Ищи

Когда тебя вышвырнули из привычного мира, забрали всё, что было дорого, очень сложно найти в себе силы и жить дальше. Драко безразлично разглядывал золотистый напиток в своём стакане. Не осталось ни боли, ни горечи, ни злобы. Эмоции постепенно уходили из него, как вода из ржавого котла; еще немного, и покажется дно. И сколько ни наполняй котел виски, опустошаться он не перестанет. Такой простой урок Драко получил в пабе на границе магического поселения и маггловского мира. Заведение «The Red Lion»(1) было непримечательным с виду: трехэтажное здание из красного кирпича, с деревянной дверью, что обтесали своими сапогами не одно поколение местных пьяниц, с цветочными горшками, которые покачивались на своих длинных цепях от весеннего ветра, что должен был быть вестником оживления природы, но вместо этого безжалостно рвал засохшие остатки прошлогодних бегоний и расшвыривал их по серому асфальту. Первый этаж занимал паб, стены которого даже не тронули ремонтом, оставив кирпичную кладку, украшенную картинами разных тематик: от голых женщин с пышными формами до старых фотографий улочек поселения. Обычное питейное заведение с липкими круглыми столами, официантками в коротких юбках, барной стойкой, за которой угрюмый бармен протирал маленькой тряпкой стаканы. В самом дальнем углу была небольшая деревянная сцена, где стояли старый рояль, по виду — давно не используемый, и стойка от микрофона. От низких ламп едва исходил свет, отчего атмосфера в пабе была чуть ли не интимной. Но важная деталь для Драко была только одна — вывеска заведения. На ней был изображен, кто бы мог подумать, красный лев. Драко казалось, что она флажком отмечала его на карте Англии, указывая на то место, где его можно найти. Вот только как об этом догадается его лев? И вспомнит ли? Нет, не вспомнит. И стоило бы вырвать из сердца все чувства и стараться жить дальше, вот только они так плотно вросли в него, что Драко рисковал распотрошить себя и потом уже не склеить обрывки. А надежда колоколом била в голове, пульсировала в висках вместе с выпитым алкоголем: «Он же Избранный, он все вспомнит! Найдет, не оставит одного!» Драко одним глотком осушил содержимое стакана и с громким стуком опустил его на стол, отчего на него исподлобья посмотрел бармен. Появилось странное желание извиниться перед ним. «Понабрался», — с полуулыбкой пробормотал Драко; еще бы день-другой общения с гриффиндурком и начал бы благодарить за обслуживание персонал. Уголки губ нервно дернулись и опустились. Поздно заниматься его воспитанием, да и некому уже. Позади послышался шум; Драко резко обернулся и, подавив стон разочарования, окинул взглядом небольшую компанию, что собралась вокруг деревянного пятачка сцены: несколько молодых людей выставляли аппаратуру, тянули какие-то провода, пытались пристроить в небольшом углу барабаны. Становилось все оживленнее, но Драко не хотел уходить отсюда, пока не придумает более разумный план, как вернуть себе прежнюю жизнь. Поэтому он только искоса наблюдал за движением у сцены, пытаясь разглядеть, что же там происходило. — Что это? — спросил он в никуда, интересуясь больше по привычке. — Довольно популярная в последнее время группа, — рядом за барную стойку присел парень. Первое, что бросилось в глаза, — татуировка, покрывающая всю руку от кисти и выше, уходя под рукав черной футболки: цветы, что больше напоминали пионы, среди своих нежных лепестков скрывали череп, с зияющими провалами глаз, раскрытой, словно в оскале, челюсти, с кусочками плоти на скулах и впадиной на месте носа. Драко замер, вглядываясь в четкие линии рисунка, и почувствовал, как начало жечь предплечье левой руки — фантомная боль, что временами возвращалась в замаранную руку, как бы напоминая, что вместе с чернилами темного заклинания на ней осталась и чужая кровь, намертво въелась, заклеймила труса и убийцу. «Не смей так говорить!», — резкий голос из воспоминаний, а вместо боли жаркий поцелуй в отвратительную татуировку. — «Это отметка твоей любви к ней, желания пожертвовать собой ради семьи, доказательство твоей человечности, это память об убийствах, которые ты не совершил, о спасенных, которым ты дал шанс на жизнь! Это метка, как мой шрам — путь, который нам