Сынки-папики

Ынхёк стоял на балконе и посасывал сигаретку, крутя в руках цепочку с кулоном в форме императорской короны, усыпанной мелкими разноцветными стразами – подарок на его двадцать второй день рождения, который он получил, уже покинув квартиру Шивона и Суён. Больше полугода прошло с последней их встречи. Хёк часто узнавал о своих друзьях у общих знакомых, также он знал, что они его искали. Симба себе места не находил, не зная куда пропал его лучший друг и беспокоясь за свою любимую, которой нельзя было переживать ввиду положения. Пара так и не поженилась, желая для начала найти своего друга, а уже потом устраивать банкеты и церемонии венчания. Вообще, в мечтах Шивона было жениться в один день с Хёкдже, но сказать по правде, он ни разу не видел возлюбленных своего лучшего друга, да и в принципе никогда не задавал ему подобных вопросов. В жизни Шивона всё стремительно налаживалось: рядом была девушка, любимая им всем сердцем, которая вот-вот подарит ему сына – пол ребёнка уже был определён; он начал играть более значимые роли в дорамах и фильмах, его талант привлекал режиссёров и сценаристов, прославляя по всей стране; заработка хватало, чтобы выкупить квартиру, когда-то снимаемую им и его друзьями, приобрести машину – современную иномарку, прокаченную по всем стандартам безопасности и удобства. Чхве Шивон жил бы припеваючи, если бы и Хёкдже был рядом. Парню не хватало поддержки друга, его тепла и веселящих оплошностей. Без Хёка жизнь казалась пустой, и ни работа, ни учёба, которая подходила к концу, ни любимая девушка, ни ожидание ребёнка не могли её заполнить. В пустом пространстве души зарождался страх, который порой сменялся истерикой, когда нужно было быть сосредоточенным и решительным. Шивон терялся и всё больше погружался в боль от потери, ведь спустя больше полугода, он начал считать, что именно потерял Хёкдже, по крайней мере, таким, каким он его знал. Ынхёк же не скупился делать крупные ставки на батлах и выигрывал их – талант было ни пропить, ни прокурить. Живя вместе с Хичолем, он не тратился на арендную плату, еду, одежду. Рыжий всё предоставлял ему задаром, но на деле же он срывал крупные куши каждый раз, когда Хёк побеждал. Они довольно редко виделись, чаще обычного сталкивались в барах и клубах, дома же практически не пересекались, а на батлах возможность встретиться среди толпы народа и вовсе не предоставлялась, да и большого желания не было. Хотя через какое-то время они начали называть друг друга хорошими друзьями, особенно когда Хёк выпивал лишнего. – Когда Суён рожает? – Хичоль более чем хорошо был осведомлён о брошенных Хёком друзьях, поэтому знал, что именно парня волнует последнюю неделю. – Я подсчитывал… она должна родить в течение этого месяца. Сентябрь уже уступил место октябрю, забрав с собой золото осени и оставив лишь серость улиц. Зачастили дожди, которые лишь поверхностно орошали землю и пакостили слякотью, остающейся после них. Солнце уже не так пригревало, как летом, поэтому в одиночестве Ынхёку становилось всё холоднее, а тоска так вообще его никогда не покидала. Он жил только работой, копя деньги на мечту, которая ещё не оформилась в его мыслях, учёбой, танцами и редкими зависаниями с новым другом в клубах. Забыть Шивона как возлюбленного у него не получалось, поэтому он боялся возвращаться к друзьям, хотя и знал, что они его ждут. Причинять себе боль стало для него запретом, табу, ради соблюдения которого он жил будто бы не своей жизнью, а чужой, прожигая её направо и налево. Дни Хёкдже безостановочно ускользали и терялись в его прошлом, совершенно ничего не оставляя после себя. 15 октября он еле соскрёб себя с подушки – прошедшая ночь была одной из самых пьяных за последние пару месяцев, – поэтому он никуда не собирался идти и хотел провести весь день дома один. Однако ближе к вечеру ему позвонил Хичоль и попросил приехать в больницу. Танцор в растерянности собрал всё необходимое для человека, который на несколько дней оказался запертым в больничной палате, и на всех парах побежал к Чолю. По счастливому стечению обстоятельств