Монахиня

Лондон. 1847 год. Утро 16 марта.

— Альберт, Вы уже в курсе? В просторную залу заходит монсеньор и медленно подходит ко мне, пряча руки в широких рукавах своей рясы. Я стоял к нему спиной, уставившись в окно. В комнате было и вправду холодно… эту церковь уже ничто не согреет. Я был в курсе всего, что касалось меня. Монсеньор лично отправил меня в приходскую церковь Святого Иоанна. Сёстры не могут управиться с большим наплывом прихожан. Что ж, да, это церковь, где всем и всеми заправляют только сёстры. Зачем там нужен я? Не хватает мужской руки, наверное. Я служил церкви с четырнадцати лет и служу по сей день, мне двадцать шесть. Мать умерла, когда рождала меня на этот свет, а об отце и вовсе речи не может идти, я его никогда не знал. Я рос с другими «потерянными» детьми. Нужда заставила меня идти на улицу и попрошайничать, а позже и красть. Когда я был уже практически состоявшимся человеком (я сам так считал) меня заметил один из богослужителей. Он заметил именно меня, не других мальчишек, которые стояли рядом, именно меня! Я до сих пор не понимаю, почему. Весь грязный, в лохмотьях, кому я такой нужен? Но богослужитель что-то разглядел во мне. Видимо, ему подсказал Господь, других объяснений я не вижу. Он протянул мне руку и повёл вслед за собой к церкви, где я сейчас и служу. Конечно, меня звали не Альберт, меня вообще никак не звали. Я был простым «негодником» с базара, а Альбертом меня прозвали за исключительную энергичность в подростковом возрасте. Всё для меня было ново в этом тесном мирке духовенства. Годы учёбы и зубрёжки и перед вами стоит абсолютно новый человек. С годами я стал более сдержанным и спокойным, теперь мне было чуждо какое-либо веселье, смех. Жизнь была лишена ярких красок, на смену им пришёл мрак, но теперь он меня вполне устраивал. Мне было комфортно в одиночестве меж каменных стен. Другой бы на моём месте обрадовался тому, что его посылают в церковь, где всем заправляют одни лишь женщины, но для меня это была всего лишь работа, нудная работа, от которой не скрыться и не убежать. Не думаю, что я с кем-нибудь подружусь в церкви Святого Иоанна, женщины попросту не поймут меня, как, впрочем, и я их. Не могу представить место, где всем заправляют женщины, это просто не укладывается в голове. Как женщина в наше время может чем-то заправлять? Это же смешно! Неудивительно, что они не справляются и им нужна помощь существ, которые превосходят их во всем, мужчин. Я низко поклонился вошедшему монсеньору. Мужчина поднял руку, говоря мне выпрямиться, я выполнил его приказ. — Конечно, монсеньор, — ответил я, коротко кивая, — когда я отправляюсь? — Прямо сейчас, — сказал он, перекрещивая меня, тем самым благословляя на дальний путь. Не успел я опомниться, как уже смотрел из окна повозки на удаляющуюся церковь. Меня сопровождал брат Августин, который, в отличие от меня, был рад, что хотя бы одним глазком сможет полюбоваться на представительниц прекрасного пола. Дорога до места назначения была долгой и убийственной в прямом смысле этого слова. Несколько раз мы были вынуждены останавливаться и чинить повозку, ведь, как я и говорил ранее, дорога была убийственной. Пару раз мы сбивались с пути и ехали совершенно в другую сторону. Ночью на наших лошадей чуть не напали волки, мы смогли отпугнуть их костром. Дорога до церкви заняла около трёх дней. Скупые запасы еды быстро кончились и на третий день мы ехали налегке, мечтая подовольствоваться хотя бы крошкой хлеба и водой. По прибытию в святую обитель нас встретила женщина уже преклонных лет. Тёмные одеяния придавали её дряблой, старой коже ещё больше бледности, в серых глазах уже давно не было огонька. Костлявая рука потянулась ко мне и схватила меня за рясу. Женщина пощупала