Невзирая на трудности

Выхожу со льда после показательных выступлений, знаю, что скоро ОНА уезжает, точнее уже завтра. Мысли в голове путаются, сложно преодолеть себя, сложно идти на разговор первой. Я знаю, что Тутберидзе до того непредсказуема, что может и прогнать цветами под пятую точку. Вижу спину Алины и понимаю, что лучшего шанса узнать номер комнаты Этери Георгиевны мне не предоставится. — Аля, стой, подожди меня… Я бегу, задыхаясь. Останавливаюсь возле неё и не могу перевести дыхание. Складываю руки в ладони и умоляюще спрашиваю: — Алинка, пожалуйста, скажи, где живет Этери Георгиевна, это очень важно. — Ну не знаю, — задумчиво протянула Аля. — Она потом меня четвертует, я не уверена, что она хочет, чтобы ты к ней приходила. Загитова еле сдерживала смех, но все-таки показательно сделала важное лицо, словно представляя, что ей будет за столь наглое и дерзкое рассекречивание «совершенно секретной информации» посторонним лицам, в виде Женьки Медведевой. Но под строгим взглядом Медведевой она сдалась. — Ладно, так уж и быть, скажу, номер 199. Но смотри, с тебя автограф Юдзуру, попробуй только не взять. — Договорились, это совсем не сложно. Скажу ему, что сама Алина Загитова, олимпийская чемпионка и теперь чемпионка мира просит у него автограф, но стесняется, и поэтому, послала меня, скромного призера Олимпийских игр на поклон. Я буду как засланный казачок. — Да ну тебя, вот только попробуй так сказать, иначе твоё лицо «совершенно случайно» окажется по траектории движения моего кулака… — Эй, я тебя такому не учила — обиженно протянула фигуристка. — Конечно, не ты, это Стася Константинова дала мне пару уроков. Загитова весело показала язык и скосила глаза, указывая старшей подруге на что-то или на кого-то. Медведева увидела за спиной Алины Трейси, которая глазами спрашивала о положении ныне существующих дел. Женька важно кивнула и позволила себе улыбнуться широко и искренне, как улыбаются малые дети. Цветы приготовлены, только вот не воспримет ли она это как издевательство? У меня оставалось совсем немного времени до отъезда бывшего тренера, но я никак не могу заставить себя пойти в номер к НЕЙ. Ладно, все, успокойся, Медведева. Если ты сейчас в течении пяти минут не соберёшься и не пойдёшь мириться, ты станешь официально признанной слабачкой, которая недостойна бронзовой медали на этом Чемпионате. Я медленно выдыхаю весь страх, сомнения, грусть и оставляю их в этой комнате. Нда, все- таки разговаривать сама с собой — это уже ненормально, надо в Канаде провериться у психотерапевта. Иду… Иду, как черепаха, неторопливо и неспеша, но чем ближе я подхожу к заветной двери, тем моя походка становится более нервной, на лбу выступил холодный пот, я уже не соображаю ничего. Стучу… Стучу тихо, словно опасаясь нарушить тишину вокруг меня. Прислушиваюсь… Мир замирает, мне кажется, что я ощущаю даже эти секунды, которые, как назло протекают медленно. Раз… Два… Три… Дверь резко отворяется и я быстро, проглатывая некоторые звуки, начинаю говорить, боясь, что у меня захлопнут дверь прямо перед носом. — Здравствуйте, это вам. Я протягиваю ей букет и предугадывая ее движения, я резко отодвигаюсь корпусом подальше, но в тоже время придерживаю дверь кончиком своего кроссовка. — Не бейте, пожалуйста, вы же просили цветы, вот они и вот я — ваша Женька. — Медведева, дерзить ты будешь Орсеру, не нужны мне твои подачки, это раз. А два, ты-не моя Женька, ты — канадская Медведева. Проваливай! Тутберидзе поджала губы в тонкую нить и приподняла подбородок, словно ещё больше хотела подчеркнуть то, что мы чужие друг другу, как будто не было этих одиннадцати с половиной лет вместе. Меня начинает трясти, я не понимаю, как ещё продолжить разговор и поэтому тихо и неуклюже говорю срывающимся голосом:  — Этери Георгиевна, пожалуйста, ради всего, что у нас было, ради всех моментов, которые делали нас близкими и родными. Неужели уже не помните, как я вешала нашу медаль вам на шею, как вы мне каждый раз перед соревнованиями делали прически и одновременно успокаивали, как мы в прямом смысле вместе учили с вами тройные прыжки и даже четверные, как вы меня угощали запрещённым тортом после соревнований, а потом включали строгого тренера и отчитывали меня, как вы нежно перед сном целовали меня в лоб и укрывали одеялом, думая, что я уже вижу десятый сон. Такое не проходит бесследно. Выслушайте меня, я уверена, вы сами тоже хотели поговорить со мной.  — Какое самомнение — иронично ответила Тутберидзе. — Я свое решение не поменяла, вон из моего номера.  — Я упёртая, вы знаете, буду сидеть у вас под дверьми. Я, Евгения Медведева, если пообещала, то сдержу обещание чего бы мне это не стоило. Тутберидзе ухмыляется и закрывает дверь у меня перед носом. Сажусь на пол с видом победителя, я знаю, что Этери Георгиевна тоже упрямая, но я упрямее. Мы стоим друг друга. Мимо пробегает Шома Уно, я торможу его, прежде чем он в меня врежется и говорю просящим голосом:  — Шома, ты не можешь взять автограф Юдзуру, между прочим, для Алинки. Станешь героем в ее глазах, который угадывает все ее желания. Фигурист резко выдыхает и ревнивым голос уточняет:  — Во-первых, зачем тебе мне помогать, а во-вторых, зачем Загитовой понадобился автограф Ханю, можно было бы и у меня взять, я вообще-то тоже неплохой фигурист.  — Не ревнуй, не к лицу тебе, а так, считай, что сегодня я добрая. Шома удовлетворился ответом и резко стартует, убегая совершенно в другую сторону. Проходит час, два, три, я засыпаю… Мне снится, что рука гладит меня по голове, такая родная и тёплая. Я как котёнок начинаю что-то мурлыкать себе под нос, но до конца не осознаю суть всего происходящего. Раздаётся тихий шёпот: — Жень, пойдём, ты же замёрзнешь и заболеешь, дурочка моя. Этери Георгиевна нежно, но твёрдо тянет меня за ладонь. Я еще не могу отойти от сна и поэтому нахожусь в какой-то прострации, но подчиняюсь и иду следом за ней. Тутберидзе укладывает меня спать на свою кровать. Едва ощутимо поглаживая меня, обводит все контуры моего лица, будто вспоминая и что-то говорит. Я разбираю отдельные слова, вцепляюсь в ЕЕ руки, боясь, что все это окажется простым сном и засыпаю… Утро, солнце светит мне прямо в глаза, вынуждая проснуться… Я не верю свои глазам, поэтому жадно рассматриваю лицо МОЕЙ Этери Георгиевны, отмечая произошедшие изменения. Все такие же белокурые и кудрявые волосы, появилось много мелких морщинок, которые ничуть не портили ее. Сколько же она всего пережила… Она просыпается, щурит глаза и не спрашивает, а утверждает: — Нам надо поговорить, Медведева…

<center>

</center>