именно тем вечером трём друзьям было суждено столкнуться в одном месте. Хёкдже, блуждая по больнице, ушёл в другое её крыло, куда привезли молодую девушку, кричащую от боли. Этой девушкой была Суён. Врачи быстро везли её на каталке в реанимацию, то и дело убирая от роженицы руки Шивона. Со стороны наблюдая эту картину, Ынхёк замер в беспамятстве, выронив сумку с принадлежностями Хи. Суён извивалась на каталке, постоянно хватаясь за большой живот и истошно крича, вводя Хёка в ещё более потерянное состояние. Он абсолютно не знал, чем помочь и в его ли это вообще силах. Девушку увезли за стеклянные двери, разделяющие общую зону и зону, куда можно было входить только работникам больницы, оставив Шивона одного. Парень упал на колени, хватаясь за голову одной рукой, а другой – начал бить в пол, раздирая костяшки в кровь. – Ши… – Хёк подошёл к другу и присел рядом с ним на корточки. Тот поднял заплаканные глаза на него и, ничего не сказав, сначала ударил в челюсть кулаком, а затем сжал в крепких объятиях и заревел навзрыд. – Тише-тише, всё будет хорошо, скоро ты станешь папой, – успокаивал друга Хёкдже, поглаживая его по спине, шепча всякие глупости, делясь своим теплом с ним. – Где ты был, подлец? – Там, где меня уже нет, – отговорился танцор, добродушно улыбаясь и усаживая Шивона на лавку около стены длинного коридора с белоснежными стенами. – Что произошло? – Пока ехали сюда на скорой помощи, врачи сказали, что роды будут сложными. – Не переживай, я принёс свою удачу с собой, так что всё будет наилучшим образом. – С твоей-то удачей только под забором погибать, – усмехнулся Симба и громко высморкался в салфетку, протянутую ему Хёкдже. – Чёрт! Забыл. Я быстро! – танцор подскочил с лавки, хватая сумку с пола и уже было ринулся к Хичолю в палату, как его схватил за рукав Шивон. – Опять ведь пропадёшь… – На этот раз я точно вернусь, – Хёк вложил во взгляд всю свою честность и, заверив друга тёплым рукопожатием, скрылся из виду. Он интуитивно бежал по коридорам, выискивая номер палаты, который ему сказали в регистратуре, и думал о том, что снова солгал другу и любимому человеку по совместительству и точно также пропадёт из его жизни, только в этот раз навсегда. Наконец, найдя нужную палату, Ынхёк выяснил, что Хичоль попал в серьезную аварию ещё четыре дня назад, сломав ногу в нескольких местах, и только-только начали проявляться признаки его выздоровления. Ему сделали сложную операцию, и как минимум ещё месяц парню придётся, не вставая, лежать в больнице. Соответственно, все свои обязанности Хичоль передал в руки Хёка, который ни капли этому не обрадовался. Ему нужна была свобода. – Ты же будешь меня навещать? – состроив умилительную моську, Чоль посмотрел на своего друга, который не мог сидеть на месте. Танцору требовалось находиться если не рядом с Шивоном, то хотя бы наблюдать за ним со стороны. – Я пойду, ладно? – Мне же скучно, посиди ещё немного со мной… – Суён привезли сюда, она сейчас рожает, а Ши… – Понял! Вали к нему, – Хичоль хотел развернуться к Хёку спиной, но у него получилось только повернуть голову в сторону. – У него, понимаешь ли, друг чуть не умер, а он рвётся к тому, кому на него плевать. – Я люблю его, Хи, а с тобой мы уж точно ещё увидимся. Когда Хёкдже вернулся обратно к стеклянным дверям реанимации, то увидел, как Шивон обнимает врача и улыбается своей обворожительной улыбкой. Значит всё, и правда, хорошо. И с ребёнком, и с его матерью. Облегчённо вздохнув и насмотревшись на друга, Хёк ушёл домой, даже не подозревая, что Шивон прождал его почти всю ночь на той лавке, где тот его оставил. Утром Суён с ребёнком перевели в обычную палату, а устаканив все дела, Шивон завалился спать на кушетке, соседствующей с кушеткой его любимой. Девушка была безумно счастлива, смотря, как её сын и его отец даже находясь в разных углах палаты, спали в одинаковых позах. Те две недели, в течение которых друзья Хёка всей семьёй пребывали в больнице, а сам он тайком наблюдал за ними через окошечко на двери в палату, нестираемой печатью отразились в его памяти, последующие