ткань на ощупь и сморщилась. — Ткань добротная. Сразу видно, что Вы ни в чём не нуждались. — женщина оторвала руку от моей ткани и с высока взглянула на меня. В её взгляде я увидел некую опасность и вызов. Она слишком самоуверенна, кто таких вообще в церковь пускает? Глядеть с вызовом на мужчину? Да кем она себя возомнила?! — Я мать-настоятельница. Управляю этой церковью уже довольно-таки долго, и стараюсь соблюдать все устои и обычаи. Мне помощь не нужна, но, видимо, монсеньор сочел, что я ошибаюсь… Но я это исправлю, он больше не будет так думать и пускать в Нашу святую обитель всякий сброд. Матушка развернулась и зашагала в сторону большого каменного здания, призывая идти за собой. Я же распрощался с заметно погрустневшим Августином и удалился за матушкой. Августина накормили и отправили в обратный путь. Женщина повела меня длинными узкими коридорами, где было темно, что хоть глаз выколи. Я часто спотыкался о какие-то булыжники, в то время как мать-настоятельница злорадно усмехалась, слыша моё тяжёлое дыхание и негромкие возмущения. Ей нравится меня раздражать. Что ж, как я и говорил, дружба у меня уже с самого начала не завязалась. — Может, скажете мне, как Вас зовут? Ваша скрытность беспокоит меня, — негромко поинтересовался я. Не знаю, почему мне стало интересно имя этой женщины, наверное, потому что тишина и тяжёлые стены давили на меня. — Сестра Евдокия, более Вам знать не нужно, Альберт. — коротко из без особого желания ответила матушка. Откуда она знает моё имя? Неужели уже обо всём осведомлена? Меня возмутило её нежелание со мной общаться, но я решил, что будет лучше, если я придержу язык за зубами. Шли мы ещё около двух минут, затем мы вышли в ещё один тёмный коридор, но он был уже шире и потолки находились выше. По обеим сторонам располагались двери из обычных досок, но при том сколоченные на совесть. Вдруг мать-настоятельница нарушила звенящую тишину своим негромким, но грозным голосом: — Здесь обитают все богослужители. Вы будете размещены в самой дальней комнате. Я не допущу, чтобы здесь случилась какая-нибудь непредвиденная ситуация. Я уже понял, что она мне не доверяет, но, чтобы она думала, что я приехал сюда для того, чтобы грешить с женским полом… это очень низко. Она окончательно пала в моих глазах. — Но я… — начал я, собираясь ответить ей что-нибудь эдакое. Негоже, чтобы женщина разговаривала в таком тоне с мужчиной. — Не нужно ничего говорить. Я знаю мужскую психологию лучше, чем Вы можете себе представить, — отрезала она, не оборачиваясь ко мне. Мы подошли к самой последней двери. Вынув связку ключей, женщина отыскала нужный и открыла дверь. Я ожидал увидеть комнату просторнее и светлее, нежели ту, которую мне дали: небольшая каморка с голыми каменными стенами, маленькая кровать, подле стул и небольшое оконце высоко над письменным столиком. Вся мебель еле-еле помещалась в крошечной комнатке. — Располагайтесь. В семь вечера у нас по расписанию молитвы, прошу не опаздывать. Матушка захлопнула за собой дверь. Но… Стойте, как мне найти зал, где будут читаться молитвы? Когда я выглянул в коридор, дабы поинтересоваться у матери-настоятельницы, она уже исчезла. Мысленно я сдержанно поругался на женщину и вернулся в свою комнату. Живот предательски заурчал… я не ел ничего целый день. Лёжа на пыльной ложе я старался не думать о голоде, но возгласы доносившиеся из моего живота заглушали другие мысли. В дверь раздался глухой стук. Поднявшись с кровати, я проследовал к двери и открыл её. На пороге стояла девочка лет десяти. Одеяния были ей явно велики… Она так широко улыбалась мне, что я забеспокоился не свело ли ей челюсть? В руках она держала тарелку куском хлеба. — Здравствуйте! Я слышала, что Вы ничего целый день не