приготовили, долг, который мы отдали, рана, которую нам вовек не залечить, но с которой нам нужно жить дальше!» Драко моргнул, отгоняя воспоминание и поднимая взгляд выше, и только сейчас заметил, что парень с татуировкой всё это время о чем-то с ним говорил. И от его нахального взгляда и счастливой улыбки захотелось стукнуть его стаканом. Но бармен продолжал коситься на Драко, поэтому тот решил отсрочить покушение. — Не слышал о них? Драко непонимающе окинул его взглядом. В пабе, конечно, стало оживленнее, но скорее из-за вечера пятницы, а не из-за «популярной группы», но он сейчас точно не хотел обсуждать это. У него хватало тем для размышлений. Драко отвернулся и аккуратно подтолкнул свой стакан бармену, тот без слов бросил ему еще колотого льда и налил старого доброго виски. — Они сегодня выступают, после концерта могу провести в гримерку, — незнакомец поиграл бровями. Не было бы у Драко аристократического воспитания, он бы открыл рот от удивления. Какая гримерка в этом пабе? Проход между туалетом и кухней? И главное… «Это подкат? Даже на Гриффиндоре действуют более тонко», — мысли о львятнике неминуемо вели к самому знаменитому льву, отчего внутри все скрутило в тугой узел. Драко поморщился и в один глоток осушил содержимое стакана. Виски мигом опалило глотку, отчего Драко закашлялся, выплескивая часть алкоголя на свои бледные пальцы, что крепко вцепились в стакан. В носу защипало, и заслезились глаза. Драко достал из кармана брюк платок с вензелями — единственное напоминание о его роде — и вытер сначала лицо, а после руку, старательно делая вид, что ничего нелепого не произошло. Горло неприятно саднило; последний раз он так давился виски, когда в одиннадцать лет решил попробовать содержимое бокала отца, пока тот на время вышел из кабинета. После того случая у него долго болело горло, а сесть, не поморщившись, Драко смог только через несколько дней. Рядом послышался смешок, возвращая Драко в реальность. — А ты само очарование, — протянул парень, после чего взял со стойки кружку с пивом и отсалютовал Драко. Жар опалил щеки, а ненавистная краснота выступила пятнами на бледном лице. Драко крепко сжал кулаки, чтобы не сорваться и по-маггловски не набить морду новому знакомому. Его мир рушился, но хотелось бы сохранять при этом лицо. Если он начнет драку, то привлечет не то внимание, что желал всем сердцем. «Ударить словом, а не кулаком», — дал себе установку Драко. Он решительно отодвинул бокал к бармену, поворачиваясь полностью к сцене и пряча платок в карман. Вот только остроумный ответ на ум не приходил, время тянулось, а незнакомец всё продолжал на него смотреть с усмешкой. «Может, с Гарри они украли у меня и остроумие?» — нелепая мысль еще сильнее раздразнила уязвленное самолюбие. Драко не выдержал: — Что тебе от меня нужно? — Я Лип, Лип Уокер. — И? — Драко непонимающе приподнял бровь, чуть наклонив голову. На фоне заиграли первые аккорды, послышался мерный стук барабанов, а светловолосый юноша притянул к себе стойку с микрофоном и запел. Драко даже голову не повернул, всё так же продолжал сверлить взглядом насмешливые глаза Липа. — Я менеджер этой группы, — Лип кивнул в сторону выступающих. Драко ждал дальнейшего объяснения, но Лип молчал, видимо, решив, что самое важное он уже сказал. — Ты мой вопрос не понимаешь или просто тупой? — прошипел Драко; ему уже порядком надоела эта ситуация. Лип, видимо, не ожидал такой реакции, поэтому на секунду замер, взъерошил волосы и виновато посмотрел на Драко, интересуясь: — Ты же из «OK! Magazine»(2)? Драко внимательно посмотрел на парня, обвел взглядом зал, убеждаясь, что никто за ними не наблюдал. — С чего же ты так решил? — он наклонился ближе к Липу. — Мы в баре, — тот счастливо улыбнулся и указал на Драко стаканом, — а на тебе костюм! Драко еле удержался, чтобы не отреагировать на плебейский жест, но внутреннее чутье подсказывало, что сейчас лучше не торопиться. Он смахнул пылинки с плеча строгого костюма темно-серого цвета, который он надел по особому случаю: сегодня в первый раз после суда его вызвали в Министерство, а вышвырнули его оттуда последний раз. «Словно на свои же похороны вырядился», — с досадой думал Драко с утра, но сейчас этот костюм мог