месяцы заставляя жить только ими. Новорождённого мальчика назвали Донхэ. Его родители были однофамильцами, поэтому разногласий не заимелось. Маленький Чхве рос день изо дня, радуя своей активностью, но и на удивление достаточно тихим нравом. Суён, бросившая пение ещё на шестом месяце беременности, вспоминала свои навыки, напевая колыбельные сыну. А ещё совсем зелёный папаша часто начал разминать сводившие от постоянной улыбки скулы. Наблюдая за счастьем молодой семьи, Хёкдже был не менее счастлив, и в то же время его изнутри убивала боль. Он часто не понимал сам себя. Ведь мог остаться и не испытывать хотя бы боли от разлуки с друзьями. Мог, не прячась за стволами деревьев, наблюдать за новоиспечёнными родителями, гуляющими в парке с ребёнком. Он мог идти рядом с ними. Хёкдже мог, не спрашивая, врываться в их жизнь, менять её русло, добавлять свежей воды или же мутить её. Тогда бы друзья не мучились поисками его, не приходилось бы скрываться от них, тогда бы точно все были счастливы, хоть Хёк бы и продолжал испытывать к Шивону отнюдь не дружеские чувства. Именно эта нечестивая, как считал сам Ынхёк, любовь запрещала ему следовать собственным желаниям. Никаких встреч, никаких разговоров, никакого совместного с друзьями счастья, пока любовь не исчезнет. После – сколько угодно, но оскорблять неподдельную привязанность Шивона и непорочную веру Суён в хорошего мальчика Хёкдже он не имел права. Также он чётко осознавал всю искренность своего чувства, понимал, что оно настолько глубоко, что так просто забыть его не получится. Вычеркнуть годы самого тёплого и прекрасного, что когда-либо испытывал, танцор не мог. – Может, сходим куда-нибудь? Всё-таки у тебя день рождения, хотя бы подарок себе сделай… Хичоль зашёл в комнату друга и выжидающе посмотрел на него, лицом вниз разлёгшегося звёздочкой на кровати. Хёк и ухом не повёл на предложение Чоля, продолжая притворяться, что ещё спит – часы только-только обнулили девятый час утра. Плотные шторы пропускали в комнату тёплые лучи восходящего на горизонте солнца и посыпали паркетный пол мелкими солнечными зайчиками. Форточка была приоткрыта, поэтому, когда рыжий вошёл к другу, распахнув дверь, в комнате образовался несильный сквозняк, щекочущий кожу обнажённой спины Хёкдже. Парень окончательно проснулся и занял мысли тем, что сегодня уже второй раз, когда он встречает день своего рождения без друзей. Без Шивона и Суён. Преследующая его уже в течение года грусть окрасилась в чёрные цвета и затмила и без того отстойное настроение тучами злости на самого себя. – Ну, так что? Поднимаешься или будешь отлёживать бока весь день? – Хичоль всё ещё стоял в дверях комнаты и неотрывно наблюдал за реакцией Хёка. – И куда ты хочешь сходить? – не открывая глаз, танцор перевернулся на спину, нащупал рукой упавшее ночью на пол одеяло и закутался в него по самый нос. – Для начала, пошли на кухню! Я приготовил тебе завтрак именинника! – Чоль заметно оживился, начал ходить по комнате друга, собирая разбросанные им вещи, расшторивая окна и впуская полноценные яркие лучи утреннего солнца. Стянув с Хёкдже одеяло, он полюбовался на привлекательное тело, которое так ни разу и не попробовал на вкус, и со словами «Поднимайся уже, соня!» направился в кухню. Танцор какое-то время ещё повалялся в своей кроватке, ему совсем не хотелось вставать, но пришлось. Еле разлепив глаза, он уселся на крае матраса и потянулся, поднимая руки вверх и растопыривая пальчики на ногах в разные стороны. Мышцы приятно ныли после ночного батла, который, естественно, парень выиграл, а усилившийся сквозняк уже до мурашек охлаждал не спрятанную единственной одеждой на Хёкдже – труселями, – кожу. Натянув на себя домашние штаны-треники и свободную футболку, Ынхёк поплёлся в ванную, шоркая по полу босыми ногами, а оттуда оправился на кухню к Хичолю. – Та-дам! – воскликнул рыжий и вскинул руки к потолку, выпуская на голову имениннику разноцветные конфетти и длинные бумажные ленточки-спиральки. – С Днём Рождения, друг! Пусть этот завтрак останется самым запоминающимся в нашей с тобой