ели, я принесла Вам хлеб! Вы должны восполнить силы, чтобы сегодня читать молитвы! — громко протараторила девочка, всё ещё широко улыбаясь. — С-спасибо, конечно, но сейчас пока что есть нельзя, ты же знаешь, — ответил я, осматривая хлеб на тарелке. — Знаю, но Вы же голодны! Сегодня Ваш первый день и Вам простительно! Съешьте, пожалуйста, я сама готовила, старалась… — последние слова девочка произнесла с грустью. Я ломался, пытался сопротивляться соблазну и щенячьему взгляду девочки, но не смог. Я принял тарелку с хлебом из её рук. Она очень обрадовалась и снова широко заулыбалась. — Могу ли я знать имя своей спасительницы? — краем губ улыбнулся я, вкушая желанный кусок пшеничного хлеба. — Я Мария, сэр, а Вы? — кивнула девочка. — Я Альберт, — усмехнулся я. Мария уставилась на меня и немного приоткрыла рот. — У Вас такие голубые глаза, а волосы такие же русые, как и у меня! Другие сёстры говорили правду — Вы и правда очень красивый! Девочка задорно рассмеялась и убежала. Ребенок, светящийся от счастья? В церкви? Как-то странно. Не думаю, что она очень рада тому, что её в дальнейшем примут в монахини… Пожав плечами я вернулся в комнату, прикрыв зв собой дверь. Хлеб и правда помог мне восстановить малую часть тех сил, что я потратил в дороге, пока добирался до церкви в этом захолустье. С уходом девочки мой желудок как будто снова опустел. Как только стемнело я отправился на поиски места, где должны читаться молитвы. Я предполагал, что найду эту комнату быстро, поскольку думал, что она находится где-то на первом этаже, как и во всех церквях и монастырях, но я ошибся. Только до первого этажа я добирался около пятнадцати минут, блуждая по нескончаемым коридорам церкви. Добравшись до первого этажа, я вдоль и поперёк обошёл его, но не нашёл ни одной живой души и той самой комнаты. Я не сдался и поднялся на второй этаж, но там тоже ничего. Как только я поднялся на самый верхний этаж, то услышал отдалённые женские голоса. Молитвы! Я ринулся на голоса и вскоре нашёл ту самую комнату. Мать-настоятельница, читающая молитвы на латыни, недовольным взглядом осмотрела меня и кивнула на место возле монахинь. Коротко кивнув в ответ я встал на указанное место и подстроился под молитву. Монахини стоявшие рядом со мной с любопытством осматривали меня, как будто мужчин никогда не видели. Я старался не обращать на них внимания и сосредоточиться на чтение молитв. Когда девушки понял, что я ими не интересуюсь так, как они мной, они устремили свои взгляды в книжки, написанные на латыни. Я отвлёкся, вспомнив про девочку, которую видел сегодня днём. Я надеялся найти её среди монахинь, читающих молитвы, но её здесь попросту не было. Неужели она пропускает такое серьёзное времяпровождение? Непорядок. Быть безответственной монахиней — быть плохой монахиней во всех смыслах. Интересно, её отчитают за этот прогул? Мне кажется, что я уже узнал мать-настоятельницу… она может наказать… и не только Марию, но и меня за опоздание. Но я не позволю ей это! Она была обязана предупредить меня обо всём, провести экскурсию по церкви. Какие же женщины всё-таки безответственные и рассеянные! После часа чтения молитв и слов благодарности всем святым, все отправились на ужин. По дороге в залу меня и вправду снова отчитала сестра Евдокия. Мне очень хотелось ответь ей и поставить на место, но присутствие других монахинь не дало мне это сделать, поэтому я сжал кулаки и сдержанным шагом отправился вместе с другими монахинями на ужин, отдаляясь от матери-настоятельницы. В просторной зале я восседал за одним столом вместе с матерью-настоятельницей и ещё несколькими монахинями примерно такого же возраста, что и сестра Евдокия. Поскольку последние двенадцать лет я жил в тихой обители слух мой