Адаптация

Пятый склоняется над листом домашней работы, стараясь структурировать каждую свою мысль. Воспоминания еще свежи, как отец учит их испанскому, попутно наказывая физическим трудом. Однако это пятьдесят лет назад. А сейчас скромная учительница может только что-то пропищать. Никаких стимулов. Сзади дверь со скрипом открывается, и Пятый думает, что никогда не попросит Пого смазать петли только из-за этого. Он оборачивается и замирает, сохраняя на лице выражение старческого недовольства. Четвертый вальяжно заходит в комнату, выражая полное умиротворение. — Что делаешь? — по-простому спрашивает он и заваливается на кровать. Пятый на секунду исчезает из комнаты и возвращается на свое место, смотря более сощуренно. — Ты пьян, — констатирует он. — Ты тоже, но я же не бегу сразу проверять винный погреб папочки, — еле волочит язык Четвертый и переворачивается на живот. — Слушай… Слышал твой разговор с Диего… — О нет, заткнись, — Пятый разворачивается к домашней работе, на ходу отмечая правильный ответ. Четвертый тихо смеется и не отрывает взгляда от лохматой макушки. В полутьме комнаты Пятый видится стариком, скорчившемся над столом. Клаус буквально видит его усы, светлые брови, спутанные седые волосы, морщинистые руки и усталый взгляд. Стоит только моргнуть и образ пропадает. Но это случается уже так часто, что кажется, что скоро Пятый действительно станет дедом. Клаус подходит к столу и, опираясь на столешницу, вглядывается в светлые глаза. Пятый поджимает губы, хмурит брови и почти надувается от недовольства. Четвертый наклоняется и утыкается носом в чужой висок. Пятый замирает, он даже не дышит, только смотрит в одну точку. — Ты пахнешь ирландским кофе и маршмеллоу, — шепчет Клаус, обжигая чужое ухо. — А ты перегаром, — хрипит в ответ Пятый. — Отойди, пока я тебя не оттолкнул. — И что? — Четвертый сам выпрямляется и нахально улыбается. — Пятый, ты же сам хочешь этого. — Не хочу, — качает головой Пятый, натянуто улыбаясь. — Хочешь, — кивает Клаус и наклоняется. — Я же помню. — Эй, Пятый, — говорит Клаус еще не хриплым и не пропитым голосом. — А тебе нравятся девочки? Ну, Эллисон или Ваня… — Эллисон интересен только Лютер. А Ване — отец, — не отрываясь от книги, отвечает Пятый. — Да я в общем… — тянет Клаус. — Просто мне кажется… что мне не нравятся девочки. Пятый откладывает книгу и смотрит на Четвертого. Он загнан. Его взгляд гуляет по комнате, ладони сжимаются и разжимаются, нижняя губа дрожит. Четвертый всегда слишком чувствителен. Больше, чем те же Эллисон и Ваня. И все это понимают. Понимает это и Пятый. Он пододвигается к Четвертому и кладет свою руку на нервные ладони Клауса. — Всему миру наплевать, кто кому нравится, Клаус, — четко произносит Пятый. — Ты не обязан меняться из-за того, что кому-то это не нравится. Если кому-то что-то не нравится в другом человеке, то это его проблемы, а не твои. Четвертый поднимает глаза на Пятого. Ладони переплетаются. Пятый уверен в своих словах и своих действиях. — А если мне понравишься ты? — осторожно произносит Четвертый и слышит язвительный смешок Пятого, берущего в свободную руку книгу. — Тогда я тебе буду очень соболезновать, — усмехается Пятый, и Клаус расцветает. — Мне было двенадцать, — возмущается Пятый. — А тебе нужна была поддержка! — И ты мне ее дал, — мурлычет Четвертый, опускаясь на корточки. — Ну, Пятый, ты же не трус вроде. — И не безумец, — фыркает Пятый. Но Клаус хватает его за галстук и разворачивает к себе лицом. Пятый замирает, и ему хочется, чтобы и время замерло. Но этого не происходит. Взгляд Четвертого скользит по едва выраженному кадыку, ямочке на подбородке. Останавливается на сухо сжатых губах. И прижимается к ним, не давая ничего сказать. Клаус смотрит властно и нежно, с вечной усмешкой в глазах. Буквально говорит Пятому: «Я сделаю это и мне ничего за это не будет». Но Пятый сжимает кулаки и проваливается назад ровно на полчаса. Сзади дверь со скрипом открывается, и Пятый думает, что следует запереть дверь. Он даже не оборачивается, чтобы не подначивать Клауса на дальнейшие действия. Четвертый вальяжно заходит в комнату, выражая полное умиротворение. — Что делаешь? — по-простому спрашивает он и заваливается на кровать. — Делаю домашнюю работу. Пятый снова отмечает ответы. Теперь главное — понять, как можно изменить это течение времени. Нельзя оставить все, как есть. — Слушай… Слышал твой разговор с Диего… — еле волочит язык Четвертый и переворачивается на живот. — Это неважно, — Пятый даже не оборачивается, на ходу отмечая правильный ответ. Скрип кровати. Скрип паркета. Клаус подходит к столу и, опираясь на столешницу, вглядывается в светлые глаза. Пятый поджимает