совместной жизни! – Спасибо, конечно. Но ты так говоришь каждый раз, когда приглашаешь меня позавтракать с тобой, при этом на столе ничего не меняется: те же две кружки кофе, тарелка с обычными бутербродами, горсть конфет трехмесячной давности. Всё как всегда. – Ты что не видишь этого? – обижено промычал старший, указав на тонкие свечи, воткнутые в половину бутербродов, которые, по всей видимости, предназначались Ынхёку, и переливающиеся маленькими сине-оранжевыми огоньками. Парень не одобрил шутку своего друга и с недовольным видом уселся за стол, всё ещё собирая прилипшие к его одежде конфетти. – Ну хочешь, сделаю так..? – Хи повытаскивал все свечи и засунул бутерброды в микроволновку, через минутку поставив перед носом Хёкдже горячие вкусняшки с расплавленным сыром и приятно пахнущей колбаской. – Удивил! – Ешь уже, обидчивый мой… – Ты мне свечи не дал задуть и желание загадать! – Чего как маленький? Свои желания нужно исполнять самому! Этим-то мы сегодня и займёмся! – И чем же, если это не секрет? – Не секрет, но тебе знать необязательно. Спустя полчаса завтрака, который состоял из неугомонной болтовни Чоля, разбитой им же тарелки и шоколадного трюфеля, опять же им потерянного и так и не найденного в безграничном пыльном пространстве под кухонным гарнитуром, Хёк занялся генеральной уборкой квартиры, пока старший выискивал в своём гардеробе, что бы надеть на предстоящую прогулку с другом. К тому времени, когда танцор уже буквально вылизал все полы, вытер везде пыль и помылся сам, рыжий только выполз из своей комнаты весь при параде. В свободных светлых брюках на белом ремне, цветастой рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы, с собранными в небрежный хвост волосами, солнцезащитными очками на носу и лёгкой курткой в руках. Хёкдже оценивающе осмотрел друга с ног до головы, подвёл его к зеркалу в прихожей, набрызгал ароматной туалетной водой и несильными пинками под упругий зад выпроводил его из квартиры, закрывая дверь на щеколду. Парню совершенно не хотелось куда-либо идти, особенно с этим расфуфыренным красавцем-недоумком, которого ему приходилось называть своим другом. После аварии Хичоль стал ещё более добродушно относиться к своему соседу, который чуть ли не каждый день приходил навещать его в больницу с корзиной, полной фруктов, риса и мяса – всё, что так любил больной. Как выписался, рыжий заделался в негласные менеджеры Ынхёка, сам занялся организацией батлов для него и выбирал соперников. Ребята неплохо сработались вместе, получая крупные порции навара после каждого выигрыша. Со временем Хёкдже начал раскрываться – как ни крути, но ему требовался собеседник, который мог бы выслушать, помочь, если надо, подсказать чем. И Хичоль стал им, полноправно влившись в друзья танцора. Для себя Хёк уяснил, что со старшим лучше никогда не спорить – он любыми способами, правдой или неправдой, добьётся своего. А во времена часто случающихся с Чолем истерик лучше не попадаться ему на глаза и в момент затишья – когда он переставал с криками крушить всю мебель в квартире, – успеть подсунуть ему свою жилетку в качестве носового платка. Поэтому, после того, как закрыл за рыжим дверь, Ынхёк направился в свою комнату переодеваться, слыша громкие вопли пополам с матом, не прекращающий трезвонить звонок и гулкие удары ногами о дверь. Вкус стиля Хёкдже был более скромным, и ему вдоволь хватило тёмно-синих узких джинсов, свободного тонкого свитера чёрного цвета с вырезом, открывающим острые соблазнительные ключицы, часов на широком ремешке и пары браслетов на другую руку. Кинув взгляд на своё отражение в зеркале прихожей, парень растрепал ещё не до конца высохшие волосы, придав им творческий беспорядок, и не без страха открыл дверь. – Ну-у, ничего так. С пивком потянет, – Хичоль присвистнул, осмотрев друга, и начал спускаться по лестнице. Он не был взбешён, как казалось по его крикам, или расстроен, что с ним отказались куда-то там идти. Рыжий просто знал, что Хёк пойдёт, даже если не хочет, а шумел он, так сказать, для проформы и сохранения сложившегося о нём