был очень хорошо развит. Я слышал, что про меня шепотом говорили монахини. Мне не нравилось то, что они обсуждают меня. Точнее, это жутко бесило. Обвив всех взглядом я нашёл того единственного, кто не обсуждал меня. Белокурая девушка с глубокими голубыми глазами, которая была погружена в чтение книги. Меня успокоило то, что хоть кому-то я безразличен, как персона. После ужина я отправился в свою комнату. Постояв на коленях перед иконой и прочитав несколько молитв во имя Отца, и Сына, и Святого Духа я улёгся в кровать. Ночью было слишком холодно, от этого я несколько раз просыпался и смотрел в потолок. В один момент я почувствовал на себе взгляд… полнейший бред, конечно, но это правда. Повернувшись на бок к письменному столу, я увидел силуэт около стула. Протерев глаза я уставился в темноту. Нащупав спички я зажёг свечу и осмотрелся. Всё исчезло. Мне не могло просто взять и показаться. — Кто здесь? — крикнул я, оглядываясь. Из ниоткуда прозвучал детский смех. Я снова огляделся, думая, что мне кажется, но нет. Из-за письменного стола выползла Мария в своей белоснежной ночной сорочке, поверх которой был надет коричневый толстый халат. Я был крайне удивлён появлением Марии в моей комнате. Как она пробралась сюда? — Что ты здесь делаешь? — строго спросил я, пытаясь надавить на девочку, но та не переставала улыбаться мне. — Мне скучно! Давай поиграем? — хлопая в ладоши, предложила она. — Мария! Как это понимать? — возмутился я, понизив голос, дабы меня никто не услышал. — Ты не ходила на чтение молитв, а теперь ещё и что-то делаешь в моей комнате! Что всё это значит, м?! Девочка слушала мою брань, склонив голову и опустив глазки в пол. Я пришёл в бешенство от безответственности этой юной особы. Мария молчала с минуту, а потом тихо вымолвила: — Папа злится на меня? — покусывая губы, она теребила подол халата, стараясь не заплакать. — Да, я очень злюсь на тебя!.. Постой, что ты сейчас сказала? — я опешил, сообразив, что сказала девочка. Папа? Где она папу увидела? — Ты мой папа! — девочка поменялась в лице, теперь она была радостной и весёлой. Подпрыгивая при каждом шаге, она подлетела к моей кровати и обняла меня, — Это ты! Я знала! Я верила, что ты придёшь за мной! Папа, я так ждала! — радостно кричала она. Я же абсолютно ничего не понимал. — Мария, я не твой папа. Это ошибка. — как можно внятнее попытался объяснить я. — Нет! Ты мой папа, я чувствую это! — Мария ещё сильнее прижалась ко мне.

***

Утром я твёрдо решил, что отправлюсь к сестре Евдокии и расскажу про то, что произошло ночью. Марие я долго пытался объяснить, что не являюсь её отцом, но она стояла на своём. Интересно, почему она сочла меня своим папой? Дабы успокоить девочку и спровадить её из своей комнаты, я решил соврать, сказав ей, что всё-таки её отец. Знаю, обманывать детей грешно, но я не мог поступить иначе! Мария наотрез отказалась покидать меня и мою комнату. Забравшись ко мне на кровать, она повернулась к стене и засопела. Спать в одной кровати с этой крохой я не посмел, а переместился на стул, расположив голову на столе. Проснувшись, я не обнаружил Марии ни на кровати, ни вообще в комнате. «Наверное, она уже убежала к себе! — подумал я.» Будет лучше, если я расскажу обо всём матери-настоятельнице перед утренней молитвой и завтраком. Одевшись, я отправился до кабинета сестры Евдокии. Встретив по пути молодую монахиню, я справился у неё по расположению кабинета. Девушка долго объясняла мне путь, а потом, вспомнив, что я в их святой обители относительно недавно, решилась сама меня проводить. По пути она представилась мне сестрой Анастасией. Я тоже хотел представиться, показав свои безупречные манеры, но Анастасия быстро перебила меня, сказав, что знает моё имя и откуда я прибыл. Монашка изредка поглядывала на меня и пыталась дотронуться своей тоненькой ручкой до моего одеяния. Видимо, она хотела узнать из какой ткани сшиты одежды на мне.