Сынки-папики

– Хёкдже… – прошептал Чоль, сидя на асфальте и пряча лицо в руках. – У тебя что-то случилось? – до этого уверенный голос танцора дрогнул, а на последних буквах скатился до писка. Хёкдже растерялся, и былое намерение покончить с жизнью пошатнулось, как и он сам, несколько потеряв равновесие. Он понял, что если сейчас уйдёт, то после него останется слишком много нерешённого, осознал, что всё же есть люди, нуждающиеся в нём, что слишком рано прощаться. – Хёкдже… – повторился рыжий, начиная раскачиваться взад-вперёд, срывая заслонки, ограничивающие его от самой настоящей истерики, а не от тех пятиминутных буйств, которые он любил устраивать, выставляя свои чувства напоказ. – Хёкдже… – Говори уже, что произошло, – голос Хёка раздался совсем рядом, и друг кинулся ему на шею, сжимая в крепких объятиях, хотя его всё ещё трясло от услышанного. – Они двое погибли… – Кто? – в голове танцора закрутились различные варианты: их общие друзья, знакомые, возможно родители, о которых рыжий никогда не говорил, щенки, недавно родившиеся у собаки хозяина клуба, в котором парни вместе зависали. Все эти лица мелькали у него перед глазами, но он не знал, кто из них, он не знал даже, что забыл припомнить других двух людей, которые-то на деле и погибли. – Что же теперь делать, Хёки!? Как же ты теперь!? – Чоль заревел навзрыд, утыкаясь мокрым носом в шею Хёкдже и не выпуская его из своих рук, чтобы тот не надумал опять забраться на поручень и прыгать с него. Телефон, лежавший рядом с ногами парней, вновь зазвонил. Ынхёк сразу же бросил на него взгляд и увидел цифры до боли знакомого номера. Озарение накрыло его, но оно снова оказалось ложным. Танцор подумал, что раз звонит Шивон, а именно его номер сотового высветился на экране, то возможно что-то случилось с Суён и Донхэ. Где-то внутри предательски заликовала ревность, преследующая парня с семнадцати лет. Если погибли, как говорил Хичоль, эти двое, то у Шивона остался только он – Хёк, его лучший друг. Откинув отвратительные мысли, Ынхёк нашёл в себе силы взять телефон в руки и ответить. – Алло, вы слышите меня? – в трубке помимо чужого, не принадлежащего Симбе, голоса слышались крики, сирены и какой-то посторонний шум. – Кто вы? Ответьте! – Кто вы? – сглотнув, как можно внятнее попытался сказать танцор. – Я офицер полиции. Молодая пара попала в аварию, оба погибли. Ваш номер был последним в списке вызовов. Вы должны… Больше Хёкдже ничего не слышал. Ни рыдания Хичоля, ни звуки проезжающих мимо машин, ни собственное сердце. Оно умерло вместе с Шивоном и Суён в тот вечер, в тот час, когда солнце закатилось за горизонт. Хёк не увидел ночного города, стоя на мосту Банпо, он не проронил ни одной слезинки позже. На опознании стоически всматривался в черты покорёженного лица умершего Шивона, запоминал их, отпечатывал в памяти, чтобы никогда не забыть самое болезненное время его жизни. Тогда вся душевная боль, которую он испытывал из-за неразделённой любви, стала пустяком. Умер человек, за которого Ынхёк сам был готов отдать жизнь. Когда он выходил из полицейского участка после опознания, в его голове мелькнула мысль, что он должен был покинуть этот мир вместе с Шивоном и Суён. Спрыгнуть с моста и встретиться с друзьями на небесах. Только вот самоубийц туда не пускают. На похороны пришли фанаты актера Чхве Шивона и негласной группы «D&D», репортёры и даже тот офицер, которого, как выяснилось позже, звали Ким Ёнун и он являлся не самым последним знакомым Хичоля. Было столько народа, что всех не запомнишь, на двух новых могилках осталось большое количество белых лилий – цветов, которые любили все трое друзей больше всего, и которые Хёкдже возненавидел вслед за тем, как под землёй скрылись деревянные гробы. Их запах стал вызывать тошноту, рвотным рефлексом