мнения. – Какое пивко? Мне ещё выпивкой с прошлой недели поддаёт! – возмутился танцор, делая шаг обратно в квартиру. – Не бузи! Никакой выпивки, как сам захочешь, – Хичоль самостоятельно закрыл дверь и, взяв под руку друга, повёл его на прогулку. Полдня парни шатались по городу, заходя в магазинчики, где Чоль буквально заставлял танцора примерять различные несуразные шмотки, фотографировал его, тут же смеялся. В небольшой закусочной они пообедали, причём и тут не обошлось без шуточек старшего. То он заказывал анчоусы в томатном соку, то блюдо под названием «Обезьяньи булочки», то просил официантов чай с солью ради забавы принести. Сам он веселился, запечатляя на фотоаппарат реакции Хёкдже, которому совсем не в радость были подобные издевательства хёна. Но видеть искреннюю улыбку хотя бы на губах Чоля было сладостным для Ынхёка. Он вспоминал своих друзей, их улыбки, и становилось тепло на душе, хотя боль от расставания никогда не покидала парня, толкая его на безумные поступки. – Пошли на тот мост? – Хёк перебил очередную неудачную шутку друга и взглядом указал на видневшийся вдали из окон закусочной мост Банпо. – Пошли! Говорят, там батлы проходят ежедневно, неплохо бы было себя показать. – Я хочу на сам мост, пробежать до середины и посмотреть оттуда на город. Как раз к тому времени, пока доберёмся, темнеть начнёт. – Пошли, но не забывай, что у меня ещё кое-что есть для тебя. – Что именно? – Тебе ещё рано об этом знать. – Сам разговаривает со мной, как с ребёнком… Расплатившись за обед, парни пешком пошли в сторону Банпо, болтая ни о чём, разглядывая витрины магазинов, поедая мороженое и токпокки, купленные у милой аджуммы. Когда они добрались до моста, стало немного прохладно после тёплого весеннего дня и как раз пришло время бежать, не жалея сил, которых и без того уже было мало. Хёкдже проверил, крепко ли держится телефон у него в кармане, о деньгах он и не беспокоился – после столь долгой прогулки осталось совсем немного, – и ринулся со всех ног вдоль моста по тротуарной дорожке. Раскинув руки в стороны, он кричал от боли, выплёскивая всё накопившееся, всё, что долгое время держал в себе, не смея жаловаться кому-либо на своё существование. Он именно существовал, а не жил последний год. Существовал, как растение, подпитываемый алкоголем, никотином и экстази. Да, он нечасто употреблял столь вредные для здоровья препараты, но иногда боль зашкаливала на отметке максимум, нужен был выплеск, но обычным путём он грозил превратиться во взрыв. А дозы кайфа хватало, чтобы словить удовольствие, служащее транквилизатором и успокаивающим, играющим на нервах и трансформирующим существование в факт, с которым куда легче смириться. Следующая неделя не требовала для поддержания этого факта больше, чем пары затяжек, потом начинались срывы на стопки более крепкого спиртного, а месяц спустя руки вновь сами тянулись к белому порошку. – Надо с этим кончать! – прокричал Ынхёк, взобравшись на перила мостовой, и посмотрел вниз на бушующую воду реки. Единственным выходом из сложившейся в его недожизни ситуации он считал конец этого существования – его смерть. Хёк долго вынашивал в себе эту идею, ни с кем не делясь мыслями об этом, никому не задавая вопросов. Он считал, что ни одна слезинка не прольётся из чьих-либо глаз, если он исчезнет навсегда, а ведь на деле вокруг него было много людей, которые его любили. Тот же Хичоль вцепился в парня мёртвой хваткой, и ему хотелось бы всю жизнь делить квартиру с таким человеком, как Хёкдже. Шивон и Суён, не переставая, искали его, всё ещё поддерживаемые надеждой и верой в прекрасное будущее. Конечно, о том, что его искала и родная сестра, танцор даже подумать не мог, как и о том, что она вообще у него есть, но этот факт было не изменить, только если не его смертью. Однажды решившись привести в действие задуманное, он встретил Сонмина – ныне весёлого, жизнерадостного парня, постоянно светящегося своей очаровательной улыбкой и внутренней энергией, – Хёк решил повременить и вместе с тогда ещё простым встречным спрыгнул с поручня на твердую