Дабы прекратить это я сказал ей, что мои туники сшиты из хлопка. Ничего необычного, правда? Но, похоже, что для Анастасии эта была дорогая ткань, нежели для меня. Посмотрев на то, как живут монахи и священнослужители из Ковентри, я стал думать, что в Лондоне меня разбаловали. Мне было немного совестно из-за того, что я так «богато» одеваюсь в то время как некоторые монахини ходят в рваных платьях. Проводя меня до кабинета матери-настоятельницы в восточном крыле второго этажа, сестра Анастасия убежала по своим делам. Я постучал в добротную толстую дверь. С разрешения я зашёл в комнату. Просторный кабинет матери-настоятельницы был довольно-таки светлым, с тремя большими окнами. Сама же женщина сидела за столом и смотрела на меня. Я рассказал ей о том, что произошло со мной этой ночью, но сестра лишь пожала плечами. В душе я возмутился её безразличию. Но потом я возмутился более тому, какие выводы она стала делать. — Недавно ко мне заходила сестра Иветта и сообщила о том, что ночью слышала то, как Вы с кем-то разговаривали. Когда она из-за своего грешного любопытства подошла к Вашей двери, то услышала Ваши просьбы о том, чтобы кто-то там ушёл из комнаты. О чём ты подумала, Иветта? — женщина повернула голову к углу. Я тоже обернулся и посмотрел туда, куда был направлен взгляд сестры Евдокии. Там, в углы в кресле расположилась та самая монахиня, на которую он обратил внимание во время вчерашней трапезы. Почему? Почему она всё рассказала матери-настоятельнице? Она же не проявляла к моей персоне совершенно никакого интереса! — Я подумала, что-либо он сумасшедший, либо разговаривает с Дьяволом, так как я не слышала больше ничьих голосов, кроме его, — кивнула девушка, всматриваясь в мои глаза. Как она смеет смотреть мне в глаза после того, как подло соврала?! — Я же говорю, что ко мне в комнату пробралась Мария и наотрез отказалась покидать её, — повысив голос, повторил я. Услышав себя, я постарался успокоиться. Эмоции брали над рассудком вверх, я не мог сдерживать гнев… что со мной? Такого раньше не случалось. Я отличался от других священнослужителей тем, что умел держать себя в руках, а сейчас всё выходило из-под контроля. — Что ж, врёте Вы очень плохо. Я раскрыла Вашу ложь сразу же. Знаете как? У нас нету никого по имени «Мария», а о ребёнке и речи идти не может. Я просто обязана написать монсеньору и справиться у него о Вашем психическом здоровье, — сестра Евдокия тут же достала из шкафчика стола пергамент и стальную чернильную ручку и принялась что-то писать. Я со злостью взглянул на сестру Иветту. Та коварно улыбнулась мне в ответ и подмигнула. Я был, мягко говоря, в шоке. Почему? Я же даже ничего ей не сделал… а, я, кажется, понял! Она хожет казаться ответственной и однажды занять место сестры Евдокии. Наверное, вот она, истинная причина её доноса! — Как Вы вообще можете верить женщине?! — вспылил я, указывая рукой на сестру Иветту. Мать-настоятельница застыла на месте, перестав писать. Ой, я кажется забыл, что обращаюсь к женщине… как же тут всё сложно! — Отлично! Сюда я ещё и припишу то, что Вы оскорбляете женщин, — мать-настоятельница снова что-то активно записала. Я сжал кулаки и вышел из кабинета громко хлопнув дверью. Господи, со мной такое впервые! Никогда ранее я ещё не испытывал такой злобы на всех и всё и даже на самого себя. Что теперь обо мне подумают? Что я ненормальный? Неуравновешенный? Ужас. В один момент моя репутация значительно попортилась. Я шёл по коридорам в зал, где должны были начаться утренние молитвы. Войдя в комнату я заметил Анастасию. Она