сжимало мышцы живота, а в горле чувствовалась лишь желчь – после известия об аварии парень совсем ничего не ел. Панихида и похороны закончились, умершим отдали честь, а Хёк потерялся в собственных мыслях, вернее в их пустоте. Как и зачем жить дальше? Что его теперь может удержать на Земле? Он не мог найти ни одного достойного предлога для продолжения жизни, пока офицер Ким не заявился в его с Хичолем квартиру. – Шивон написал завещание, – цитировал слова Ёнуна Чоль. – Редко кто в столь юном возрасте пишет завещание, но этот юридический факт является твоей ниточкой к спасению. Рыжий гораздо быстрее пришёл в себя, да и это естественно – не его же друзья погибли, хотя он и винил себя в их смерти, но пока что молчал. Он дни и ночи присматривал за другом, контролировал его, заставлял питаться и спать, подсыпая в воду снотворное. Пытался наладить контакт с человеком, который будто находился где-то в другом месте. – Хёкдже, ты слышишь меня? – спрашивал он его, но не получал ответа. – Их сын остался один, совсем кроха, маленький и требующий ухода. Ты не можешь так просто его бросить! Всё своё состояние Шивон переписал на Суён в первую очередь и на тебя во вторую. Раз девушка тоже погибла, теперь всё, что принадлежало Шивону, твоё. Забота о Донхэ тоже на тебе. – Донхэ… – прошептал Ынхёк, наконец, ясно посмотрев на рыжего, в чьих глазах тут же навернулись слезы. – Донхэ… – чуть громче повторил танцор и приподнялся на локте. – Донхэ! Где он сейчас? Хёкдже резко соскочил с кровати и чуть было не упал – он длительное время не поднимался на ноги, поэтому голова немного закружилась, – но Чоль вовремя подставил ему руку и помог удержать равновесие. Бегая из ванной в комнату, Хёк приводил себя в божеский вид – сбрил бороду, помылся, причесался. Наконец, закончив с наведением марафета, полностью одетый, танцор вышел в кухню, где заботливый Хичоль уже приготовил поесть. – Садись! – в приказном порядке сказал Чоль и взглядом указал на стул. – Я не хочу, – в опровержение слов хозяина, желудок предательски заурчал. Съев со стола всё, что имелось, Хёк выбежал из квартиры и понёсся в участок. Какого было его удивление найти там не только Ёнуна, но и Донхэ, мирно спящего у него на руках. Танцор остановился на пороге, так чтобы его не было видно, и продолжил наблюдать за мужчиной крупного телосложения и совсем маленьким ребёнком. Невольно Ынхёк задумался, а сможет ли он так ловко управляться с ним? Он ведь совсем ничего не знал о малышах, и на его памяти был лишь один опыт общения с полугодовалым дитём. Тогда к ним в детский дом подкинули новорождённого, он несколько месяцев прожил с ними, но Хёкдже боялся к нему подходить. А вдруг тот заплачет, что тогда делать? Но вот Шивон быстро нашёл общий язык с малышом и часто играл с ним. Хёк в это время наблюдал за ними со стороны, не решаясь подойти ближе. В тот день, когда Ши против желания друга притащил его в комнату, где стояла кроватка с дитём, танцор успел только потрепать маленькие ручки ребёнка и убаюкать его, держа в своих руках. А потом за ним приехали его новые родители. Больше подкидышей не было, а малыш остался лишь приятным воспоминанием. – Не настоялся ещё в дверях? Заходи, раз пришёл… – офицер Ким улыбнулся Ынхёку и вновь посмотрел на Донхэ. – Хичоль сказал, что ты точно должен придти и забрать Донхэ, поэтому я и сижу тут с ним в ожидании тебя. – Это правда, что… – Хёк всё ещё с трудом верил, что его друзей больше нет в живых, поэтому говорить о всяких завещаниях ему было сложно – мысли не укладывались в голове. – Да. За столь короткий стаж, Шивон заработал немаленькое состояние: дом, деньги на банковском счёте. Машина Шивона восстановлению не подлежит, но машина Суён цела. Кроме того, тебе полагается страховка. Жизни обоих были застрахованы на