землю. Собственно, проблемы Сонмина оказались куда более глобальными, чем у самого Хёкдже, но такими похожими. Он не только любил, но и признался в этом парню, который, назвав его педиком, отвернулся, выказывая своё презрение. Сейчас Мин в норме, он нашёл помощь и заботу в лице Ынхёка, зажил по-новому, обзавёлся новыми друзьями, которые не стыдились его. Хёк же смог на недолгое время заглушить свои позывы к смерти, а в этот день – день его рождения, вновь увидев мост, с которого уже чуть не спрыгнул, всё вернулось. Вернулось с большей уверенностью в совершаемом грехе. Он был готов попрощаться со светом, лишь бы не чувствовать той боли, что глушила всё прекрасное вокруг, все предоставленные возможности жить дальше и получать от жизни всё, что бы он не захотел. Оставалось сделать только шаг, но перед этим хотелось лишь одного – увидеть, как солнце полностью закатится за горизонт. Когда от него останется лишь лёгкое свечение, которое вряд ли будет видно среди огней мегаполиса. – …приезжайте быстрее! – наконец, догнавший Хёка Хичоль убрал трубку телефона в карман и, тяжело дыша после длительного бега, остановился напротив парня, всё так же стоящего на перилах, раскинув руки в стороны и нежась в последних дневных лучах весеннего солнца. – Слезай, давай! Поехали домой, я там тебе верёвку намылю и даже табуретку из-под ног выпну, – с трудом проговорил Чоль несвойственным ему голосом, прерываясь на короткие паузы, восстанавливая дыхание. – Брось, Хи. Все мы знаем, на каких соплях держится люстра, на которую ты бы меня подвесил, – танцор усмехнулся своим словам и кинул абсолютно адекватный взгляд на старшего, немного пошатнувшись. У Хичоля в этот момент чуть сердце в пятки не ушло, а в глазах промелькнул страх, впервые за время знакомства увиденный Хёкдже. – Кому ты звонил? – Слезь, и я тебе скажу. – Ты не в том положении, чтобы выдвигать условия, Хи. Можешь идти. Ты свободен. Не надо меня спасать из бессознательного бреда. Я в здравом рассудке говорю тебе, что хочу умереть. – Не бредишь? Ты говоришь, что не бредишь? Зачем тебе это? Из-за Шивона? На нём свет клином сошёлся? Других нет? – Он – мой свет. И как только солнце скроется из виду, я прыгну. – Придурок! Урод грёбаный! Да я тебя целый год вытаскивал только для того, чтобы ты здесь подох? – разорялся Хичоль, интенсивно жестикулируя одной рукой и раздражённо притопывая ножкой. Другой же рукой он набирал сообщение: «Прошу, успейте до полного заката!». – Сколько я на тебя нервов потратил, а ты собрался наебать меня и исчезнуть? Только попробуй! Я же тебя с того света достану и причиню такую боль, о которой даже в аду не знают! – Хи, успокойся. Мы оба понимаем, что подобного не случится. Просто у тебя поубавится проблем, а я, наконец, освобожусь от этих чёртовых уз любви. Два молодых парня, один младше, другой старше, стояли у края моста и разговаривали, если несдержанные крики спасающего и спокойно сказанные фразы желающего умереть можно так назвать. В еле уловимых движениях младшего можно было видеть грацию уверенности своих действий, старший же метался как пойманный в клетку зверь, боясь, нервничая, беспокоясь. Мимо проезжали машины, порой ослепляющие светом фар и безустанно сигналящие, отчего Хёкдже пугался и вздрагивал, теряя и без того неустойчивое равновесие. Чоль продолжал биться в истерике, не находя убедительного довода, чтобы младший одумался и спустился к нему на твердую землю. А солнце… Солнце продолжало стремительно падать за горизонт, оставляя надежду и веру тихо курить в сторонке. Неожиданно раздавшаяся трель мобильника рыжего вырвала обоих парней из их мыслей. Хичоль ответил многословно, требуя скорейшего приезда кого-то, спрашивая, почему так долго, а когда он резко замолчал, окружающий мир встрепенулся и застыл. Чоль не своим голосом попросил кого-то на той стороне провода повторить, потом ещё раз и ещё, будто он не мог расслышать или понять, а затем парень выронил трубку из рук и рухнул на колени, моментально бледнея, часто моргая, смотря в разные стороны, и сглатывая подкатывающую к горлу волну рыданий. – Хёкдже…