приветливо мне улыбнулась, я кивнул в ответ. Пройдя к остальным монахиням, я принялся читать молитвы на латыни шепотом. Позднее появилась мать-настоятельница и мы все начали молиться. Я то и дело поглядывал на сестру Иветту, которая пела молитвы своим красивым тоненьким голоском. После утренних молитв, когда мы направлялись на трапезу, монашка нагнала меня и шепотом сказала: — Вы слишком открыто смотрели на меня во время молитв. В следующий раз делайте это более незаметно, хорошо? — сестра Иветта ускорила шаг, уходя вперёд меня. Я остановился на месте, наблюдая за тем, как девушка удаляется от меня, изящно виляя бёдрами. Вы не думайте, я не смотрел на это греховное место, просто это то, что первое бросилось мне в глаза. За трапезой уже она пристально и в открытую смотрела на меня. Зачем она это делает? Хочет выжить меня их этой церкви? Я бы и сам уже уехал отсюда. Жизнь среди женщин не для меня. После завтрака я спросил у сестры Евдокии о моём работе, а точнее о том, что я должен делать во время моего прибывания здесь. — Будешь следить за больными людьми. Сестра Иветта проводит тебя до помещения, где они проживают свой век, — кивнула мать-настоятельница. Около нас тут же появилась сестра Иветта. Я простонал, завидев её. Но делать было нечего. Иветта повела меня за собой по узким коридорам и вскоре мы оказались на улице. Небо сегодня было пасмурным, вот-вот должен был собраться дождь. Некоторое время мы шли в тишине, перебиваемой лишь дуновениями ветра и шелестом листвы. Странно. Вокруг ни одной птицы, ни одой зверушки. По небу ходили свинцовые тучи, ветер всё нарастал и нарастал, наверное, скоро будет настоящий шторм. Мы бы могли и дальше молча идти, но я не выдержал и спросил: — Я мешаю тебе? — спросил я, шествуя по пятам за сестрой Иветтой. — Мешаешь. — с усмешкой ответила она, продолжая идти. Снова повисла эта тишина. Что ещё сказать? Но она же ответила на мой вопрос, зачем что-то ещё говорить? Я в ступоре. Она обернулась ко мне. Я заметил на её устах еле заметную улыбку. Что-то в ней было таинственное и неизведанное. Она снова всматривалась в мои глаза, а потом неожиданно выпалила: — Через полгода должен стать священником при графстве, а они отправили тебя сюда… несправедливо, не находишь? — Совершенно несправедливо, — вяло ответил я, осматривая зелёные деревья, которые окружали нас. — Я могу помочь тебе уехать обратно и стать священником. Ты исчезнешь, а я наконец смогу свершить то, для чего здесь нахожусь, — сказала она и отвернулась, — думай. Мы подошли к каменному сооружению, больше похожему на сарай. Сестра Иветта достала ключи и, подобрав нужный, открыла дверь, впуская меня туда. Здесь было много людей, они все разом обратили внимание на нас. Какая-то женщина забилась в угол и заплакала, подобно ребёнку, как только сестра Иветта взглянула на неё. — Следи за ними и имей ввиду, что ты здесь единственный «нормальный и разумный». Двери мы всегда запираем, так как у нас некоторые сбегали. Вернусь вечером, а ты пока думай, сладкий. Девушка легко дотронулась пальчиками до моей руки и вышла, закрыв дверь. В следующую секунду я услышал как ключ повернулся в замке, и теперь я был заперт тут с «больными» людьми. Только сейчас я смог осмотреть всех: мужчина стоявший в углу бился головой о каменную стену, другой мужчина расчёсывал свою кожу до крови, пытаясь что-то найти под ней, рядом с ним танцевала женщина с поленом на руках. За столиком сидело несколько женщин: одна из них била ладонями по столешнице, другая поправляла тёмные волосы на голове и спрашивала у соседки красивая ли она теперь. В другом углу плакала та самая женщина, на которую смотрела Иветта, громко смеялся старик и качался из стороны в сторону. Ещё несколько мужчин и женщин