кругленькую сумму. А ребёнок… Не думаю, что ты бы захотел его отдать в приют… Да и в завещании Суён было написано твоё имя. – Ощущаю себя грязным торгашом – продал жизни друзей за богатство… Говоря эту фразу, Хёкдже не добавил, что имя этому богатству – Донхэ. Он не был беден, чтобы транжирить деньги, оставленные ему Шивоном и Суён. Ему не нужна была квартира, в которой когда-то они жили втроём. Память о любви немного затуманилась, когда в его жизни появилось маленькое солнышко, его личное солнышко. Друзья Хёкдже покинули его, оставив вместо себя самое ценное. Следующие полгода прошли в суете. Хёк постоянно находился в разбегах, оформляя бумаги на усыновление, продажу нажитого имущества Шивона. Выплатой страховки парень пополнил счёт в банке, который был переоформлен на имя Ли Донхэ. Да, Хёкдже дал сыну Шивона свою фамилию, попервости придумывая легенду, которую он будет рассказывать уже своему сыну, когда тот спросит о матери. Танцор не хотел врать и строить свои отношения с ребёнком на выдуманной лживой истории, но так было бы лучше малышу, как думал он. Конечно, со временем взгляды поменялись, но сейчас речь не об этом. Буквально с той секунды, когда Хёкдже впервые взял на руки маленького Донхэ, имя Ынхёк было забыто, как и все его грязные делишки. Танцор перестал пить, курить и уж тем более перестал принимать наркотики. Поначалу его ломало, до жути хотелось сорваться и пуститься по накатанной, но ребёнок рядом не позволял. Одного взгляда на него хватало, чтобы опомниться и всеми силами вцепиться в праведный путь. На танцевальные батлы не хватало времени, также как и физической возможности тела – парень за день уставал так, что по ночам не слышал даже плача малыша Хэ. Кроме того, Хёк продолжил прилежно учиться, оставляя Донхэ на время посещения института с нанимаемой нянечкой, по возвращении домой сам занимался им. В свои двадцать три года парень полностью погрузился в отцовские инстинкты, пряча за ними всё ещё незабытые чувства к биологическому отцу ребёнка и боль из-за косвенной, но всё же причастности к его смерти. – Мы завтра собираемся начать перевозить вещи на новую квартиру, – Хёкдже отвлёкся от заснувшего рядом с ним на диване Донхэ и посмотрел в сторону, где за ноутбуком сидел Хичоль. Как только Хёку дали разрешение на усыновление, он выкупил большую квартиру на последнем этаже одного из высотных зданий недалеко от центра Сеула. После оформления всех документов начался капитальный ремонт – всё в современном стиле и по последнему слову техники. Одна комната на южной стороне дома была отведена под детскую. Вторая комната досталась самому Хёкдже, где кроме большой двуспальной кровати, двух тумбочек рядом с ней и одёжного шкафа ничего не было. Третья стала гостевой, а единственная проходная комната, из которой видно было и кухню, и прихожую, и двери в туалет и ванную, – гостиной с домашним кинотеатром, рабочим столом Хёка и огромным диваном п-образной формы. Небольшая барная стойка, являющаяся и обеденным столом по совместительству, отделяла гостиную от кухонной зоны. Сбоку от дивана был выход на балкон с шикарным видом на город. Хёкдже отвалил за эту квартиру не только все свои сбережения, но и часть денег, оставленных Шивоном. Ему не хотелось жить в прежней квартире, где было просто невыносимо пребывать из-за тяжести воспоминаний. К тому же ему требовалось всё начать с чистого листа, где уже не должно было быть места ошибкам, которые он совершал раньше. – Вы это..? – Хичоль с грустью в глазах посмотрел на своего друга, повернувшись к нему лицом, а затем скользнул взглядом на малыша Донхэ, который пошевелил ручкой во сне, но не проснулся. – Я и Донхэ. Хочу сделать ему подарок на первый день рождения… На двор уже одной ногой ступил октябрь, принеся с собой осеннюю прохладу