Сынки-папики

– С днём рождения! – хором прокричала толпа народа, испугав Донхэ, который сидел за столом у отца на коленях перед большим тортом, усыпанным кусочками разных фруктов. В самом центре торта горела свеча в форме цифры «3», а рядом с ней – ещё парочка обычных тоненьких свечей. – Давай, малыш, загадай желание и задуй свечи, – промурлыкал Хёкдже, крепко держа сына и показывая ему, что необходимо делать. Хэша дунул, казалось бы, всеми лёгкими, но получился у него лишь фонтанчик из слюней, благо на торт не попало. Добродушный папаша помог своему чаду и вместо него потушил играющие на кончиках свечей огоньки. – А в прошлом году у него резались зубки, и он весь торт своими слюнями и соплями убрызгал, – поморщившись, проговорил Хичоль, стоя по правую руку от Хёкдже и вытирая салфеткой ротик ребёнку. – Угу, а кто после весь в сливках умазался? – добавил Сонмин и забрал из рук Хёка маленького Донхэ, который с удовольствием, показывая Мину дорогу, ушёл в сторону от шумной компании. К полуночи большая часть торжества уже подошла к концу, но для кого-то оно только начиналось. В квартире Хёкдже остались самые близкие ему люди. Хичоль – собственно, постоянный сожитель, – на балконе дышал свежим воздухом, держа за тонкую ножку бокал с аристократическим напитком. Мелкие пузыри срывались со дна и, поднимаясь, поблёскивали в тусклом свете ночного города, исчезая на границе поверхности шампанского и прохладного воздуха середины осени. Канин уютно устроился на диване в гостиной и пытался переключить канал, держа пульт задом наперёд, но его деловой вид совершенно не выдавал пьяного и уже давно уснувшего разума. Рядом с Ёнуном сидел, уткнувшись подбородком в грудь и сжимая в руках плюшевую черепаху, Йесон, он же Ким Чонун – сотрудник и хороший товарищ Хёкдже по работе. Игрушка была принесена Йе как подарок Донхэ, но ему жутко не хотелось с ней расставаться. На кухне хозяйничал Рёук, самый молодой из всех собравшихся и самый трезвый из них же, не считая вот уже несколько лет не принимающего отца именинника. Парень умело справлялся с горой посуды, намывая её и распихивая по шкафчикам, при этом напевал приятную для слуха песню, которая несколько убаюкивала Сонмина, сидящего на полу у кресла, стоящего рядом с диваном. – Мин-а, – протянул Хёк, потрепав парня по плечу. – Мм-м? – Где Донхэ? – Я его спать уложил и дал соску, – Сонмин махнул рукой куда-то в сторону, причмокнув на последнем слове. Будучи уставшим, папаша ничего не заподозрил и, вытянув ноги, сел рядом с другом, который сразу уронил голову ему на колени. Все порядком выдохлись после бурного празднования Дня Рождения Донхэ с большим количеством хлопушек и прочей маскарадной чешуи. Пол был усыпан разноцветными конфетти, длинными ленточками-спиральками, бумажными колпаками и различными масками животных. У Хёкдже на голове всё ещё была одета маска обезьянки, которую, по словам Чоля, было очень трудно найти, но усилия того стоили. Где-то в районе кухни осталась добрая половина праздничного торта и пара бутылок пива на каждое горло, чтобы утром опохмелиться. – Какая соска? – еле слышно промямлил Канин, на которого никто и не обратил внимания, и завалился всей своей пьяной тушей на диван, сложив ноги на колени рядом сидящего Йесона. Выпавший из его рук пульт полетел на пол и ударился о край кофейного столика, тем самым вырубив не пойми что показывающий телевизор. Плазма, тихо пикнув, потухла, и в гостиной воцарилась тишина, которую через десяток секунд нарушил храп Ёнуна. Закончивший возню с посудой Рёук приглушил в комнате свет, завалился в кресло, рядом с которым уже