просто ходили по комнате и с отрешенностью осматривали всё. Вокруг всё было бедно и обшарпанно. Мне показалось, что сюда вообще никто не заходит и не сидит с бедными больными. Показалось, что их оставили тут умирать. Я присел на жалкое подобие кресла. Ко мне тут же подбежала женщина, которая всё ещё плакала. Она схватила меня за плечи и впилась безумным взглядом. — Она дьявол! Сам дьявол в человеческом обличии! Я видела его истинное лицо, не верь ей, ты умрёшь здесь! Беги отсюда! — женщина лихорадочно повторяла одни и те же фразы. Мне стало немного страшно, по коже пробежали мурашки. Я не знал как успокоить разбушевавшуюся женщину. Вдруг всё здание осветила яркая вспышка, с необычайной силой прогремел гром. Сумасшедшие затихли и осмотрелись. Видимо, они не поняли, что происходит. Женщина, державшая до этого меня за плечи, отстранилась и закрыла голову руками. — Он услышал мои слова… теперь он знает, что знаешь и ты о том, что он дьявол… — пробормотала женщина, прежде чем снова залиться слезами. Молния, громкие раскаты грома. Безумные тут же забегали по комнате и начали что-то невнятно кричать. Я попытался успокоить их, но меня оттолкнули. Они вели себя, словно животные, увидевшие огонь. Ветер нарастал, дождь бил по крыше и ставням, молния и громкие раскаты грома. Я и сам был в немалом ужасе. Больные нагнетали обстановку. Как я и предполагал, начался самый настоящий шторм, коих я ещё не видел в своей жизни. Что я делала во время шторма? Молился, что же ещё? Ко мне присоединились некоторые. Они повторяли за мной слова, пытаясь совладать со страхом от громкого звука и слишком ярких вспышек. Шторм длился несколько часов. Меня пугали не столько сумасшедшие, что окружали меня, сколько то, что я был заперт. Когда шторм закончился, буквально через несколько минут дверь отварилась и на пороге появилась сестра Иветта с большим чаном в руках. Она поставила его на пол и отошла ко мне. Безумные буквально набросились на чан, в котором была еда, и принялись с жадностью вкушать объедки. Иветта села на подлокотник кресла и шепотом произнесла: — Что-нибудь надумал? — поинтересовалась она, наблюдая за тем, как чан с едой постепенно опустошается. — У меня не было времени, — пожал плечами я, — мне нужно больше. Когда чан был пуст, сестра Иветта забрала его и сказала идти за ней. Мы отправились обратно в церковь. На улице было уже темно, чего я не заметил находясь в здании. И опять эта тишина, которую я почему-то терпеть не могу именно, когда нахожусь в компании Иветты. На дороге валялись большие ветви и сами деревья, некоторые кустарники были вырваны из земли с корнями. К моему удивлению, мы слишком быстро добрались до святой обители. Где-то уже в коридорах я потерял Иветту и добрался до места чтения молитв самостоятельно. После нескольких часов усердного чтения, мы приступили к трапезе, а после я отправился спать. В комнате меня снова встретила счастливая Мария. Девочка сидела на кровати, обняв руками колени. — Как день прошёл, папа? — улыбаясь, поинтересовалась она. — Ужасно… и, между прочим, в какой-то степени из-за тебя, — раздражённо ответил я, опускаясь на стул и закрывая глаза. — А что-то случилось? — тихонько спросила она, сползая с кровати и подходя ко мне. — Случилось, Мария. Почему про тебя никто не знает? — я открыл глаза и посмотрел на девочку. Та опустила глазки в пол и помялась на месте. — Они не знают, что я здесь вообще есть, — прошептала она, вкладывая маленькую ручку мне в ладонь, — я скрываюсь, но потом планирую уйти служить Богу… папа разрешит мне это сделать? — Если на то твоя воля и воля Бога, — кивнул я. Мария залезла ко мне на колени и обняла. Она была необычайно лёгкой, точно пушинка, я практически не почувствовал её прикосновений.