и дожди. Хёкдже сравнительно недавно полюбил это время года, и только потому, что оно обозначило для него понятие «семья». Осень в его сердце никогда не проходила, встречаясь с болью и ревностью, что он постоянно испытывал. Поэтому до определённого момента Хёк ненавидел, когда с деревьев падали листья, которые становились ковром для топчущихся на них людей. Когда тяжелые тучи проливались мелкими каплями, будто бы его душа изнывала в страданиях, когда на улице некуда было ступить и приходилось пачкаться в грязи, казалось бы, в простой земле, но она ассоциировалась с той грязью, которая была в душе Хёкдже, только ещё и пропитанная слезами. Но в тот день, 15 октября, всё изменилось. Семья, состоящая из трёх человек, никогда не знавших материнской любви, пополнилась новой жизнью. Маленькой, совсем крошечной, но такой родной и тёплой, что при её виде коленки подкашивались. Но нельзя было подойти ближе, дотронуться, собственной кожей почувствовать ребёнка тогда совершенного для Хёка парня. И сейчас хочется сохранить его частичку, подарить сыну Шивона всё самое лучшее, всё, чего заслуживал его отец. Хёкдже всеми силами боролся, поднимаясь с того дна, куда за год успел опуститься, боролся, чтобы стать достойным, чтобы суметь подарить Донхэ жизнь, которую мог бы прожить он со своими настоящими родителями. – Ты не хочешь жить со мной, потому что я виноват в смерти его родителей? – Чолю сложно давались слова, поэтому он их не то прошептал, не то выдохнул со сгустком углекислого газа, отворачиваясь от друга и снова утыкаясь в экран ноутбука. Все полгода после смерти Шивона и Суён Хёк с Донхэ жили в той самой квартире, которой командовал Хичоль. Старший не хотел, чтобы от него съезжали, также сильно, как и хотел больше никогда не видеть Хёкдже и чувствовать вину перед ребёнком. Он, проведя пару месяцев с Донхэ, понял что винит себя не в смерти его родителей, а в том, что стало последствием этого – малыш лишился только наклёвывавшегося счастливого детства и стал сиротой. Чоль прекрасно знал о том, что троица, казалось бы, неразлучных друзей выросла в детском доме, без заботливых пап и мам, без радостных празднований дней рождения в кругу семьи, без крепчайшей опоры в лице семьи. Долгое время после той злосчастной аварии Хичоль не мог прийти в себя. Он жил лишь тем, что кроме него некому было заботиться о потерявшемся в горе Хёкдже. Танцор заживо погребал себя в терзаниях и боли, даже не стараясь хоть как-то выбраться из этого ужасающего омута. Когда офицер Ким Ёнун напомнил друзьям о существовании Донхэ, оба парня оживились. Только если Хёк зажил новой жизнью, вцепившись в неё мёртвой хваткой, то Чоль остался на прежнем уровне. Вроде бы у него ничего не поменялось, но чувство вины сжигало изнутри, не позволяя жить также беззаботно, как и раньше – до появления Хёкдже, до смерти Шивона и Суён. – Хи, давай забудем об этом… – жалобным тоном тихо сказал Хёк, уходя от ответа. – И всё же винишь… – Хичоль сам не понимал, чего хотел. То ли получить прощение, то ли чтобы Хёкдже прогнал его из своей жизни сам. – Релла! – Хёк прикрикнул и тут же осёкся, вспоминая, что Донхэ спит. Он поднялся с дивана и подошёл к другу, пальцами одной руки крепко сжав его скулы, заставляя смотреть на себя. – Если у тебя есть желание, ты можешь жить вместе с нами. – Как я могу..? – рыжий попытался высвободиться, но у него не получилось, и он снова заглянул в глаза, цвета молочного шоколада, в которых читалась уверенность и понимание, так необходимое ему сейчас. – Знаешь, твоя унылая рожа мне порядком надоела! – буквально выплюнул в красивое лицо Хёк, искривив губы в оскале, отчего Хичоля передёрнуло. – Я тебе предложил, и уже твоё дело – либо собирать завтра вещи вместе с нами, либо сидеть себе тихо в сторонке и помалкивать. Чоль