бы дать ему шанс найти путь, в окончании которого должен был ждать его подарок судьбы и личное проклятье. — И зачем же я здесь? — Так статью же о нас написать. Драко постучал пальцами по гладкой столешнице, представляя, как становится известным журналистом, а Гарри, покупая продукты в маггловском магазине, натыкается на обложку журнала, где напечатано лицо Драко, вспоминает его и бежит… Куда-то там, где обитают всякие известные журналюги. «Нужно будет попросить фотографа снимать мое лицо с левой стороны, так мой профиль кажется более мужественным», — сделал себе мысленно пометку Драко, с трудом себе представляя, как вообще стать журналистом в маггловском мире. Но мозг уже начал искать решения — а это уже шаг вперед. — Приметы ваши не дают, поэтому пришлось самому тебя в толпе искать, — хмыкнул Лип, делая очередной глоток. Драко на секунду завис, а потом недовольно спросил: — Как же без фотографии? — Вот и я о том, в журнале же просто фамилию и имя выделяют жирным. Совсем вы скрытные личности. Если бы не моя внимательность к деталям, я бы тебя и не заметил! — Лип зачем-то постучал указательным пальцем себе по лбу и самодовольно улыбнулся. Драко скривился. Это не то, чего он хотел. «Думай, Драко, ты же Малфой; как говорила тетя Белла: «Малфои и из дерьма гиппогрифа могут добыть золото и к троллю в задницу незаметно проскочить»! Должны быть другие пути дать о себе знать, не нарушая взятого обета…» Лип что-то начал рассказывать, но Драко только устало водил пальцем по кромке стакана, частями улавливая суть его рассказа. — Группа у нас молодая, но перспективная! Мы начали играть еще… Нас крутили даже на радио! Правда, на местном, но… Вот только вокалист у нас уходит, у него девушка родила недавно, но так и я раньше на бэке… Драко обернулся на сцену, где уже не первый кавер исполняла, на его взгляд, ничем не примечательная группа. Не хватало ей чего-то. Или кого-то. Драко внимательно осмотрел вокалиста: молоденький блондин, худой и высокий — моль недобитая, но счастливая, вон как улыбается и руками машет! — Голос у мальчишки слабоват, — мстительно протянул Драко, отвернулся обратно к бармену и попросил: — Стакан воды. — Что? — Лип схватил его за плечо и повернул его в свою сторону. Драко передернул плечами и улыбнулся, отчего новый знакомый непонимающе на него уставился. Лип Драко напоминал Уизли: такой же человек с перепадами настроения, которого вывести из себя было проще простого. И ссоры их всегда были такими детскими и надуманными. Но перебранка отвлекала от тяжелых мыслей, ноющей боли, что плескалась глубоко внутри. — Да его еле слышно из-за музыки, — протянул Драко, лениво растягивая гласные и наслаждаясь обиженным выражением Липа, а после посмотрел на него с вызовом и спросил: — Зачем мне о таком писать? — Хочешь сказать, сам бы смог лучше? — Лип сложил руки на груди и уставился на Драко сверху вниз, но Малфоя таким нельзя было смутить, он лишь усмехнулся и уверенно ответил: — Смогу.

***

Кровать баюкала его в своих пуховых объятьях, а за окном уже светило летнее солнце, до того яркое, что ощущалось даже через закрытые веки. Открывать глаза не хотелось, как и вставать и куда–то идти. Хотелось растянуть эту сонную негу. Гарри обнял подушку, плотнее прижался к ее мягкому боку и умиротворенно вздохнул. Такие моменты становились редкостью, поэтому он их ценил. Рядом скрипнула кровать, и через мгновение его левой щеки легонько коснулись теплые пальцы. Гарри замер, боясь спугнуть робкое прикосновение. Владелец руки уже смелее провел линию от скулы к уху, заправляя непослушную прядь. Нежность этого жеста пустила мурашки по загривку, а когда рука исчезла, захотелось сразу потянуться за ней, требуя ласки и внимания. Гарри бы так и сделал, если бы не шепот, до того тихий, что было сложно разобрать слова, словно кошка что–то мурчит рядом: смысл слов не важен, главное — та любовь, что пропитала их. Гарри на секунду замер, прислушиваясь. Шепот рядом не хотелось прерывать, хотелось только пододвинуться ближе, заключить в объятья его хозяина, чтобы слова были ближе к сердцу, чтобы дрожью пробегали по сонному телу. И желание неожиданно разбавил страх, он дегтем смешался со сладостным чувством внутри, отравляя и