***

После шторма началась жара и засуха. Святая обитель спасала от жары, а вот в строении, которое посещалось мной ежедневно, было довольно-таки жарко. Вонь, исходящая от безумных, распространилась по всей комнате; на самом деле пахло так, как будто где-то неподалёку разлагается плоть. Обойдя строение и территорию вокруг него, я убедился в том, что ничего того, о чём я думал, не было. Вскоре сестре Евдокии пришло ответное письмо от монсеньора. Женщина специально вызвала меня к себе в кабинет, дабы я увидел её ликование. Но вместо этого я смотрел на её разочарование. Монсеньор написал о том, что с головой у меня, слава Господу, всё в порядке, я самый тихий из священнослужителей, так что вряд ли я стал бы повышать голос на женщин, а про моё обращение с женщинами… он защитил меня, написав, что я ещё не имел никаких дел с представительницами прекрасного пола. Внутри я ликовал. Мать-настоятельница поспешно выгнала меня из кабинета и более старалась не привязываться ко мне. Мне никак не спалось ночью. Поскольку тепло было даже во мраке, я решил прогуляться около озера, неподалёку от церкви. Думал, что, возможно, я смогу искупаться. Натянув чёрную тунику, я тихо вышел из комнаты и в темноте неуверенно зашагал по коридорам. Дорогу я уже заучил наизусть, хоть и прошла только неделя со дня как я приехал сюда. Выйдя на улицу, я поднял голову к небу. Звёзды и полная луна были заместо солнца, они освещали всё вокруг. Пользуясь подарком Господа, я неторопливым шагом направился к озеру. Находясь уже недалеко я услышал плеск в воде, что было довольно-таки странно, ведь в озере уже давно не водится рыбы. Подойдя ближе к озеру, я осмотрел его. — Подглядывать — грешно, — прозвучал насмешливый женский голос. Я обернулся и через секунду пожалел, что сделал сие. Из воды выходила сестра Иветта совсем обнажённая. Девушка отжимала свои длинные белые волосы. Струйки воды быстро сбегали по её бледной коже, сама же она покрылась мурашками. При свете луны и звёзд я смог разглядеть все прелести её фигурки и мог бы и дальше отмечать про себя, как она уникальна, но я понял, что слишком долго смотрю на неё и мне бы пора уже отвернуться. — Ты испугался? — рассмеялась девушка мне в спину. — Нет, я просто… — попытался внятно говорить я, но моё дыхание как будто перехватило. Я волновался? Выходит, что так. Я собрался с мыслями и хотел продолжить, но мне этого снова не удалось, поскольку сестра Иветта прижалась ко мне сзади, положив голову на моё плечо. Сквозь ткань я ощущал холод её мокрого тела, но мне почему-то было жарко. Никогда ранее я такого не испытывал… — Мы можем свершить сие греховное дело и тогда тебя точно отправят обратно в Лондон, — я ощутил её горячее дыхание на коже в области шеи. Я напрягся, мне было неуютно в такой обстановке. О чём она говорит? Я ничего не понимал до момента, пока её цепкие пальчики не принялись поднимать подол моей туники. Я быстро одёрнул её. — Иветта не совершай этого! Я против. Я найду другой способ вернуться обратно, но только не такой, какой подразумеваешь ты, — строго ответил я, пытаясь держать себя в руках, — или ты хочешь, чтобы об этом узнала мать-настоятельница? — Она тебе не поверит, ты же мужчина! У вас заложено это в природе, а я всего лишь невинная овечка, которая приняла весь удар на себя. Мне будет несложно расплакаться и сказать о том, что ты набросился на меня и насильно взял, — жалобным голоском пролепетала она. — Развратная девка! — рявкнул я и зашагал прочь от озера, стараясь не оборачиваться. Удаляясь, я слышал её смех, надо мной же эмоции брали вверх. Мне было сложно сдерживаться. Я не понимал, что происходит. Войдя в святую обитель, я смог спокойно вздохнуть. Направляясь в свою комнату я услышал шаги, а затем глухой удар о стену. Я ускорил шаг, стараясь быстрее дойти до комнаты. Крик, а затем плачь… детский плачь. В темноте эти звуки наводили на меня страх. Я то и дело оборачивался. Войдя в коридор, что вёл к моей комнате, я услышал крик где-то позади себя, совсем близко. Я медленно обернулся, на меня глядели два кровавых глаза. Я испугался не на шутку и бросился бежать. Сие и крик быстро передвигались за мной. Когда я вбежал в комнату и закрыл дверь всё прекратилось. Марии в комнате не было, теперь я перепугался за девочку…