сопел Сонмин, и запустил прохладную и немного влажную руку в волосы Хёка. Тот, закрыв глаза, заурчал от приятных поглаживаний, успокаивающих ноющую от усталости голову. Под непрекращающиеся звуки храпа с балкона в свою обитель незаметно для остальных проскользнул Хичоль, оставив за собой открытую дверь. Через некоторое время из комнаты Чоля на четвереньках приполз Донхэ. Малыш позвал отца, который не сразу сообразил, наяву ли он слышит его голосок или уже во сне, а когда Хёкдже посмотрел на своего сына, то сначала умилился, а потом пришёл в ярость. Трёхлетний ребёнок, уже давно отученный от соски, что-то пожёвывал во рту. Что-то, отдаленно напоминающее одну из секс-игрушек Хичоля. – Твою мать, Мин! – от ора все в комнате пооткрывали заспанные глаза, кроме Канина, продолжающего мирно похрапывать, и уставились на отца-одиночку. Рёук опасливо убрал руку с его головы, выпрямившись на кресле и сев в позу лотоса. – Какого чёрта ты дал Донхэ эту грёбанную пробку?! Где она, наверняка, только не побывала! Хёк резко соскочил с места, грубо спихнув со своих ног Сонмина, который, естественно, ударился о пол затылком. Подбежав к Донхэ, папаша выдернул у него изо рта силиконовую пробку с большим стразом на наконечнике и откинул эту срань господня в сторону комнаты Чоля. После этого он заметил, что маленькие ноготки его ребёнка были совсем неумело покрашены чёрным лаком. Сие убожество ещё больше вывело его из себя, а когда Хёк поднял Хэшу на руки и посмотрел на его маленькие ладошки измазанные прозрачной субстанцией, подозрительно пахнущей бананом, он вновь взревел на всю квартиру: – Хичоль! К ебеням тебя собачьим, извращенец хренов!!! После этого крика в квартире всё затихло. Даже Ёнун перестал храпеть, только вот так и не проснулся, лишь перевернулся на бок, нехило ударив при этом Йесона ногой. От удара по животу парень окончательно очнулся ото сна и вполне трезвыми глазами посмотрел на орущего посреди ночи всякие непристойности. Сонмин, потирая ушибленный затылок, зевал во весь рот, то и дело переводя взгляд с Хёкдже на открытую дверь комнаты Чоля и обратно. Рёук же прикрыл глаза рукой и откинулся головой на спинку кресла, предчувствуя надвигающуюся бурю. – Чего орёшь-то? – в гостиной показалась мордашка самого старшего, который нёс в руках ту самую злополучную анальную пробку, вытирая её от слюней Донхэ об футболку, а затем нежно поглаживая по всей небольшой длине. – Ещё и матюгаешься, – спокойствия Хичоля было не отнимать, что уже безмерно злило Хёка. – Донхэ, закрой ушки. Ребёнок послушался своего папашу и положил маленькие ладошки поверх своих ушей, доверчиво посмотрев отцу в глаза. От этого его взгляда Хёкдже покоробило, что-то внутри шевельнулось, усмиряя пыл своего хозяина, и парень решил больше не злословить. Ни при малыше, ни вообще в жизни. – Это всего лишь пробка от бутылки. Сонмин её вместе со своим коллекционным вином принёс, думал, мы его не допьем, – будничным тоном разъяснил сложившуюся с силиконовым предметом ситуацию Чоль. – Да… – блеснул наивностью поумеривший гнев Хёкдже. Рёук, всё также сидящий в кресле, с трудом сдерживал смех, ибо Сонмин не приносил никакого коллекционного вина и уж тем более какую-то там пробку для бутылки. Неожиданно смешок всё же сорвался с его губ, но вновь возобновившийся храп Канина его приглушил, и никто кроме в душе посмеивающегося Хичоля не заметил его. Бедняге Чонуну, который опять задремал, не давали спокойно спать, поэтому он со словами «Черепашка… Моя черепашка!» поднялся с дивана, спихнув с себя ноги Ёнуна, и направился к балкону. Видимо, игрушке не суждено было кому-либо