быстро захлопал глазками и притянул к себе друга, утыкаясь носом ему в живот и обвивая руками его талию. Хёкдже по-доброму усмехнулся, теребя рыжего по плечу, затем освободился от его хватки и наклонился, чтобы коснуться его лба сухими губами. Дружба между этими двумя была необычайно тёплой и странной, образовавшейся и укрепившейся всего за пару месяцев. Друг за друга они стояли горой, всегда заботились, выказывая своё беспокойство и волнение. Но ни один из них никогда не останавливал другого в его начинаниях и хотениях. Будь то что-то полезное или же вредное для их здоровья, экстремальное или же совершенно не требующее их внимания. В этих случаях, они лишь смиренно соглашались с желаниями друг друга, не делясь ни поддержкой, ни преградой. Дело было всё в том, что друг в друге они нашли родную душу, с которой общались через понимание. Не нужно было много лишних слов, подробных разъяснений, достаточно уверенного взгляда и внятного «Хочу!». На следующее утро после последнего разговора, Хёкдже проснулся позже всех. Вышел в гостиную и замер от удивления, потирая глаза кулачками. На диване сидел готовый к новым свершениям Хичоль и играл с малышом Донхэ, а рядом с ними стояло несколько больших сумок, уже собранных Чолем вещей. Он встретил ещё сонного друга только ему свойственной кошачьей улыбкой, и, продолжая играться с Хэ, взял его маленькую ручку в свою и помахал ею молодому папаше. В течение недели ребята перевезли все свои вещи в новую квартиру и уютненько там расположились, занимая каждый свой уголок. Старший нашёл себе место в гостевой и буквально за один вечер превратил её в истинно своё логово с разбросанной в творческом беспорядке одеждой, игрушками неоднозначного характера и непроницаемо-плотными шторами на окнах. Хёкдже какое-то время оставлял Донхэ спать у себя, но когда малыш подрос, его переселили в детскую комнату. Втроём они начали жить несколько иначе от того, к чему стремились, но подобных аварии Шивона и Суён трагедий больше не случалось. С неизменно ускользающим течением времени все невзгоды забылись. Хёкдже отдал себя полностью отцовству, после учёбы начав свою успешную карьеру строителя. Из рабочих рук он быстро поднялся до прораба, но его целью было президентское кресло собственной компании. Хичоль вернулся в своё русло, пропадая ночами в клубах, делая крупные ставки на батлах и продолжая толкать в массы своё искусство – как-никак, а у него за плечами были годы, проведённые в стенах художественной школы. Зачастую он возвращался домой под утро, спал до середины дня, а затем заново начинал цикл своих шествий по миру людей и их душ. Донхэ же бы ещё мал, чтобы обзаводиться проблемами, не считая частых скачков температуры, когда у него начали резаться зубки, и сопелек, приносимых им из яслей, а позже и из детского сада. Странно, конечно, со стороны выглядела семья, состоящая из двух мужчин и ребёнка. Но если Хёк не придавал косым взглядам большого значения, поскольку предрассудки посторонних людей по поводу его якобы нетрадиционной семьи были чистой воды вымыслом, то Хичоль каждый раз огрызался, получая неземное удовольствие от ещё более хмурые лиц после своих слов. Что касается тёплых чувств Хёка к биологическому отцу ребёнка, то они потупились. Все его фотографии, подарки, всё, что каким-либо образом было связано с Шивоном, парень сложил в большую коробку и убрал в самый дальний угол кладовой своего дома и своей души. Больше не осталось ни боли, всегда хранимой в сердце Хёкдже, ни угнетающих воспоминаний об умершем любимом человеке, исчезло всё, кроме не испачканной памяти о друзьях, которые подарили парню самое ценное в его жизни – Донхэ. Малыша, который радовал одним своим присутствием, взглядом тёмных глаз, нежной кожей на маленьких пальчиках и милым голоском.