обездвиживая. Гарри боялся шелохнуться и открыть глаза, словно это могло разрушить весь момент, дементором высосать тепло и счастье, что переполняло его. Поэтому Гарри позволил себе лишь осторожно приоткрыть глаза, не размыкая ресниц. Через яркий свет сложно было что–то разглядеть, человек рядом казался сотканным из солнечного света — белый, яркий, ослепляющий, но такой родной. Свой. И от этой мысли хотелось еще сильнее зажмуриться, наслаждаясь щемящим чувством нежности, что рвалось из груди и блестело на ресницах. Хотелось протянуть руки и обнять свой свет, свое солнце, свою жизнь. Гарри чуть помедлил, но, затаив дыхание, осторожно поднял руку и медленно потянул ее к теплу; еще чуть-чуть, и он сможет его коснуться… Нежный смех рядом, такой тихий и понимающий, и уже чуть слышней: — Гарри… И от этого голоса мурашки уже табуном пронеслись по голой коже. Гарри улыбнулся и… — Гарри! — недовольный вскрик контрастом ударил по ушам, вынуждая резко распахнуть глаза. Он лежал в своей кровати, только вот вместо солнца за окном — серые тучи, отчего в комнате темно даже утром. И никто не лежал рядом, мурча разные нежности, только Джинни стояла возле края кровати, подперев бока руками. Рыжие волосы разметались по плечам, брови нахмурены. — Почему ты еще не готов? Нам через тридцать минут нужно быть уже у Рона! Гарри мотнул головой, стараясь сбросить остатки сна. Было такое ощущение, что всю картинку он словно видел со стороны. Голова отказывалась воспринимать действительность, хотелось только накрыть голову подушкой и постараться вернуться туда, где свет, тепло, тихий шепот… — Быстро собирайся, я жду тебя внизу! — недовольный голос Джинни, за которым последовал резкий хлопок дверью. В комнате тихо, но холодно и неуютно, Гарри постарался закутаться в одеяло, натягивая его до самого носа. Точно. Джинни, ланч у Рона и Гермионы. На первый взгляд, отличные выходные, но Гарри лучше бы их провел в своей комнате, запираясь, отгораживаясь от остальных. Казалось бы, что после войны наступило то время, когда нужно радоваться жизни, любить, встречаться с друзьями. Просто жить. Но всё ощущалось неправильным, словно замыленным. Это то самое чувство, когда снимаешь очки и стараешься жить без них. Люди и предметы вокруг становятся расплывчатыми пятнами, а Гарри хотелось резкости. Любовь к Джинни не была той любовью, о которой он мечтал, скорее привязанностью. Общение с Роном последнее время было натянутым; Гарри и сам не понимал, почему рядом с ним постоянно чувствовал какое-то раздражение. Гермиона временами кидала на него виноватые взгляды, отчего хотелось прикрикнуть на нее и приказать прекратить. И весь балаган вокруг него — одно сплошное яркое пятно — не выделить ни людей, ни событий. Работу он так и не нашел, хоть Кингсли его не раз звал в Министерство. Но нет. Туда он точно не отправился бы. Большую часть дня он лежал на ковре в библиотеке и рассматривал потолок. И задыхался. То ли от пыли, что копилась здесь годами, так как Кричер не мог выполнять своих обязанностей, то ли от чувства того, что он в неправильном месте. А какое можно назвать правильным, Гарри не знал. К собственной неопределенности добавились еще и отношения с Джин. Они жили вместе, хотя вещей ее в доме не было. Она спала в комнате Регулуса, а он продолжал каждую ночь ложиться именно в комнате Сириуса, а не с ней. На лето у них назначена дата свадьбы: он не помнил, когда ей делал предложение, но дата обведена красным в календаре, а приглашения уже разосланы. Гарри провел ладонями по лицу, стараясь снять странное ощущение тепла, что застыло на левой щеке, оно казалось уже чужеродным, неправильным. Гарри встал, направился в душ, после натянул футболку и джинсы. Провел рукой по волосам, растрепав их еще сильнее, и, кивнув сам себе в отражение, спустился по лестнице на первый этаж. Джинни сидела на диване в гостиной и листала какой-то яркий журнал. Ее розовые длинные ноготки неприятно стучали по глянцевой обложке, а брови всё еще были сведены. Гарри сделал вид, что не заметил это, прошел мимо нее прямо к выходу из особняка. — Поехали? — Гарри ловко подцепил брелок из вазы в прихожей и хотел было выйти, как Джин схватила его за локоть. — Неужели опять? — она жалобно