достаться. – А как ты это объяснишь? – Хёк показал на маленькие ручки сына, измазанные ароматным лубрикантом, на который налипли конфетти, когда малыш полз к отцу через полгостиной. – А я виноват, что твой ребёнок сидел в моей комнате и игрался с тюбиками на моей тумбочке? – совершенно не раздражаясь, проговорил Хичоль, посматривая на уже в голос смеющегося Рёука. – Вставай! – Хёкдже пнул в бок Сонмина, отчего тот вздрогнул, но подниматься, по-видимому, не собирался. – Вставай, пьянь! – снова прикрикнул парень. – Зачем ты Хэ в ту ужасную комнату отнёс? – А-а? Обречённо вздохнув, Хёкдже понёс укладывать спать расстроившегося Донхэ, который как никто другой из присутствующих чувствовал нелестный накал страстей. Добиться чего-то достойного внимания от невменяемых друзей было невозможным, да и Хёк так устал за столь длинный и загруженный заботами день, что ему просто не хотелось что-либо предпринимать по этому поводу. Он вместе с Хэшей быстро принял душ и завалился спать, прижимая маленькую тушку ребёнка к себе. Наутро парень проснулся раньше всех. С минуту он наблюдал за мирно спящим рядом с ним Донхэ, у которого чуть заметно подрагивали реснички и из уголка губок бежала слюна. Хёкдже поправил на шее ребёнка цепочку с точно таким же кулоном, как и у него самого – в форме императорской короны, только меньшего размера. Подвеска Хёка символизировала память о Шивоне и Суён, подвеска Хэ – то время, которое однажды неизбежно наступит, когда Хёку придётся рассказать парнишке о его настоящих родителях. Выйдя из своей комнаты, папаша даже не удивился, увидев всё также спящего на диване и продолжающего похрапывать Канина, совершенно не мешающего Сонмину, который как лежал на полу около кресла, так оттуда и не сдвинулся. Рёук тоже заснул на прежнем месте – в кресле. Казалось, он уже не спал, по крайней мере, не самым глубоким сном, а, поджав ноги и обхватив их руками, сидел, облокотившись на спинку, и изредка вздрагивал. В гостиной не было холодно, но макнэ время от времени знобило от естественных для его организма перепадов температуры. Хёкдже, зашёл в комнату к Хичолю, который даже носа из-под одеяла не высунул, и, взяв у него плед, укрыл им замёршего Рёу. Чонун был найден Хёком в ванной, спящий под сорванной с гардины полиэтиленовой шторкой. Инопланетное с виду существо и ухом не повело, даже когда Хёкдже взвизгнул, порезавшись бритвой и с грохотом бросив станок в раковину. Закончив с утренним туалетом, Хёк прошлёпал в кухню и, стараясь сильно не шуметь, начал соображать завтрак из оставшихся с праздника продуктов. Когда уже всё было готово, а в кухне и гостиной витал бодрящий запах ароматного кофе и чего-то вкусно-съестного, Хёкдже разбудил Хэшу, умыл его, посадил на почётное место во главе стола на высокий барный стул и подошёл к Рёуку. Парень тихо сопел, блаженно улыбаясь от согревающего его тепла. Кощунством было бы будить столь милое создание, но Хёк всё же положил руку на плечо парня и несильно его сжал. – Рёу, проснись. Когда макнэ открыл глаза и посмотрел на него сквозь узкие щелки, молодой папаша умилённо улыбнулся и попросил того не пугаться. Выждав недолгое время, чтобы Рёук успел полностью покинуть царство снов, Хёкдже врубил музыкальный центр на такую громкость, что кожей ощущались мощные басы, волнами содрогающие воздух и отражающиеся от стен. Вукки всё же дёрнулся от резко ударившей по ушам музыки, а вот реакции Мина и Канина были куда более красочными. Если Сонмин, приняв сидячее положение, схватился за голову и состроил болезненное выражение лица, то Ёнун подпрыгнул на диване и с грохотом свалился с