губы, хмурит брови и почти надувается от недовольства. Четвертый наклоняется, чтобы уткнуться носом в чужой висок. Пятый резко встает и отходит назад. — Даже отсюда ты пахнешь ирландским кофе и маршмеллоу, — шепчет Клаус, надвигаясь. — Не смей подходить, — хрипит в ответ Пятый. — А то что? — Четвертый сам выпрямляется и нахально улыбается. — Пятый, ты же сам хочешь этого. — Не хочу, — качает головой Пятый, чувствуя, как рушится его хладнокровие на лице. — Хочешь, — кивает Клаус и наклоняется. — Я же помню. — Я сказал тогда это только для того, чтобы ты успокоился. — Когда ты врешь, ты улыбаешься. Ты знаешь? — ехидно подмечает Четвертый и подходит слишком близко. — Зачем ты это делаешь? — хрипит Пятый. — Я долго ждал этого, — улыбается Четвертый и кладет руку на щеку Пятого. — В какой-то момент я подумал: «Да зачем мне его ждать, этого упрямого осла». А потом ты вернулся. Вернулось все. И как же я по тебе скучал. Клаус опускает руку на шею и уже стоит вплотную. Он касается губами кожи шеи, едва лаская языком нежный участок. Пятый шепчет проклятия, стараясь руками отодвинуть Четвертого. По телу идут волны мурашек, а ноги подкашиваются. Клаус с каждым поцелуем более властный в изучении каждого сантиметра чужой шеи. Его зубы впиваются и тут же меняются на мягкие губы. Пятый все же отталкивает Клауса, тяжело дыша. В голове творится чистый хаос. Клаус успевает только двинуться снова вперед, но кулаки снова сжаты. Синий туман поглощает Пятого и отбрасывает на полчаса обратно. Сердце бешено колотится, шея горит, все волосы в беспорядке. Пятый резко подрывается к двери. Но она со скрипом открывается, и Харгривз уже ненавидит этот скрип. На пороге стоит Четвертый. Он вальяжно заходит в комнату, выражая полное умиротворение. — Что делаешь? — по-простому спрашивает он и оценивает ехидным взглядом состояние Пятого. — Надеюсь, я не отвлек тебя ни от чего такого… — Отвлек, — кивает головой Пятый. — Вали отсюда. — Погоди, это что, засосы? Рука Четвертого опасно тянется вперед, и Пятый опасливо исчезает, появляясь в более темной части комнаты. Клаус сощуривается и отчего даже хмыкает. Он заваливается на кровать, не отрывая глаз от Пятого. Делать нечего. Пятый разворачивается в синий туман и оказывается в гостиной. Если нельзя избежать этого исхода в комнате, то можно избежать его в другой. Он оборачивается на тихий шелест и видит голую спину Эллисон и под ней огромное тело Лютера. Пятый закатывает глаза и сжимает кулаки. — Что делаешь? — по-простому спрашивает Клаус и заваливается на кровать. Пятый сжимает кулаки и переносится к Диего. Он спит. Пятый думает, что может посидеть и у него, пока не замечает в кровати дамочку-полицейскую. Пальцы находят переносицу, а в голове возникает вопрос: «Когда этот дом превратился в отель любви?». Четвертый резко распахивает дверь комнаты Второго. Пятый сжимает кулаки и из комнаты переносится снова на вечеринку Клэр. Он замирает, видя, как на коленях Йена сидит Долорес, смущенно улыбающаяся и красная от выпитого алкоголя. На ее шее краснеют засосы. Пятый возвращается в спальню. — Что делаешь? — спрашивает Клаус, валяясь на его кровати. — Как же меня это все заебало, — шепчет Пятый и устало опускается на стул. Четвертый встает с кровати и подходит к нему. Его руки опускаются на чужие плечи, медленно и ласково сжимая их. Пятый ощущает возрастающее напряжение. — Тебе нужно успокоиться. Все же хорошо. Я слышал твой разговор с Диего. Тебе действительно нужно все просто принять. Ты не железный. Ты всегда стараешься брать на себя все. Но ты же знаешь, что не ты лидер. И ты тоже важен всем. Если тебе будет плохо, а остальным хорошо, то это ничего не даст. Четвертый подходит сбоку и опускается на корточки. Его рука ложится на оголенное колено. Пятый устало смотрит на него. Сил хватит на еще один прыжок. Где-то таится надежда, что Клаус не сделает это в очередной раз. Но Четвертый делает. Он вначале утыкается носом в щеку Пятого, шепча о его запахе, а потом находит губы. Пятый сжимает кулаки. Тело жутко болит. Все вокруг отдает мерзким шумом. По телу плывет усталость. Он больше не сможет. Слишком много. Почему исход один? Почему ему никто не скажет остановиться? Почему Клаус так решителен? Пятый, остановивший конец света, нашедший решение проблемы всемирного масштаба, теперь не может остановить Клауса. Иронично. Пятый смотрит на дверь и вдруг даже улыбается. Что же ему делать? Он встает со стула, разворачивается к двери и открывает ее. На пороге замирает Клаус. Он расплывается в улыбке. Пятый хватает его за ворот футболки и втаскивает в комнату. — Да пошло все нахер, — шепчет он и прижимается своими губами к губам Клауса.