хныкнула. — Я не хочу на машине, давай камином! Времени совсем мало осталось! — Ты же знаешь, что от каминов мне плохо, тут не так долго ехать, мы быстро, они даже за стол не успеют сесть, — Гарри коснулся ее щеки, пригладил растрепанные волосы, Джин улыбнулась, хотя улыбка была кривоватой. — Трансгрессия? — со слабой надеждой в голосе, но Гарри только мотнул головой. Нет, он не готов сейчас встретиться с друзьями, нужно хоть немного расслабиться, привести мысли в порядок. — Ладно, — Джинни тяжело вздохнула, но все же вышла за Гарри во двор. Было душно. Воздух в салоне автомобиля смешивался со сладкими духами Джинни и запахом бензина. Гарри посильнее сжал тонкий обод руля и мельком взглянул на спутницу: та сидела рядом и увлеченно работала пилочкой над своими ноготками. — Джин, давай уберем крышу? — нотки мольбы в своем голосе Гарри казались чужеродными, но утро и так не задалось, а хотелось наслаждаться поездкой в любимой машине, а не вариться в этой духоте всю дорогу. Джинни замерла и уставилась на него с осуждением. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда спутываются мои волосы! И это пыльная дорога, вся грязь сразу полетит в салон, — она еще раз провела пилочкой по ногтю, отчего послышался противный скрежет, и сдула белую пыль прямо себе под ноги. Гарри скривился. Он очень любил свою машину — Chevrolet Impala Convertible. Она досталась ему от отца. После окончания школы Гарри сразу занялся оформлением своего наследства, распоряжениями насчет имущества. И однажды, обследуя домик в Годриковой впадине, Гарри наткнулся на гараж. Замок не нужно было взламывать или обстреливать заклинаниями, дом его принял, и двери гаража сразу распахнулись, как только он приблизился к ним. В самом центре небольшого помещения стояла красная машина с белой полоской по периметру и белой мягкой крышей. Это была любовь с первого взгляда! И теперь казалось кощунством неспешно вести ее по дороге с закрытой крышей и окнами. Ведь Impala — это, в первую очередь, именно ощущение свободы, это ветер в волосах, это воздух, наполняющий грудь, это яркое солнце, что греет своими лучами вечно холодные руки, что так и тянутся вверх, чтобы почувствовать, как ластится воздух. Гарри тряхнул головой, отгоняя неясные образы, и вновь покосился на Джин. Джинни не любила его машину. И он не любил Джинни в своей машине. Словно она не должна была находиться здесь, хотя и была частью его жизни. С ней эта машина ощущалась консервной банкой — плотно закрытой, запечатанной. И воздух словно специально из нее выкачивали. Джинни от него отвернулась и продолжила пилить ноготки; звук раздражал, но начинать новую ссору не хотелось, поэтому Гарри потянулся к кассетной магнитоле, включил ее и закрутил тумблер в поисках нужной радиостанции — 105.4 FM. Заиграла веселая музыка, а бархатистый голос Фрэнка Синатры звал полететь куда-нибудь с ним. И Гарри готов был поддаться чарующему голосу певца, бросить всё и уехать далеко-далеко. Подальше от Аврората, Британии и старой жизни. — Что? Станция Magic? — Джинни хихикнула со своего места. — Неужели тебе не хватает магии в жизни? Она убрала пилочку в сумку и потянулась к тумблеру, шипение прервало пение Фрэнка, на что Гарри хотел возразить, но не успел. Заиграла одна из тех песен, что любила Джинни, но ненавидел Гарри — что-то очень ритмичное, без слов и без смысла. На дисплее было указано: Heart 106.2 FM. — То есть мне любви не хватает? — вопрос вырвался больше от обиды. Джинни встрепенулась и отвела взгляд. — Скоро мы приедем? Мы уже опаздываем! — она увлеченно смотрела в окно, а Гарри хотелось схватить ее за плечи и повернуть к себе, но он только сильнее сжал руль руками и сосредоточенно уставился на дорогу. Что-то было странное, неправильное во всей ситуации. Гарри часто ощущал, что находился не там, где должен быть, делал не то, что хотел. Он словно был героем какого-то фильма, жил по сценарию, улыбался в камеру, а кто-то ему за кадром кричал «Вперед!», «Еще дубль!», «Мотор!», а вот заветное «Снято!» всё не звучало, и дуло камеры неустанно за ним следило — съемки все не заканчивались, а фильм все больше напоминал ситком. Вот только смеяться не хотелось, да и не нужно было, для этого был закадровый смех.