него. Одна из диванных подушек упала парню на голову, что ему не понравилось, и он решил кинуть её в нарушителя тишины, но промахнулся. Мягкая подушечка ловким броском могучей руку сбила с полки над музыкальным центром фарфоровую статуэтку, которая разбилась на такие мелкие кусочки, что непонятно стало, что фигурка собой представляла раньше. Когда Хёк сделал музыку гораздо тише, послышалось заразительное хихиканье Донхэ, который наблюдал за всеми этими действами со стороны кухни. А когда в гостиную вошёл закутанный всё в ту же шторку для ванной Йесон, весёлую нотку малыша подхватили все, в том числе и Сонмин, у которого до жути раскалывалась голова, и Канин, потирающий ушибленную задницу. Что касается Хичоля, то эта самовлюблённая бестия не соизволила даже просто напомнить о своём существовании. Хёкдже с Донхэ уже начали завтракать, а ребята, по очереди умываясь, постепенно присоединились к ним, правда Рёук не стал долго ждать и почистил зубы у кухонной раковины. Мин постоянно бросал на Хёка виноватые взгляды, хотя тот уже и не помнил о случившемся прошедшим вечером – отомстил и забыл. Чонун всё ещё пребывал в каком-то пьяном забытье, невидяще смотря по сторонам или отстранённо утыкаясь в одну точку. – Знаете, я, кажется, лунатик, – из рук Сонмина выпали палочки, а он сам с испугом в глазах уставился на дверь комнаты Хичоля. – Думал, мне это приснилось, но видимо, я ночью и, правда… В дверном проёме стоял сонный Чоль, одной рукой потирающий глаза, другой он приглаживал торчащие в разные стороны волосы на голове. Зрелище было милым, что позволяло судить о незнании Хичоля о том, что творилось у него на лице. Из Мина бы получился неплохой боди-арт художник, но приукрашивать чёрным маркером и без того идеальные черты лица – значит вынести себе смертный приговор. Всё лицо, включая и уши с шеей, было расписано мелким почерком Сонмина, который даже в пьяном угаре не потерял своей аккуратности. Чоль по-кошачьи потянулся и прошёл в кухню, искренне не понимая мёртвую тишину и испуганных взглядов своих друзей. Один Донхэ счастливо улыбался, смотря на него, за что заслужил чмок принцесски в щёчку. Старший хлебнул холодной воды из графина и под вообще затаившееся дыхание ребят направился в ванную комнату, откуда моментально послышались разъярённые крики. – Кто это сделал, вашу мать? – Чоль вбежал в кухню и испепеляющим взглядом посмотрел на каждого. – В сраку бы вас вые… – Не ори! Ребёнку не обязательно слушать твои триады, – Хёкдже быстро взял под узду свои эмоции и одним взглядом усмирил пыл Хичоля. Тот, конечно же, только внешне успокоился, внутри же горел гневом. – Это я сделал. Как видишь, сегодня утро приколов. Канин вдруг закашлялся в подтверждение слов Хёка, а затем выпил всё содержимое своей кружки и кружки, стоящей радом с ней. Бедняге досталась не маленькая порция жгучего васаби в фаршированном им манду. Щёки Ёнуна загорелись, а на глаза навернулись слёзы. Оценив ситуацию, Хичоль обиженно надул губы и вернулся в свою комнату, раздражённо хлопнув дверью. Все, кто остался в кухне, сложили столовые приборы рядом со своими тарелками и отодвинулись от стола, за исключением не прекращающего улыбаться Донхэ и его отца. Продолжив за обе щеки уплетать завтрак, Хёкдже усмехнулся этому делу, зная, что больше пакостей в его арсенале не имеется. Наконец прокашлявшись, Канин не без угрозы в глазах посмотрел на довольного друга, но увидев умилительную картину «Сын и отец за завтраком», остудил свои гневные позывы. – Вы ешьте, ешьте, – Хёк очаровательно улыбнулся своей десноватой улыбкой и со словами «Би-би, машинка заезжает в