийся, — заметила Алиса, с хрустом откусывая кусочек огурца. С недавних пор она пыталась похудеть и развила бурную деятельность ради достижения своей цели. Первым делом из рациона девушки безжалостно оказались выкинуты сладости и мучные продукты, и теперь по утрам она появлялась на кухне за тем, чтобы взять себе тарелку овощного салатика, после этого бежать в университет, а потом — на тренировку. Валя поднял на нее красные глаза, покрытые сеткой лопнувших капилляров. Сегодня ночью он так и не смог уснуть, и в итоге, пролежав несколько часов, поднялся в шесть утра. Надоело лежать и притворяться, что он спит. Встревоженный взгляд бабушки, метнувшийся к нему после слов Алисы, было трудно не заметить. Однако она промолчала, не стала развивать эту тему, за что Валя ей был очень благодарен. Разумеется, он знал, что через какое-то время его позовут поговорить наедине, рассказать, что с ним происходит, под обеспокоенным взором бабушки, но это будет потом. Не прямо сейчас, когда он настолько вымотан, что абсолютно нет желания говорить. Край ложки скользил по тарелке, прокапывая траншею в картофельном пюре. Мальчик сам не знал почему, но он совсем не чувствовал голода. Единственным, что он съел за весь завтрак был небольшой кусочек хлеба, и теперь ему казалось, что он наелся на весь день вперед. Может, дело было в том, что чувство усталости вытеснило все остальное? — Спасибо, я больше не хочу. Избегая расспросов, Валя, отвернувшись от родных, быстро помыл тарелку и выскользнул из кухни. Бабушка промолчала, не мешая ему и не задавая никаких вопросов, и продолжила есть свой завтрак, аристократично держа осанку, пока Валя не скрылся в глубине квартиры. — Бабуль, ты же спросишь, что с ним, правда? — не выдержала Алиса, задавая вопрос громким шепотом. Громким, потому что тихим она попросту не умела. Валерия Михайловна нервно — за последние несколько лет Алиса никогда еще не видела ее такой встревоженной — отпила чай и, поставив кружку на стол трясущимися руками, тихо проговорила: — В первый год, когда его приступы только начались, он вел себя так же.