гараж» засунул ложку с жареным рисом в открытый ротик Донхэ. – Спасибо, – сдавленно выдавил из себя Сонмин, снова виновато смотря на друга, который не замечал его взгляда, обратив всё своё внимание на сына. – Таблетки от головы в аптечке, – Хёкдже рукой показал на один из кухонных ящиков. – Там же возьми лосьон и ватные диски. – Парень серьёзно посмотрел на Мина, вызвав в нём дрожь от предчувствия неладного. – Иди, помоги Хи, заодно и успокоишь его. – Я с тобой пойду, – Сонмин сглотнул накопившуюся от нового испуга слюну, когда Рёук вызвался составить ему компанию. Макнэ быстро собрал на небольшой поднос завтрак для Хичоля и, взяв за руку Мина, повёл его в комнату старшего. В кухне вновь воцарилась тишина, не считая негромкой музыки, доносившейся из гостиной, и довольного чавканья Донхэ. Малыш с удовольствием поедал всё, чем его кормил папаша, при этом доверчиво смотрел на него, вызывая во взрослом человеке смущение. Хёкдже до безумия любил своего сына, старался угодить ему во всём, в то же время уже с малых лет знакомил его со всеми трудностями жизни. Парнишка никогда не пакостил, если на это его не надоумливал кто-либо, и не истерил, как большинство детей в его возрасте. Рос Хэша отнюдь не избалованным ребёнком и никогда ничего не клянчил. Всё, что было ему необходимо, Хёкдже давал ему сам, а о том, что счастливый отец ничего не жалел, и говорить не стоит. Хёк вкладывал все свои силы в то, чтобы вырастить Донхэ достойным своего отца. Достойным Шивона. А именно Шивон был для Хёкдже идеалом. До поры, до времени. – Уже два с половиной года прошло, а я всё не могу понять, зачем ты усыновил чужого ребёнка. Канин, Йесон и Рёук уже разошлись по домам, всё ещё обиженный Хичоль не высовывался из своей комнаты, а Сонмин и Хёк сидели на кухне, попивая чай и наблюдая за Донхэ, который катал машинку по спинке и подлокотникам дивана в гостиной. С лица малыша не сползала радостная улыбка, которая всегда согревала когда-то замёрзшее сердце отца-одиночки. – Мин-а, а у тебя когда-нибудь была повторная попытка суицида? – Хёкдже серьёзно посмотрел на друга, который с нескрываемым удивлением приоткрыл рот. Они оба помнили, как впервые встретились на перилах моста Банпо. Ночь тогда быстро опустилась на город, а зимний холод продирал тело Хёка насквозь. Он решил пройтись по мосту и увидел парня, пытающегося выровнять равновесие, стоя на узких перилах. Сначала разговор не заладился, парень совсем не хотел идти на контакт. Но в какой-то момент в помутнённом сознании Хёкдже промелькнула мысль: «А почему бы и нет?!». Он взобрался на перила и, посмотрев вниз на не замёршую в движении воду реки, окончательно решился на прыжок. – Я тогда больше испугался взять на себя ответственность за твою жизнь… – тихо сказал Сонмин, потупив взгляд. – Но после встречи с тобой больше никогда не думал о самоубийстве. – А я думал… – Что? – Мин недоумевал от заявления друга. – Это был двадцать третий день моего рождения. В тот же день погибли в аварии его родители, – Хёкдже взглядом указал на играющегося Донхэ. – А я любил его отца… – Любовь до гроба? Ты такой придурок, Хёк! – громко заявил Мин, совершенно не стесняясь Хэ, который тут же обернулся на злой голос с полной готовностью броситься на защиту отца в глазах. Хёк улыбнулся ему обворожительно, будто говоря, что всё хорошо. Не менее радужно ответив, Хэша вновь сосредоточился на игре с машинками. – Знаю… Но новый смысл свой жизни я нашёл именно в этом ребёнке. И мне неприятно слышать от тебя, что я должен был отдать его в детский дом. Мне нужно было собственноручно вручить его аду, где рос я сам? – Не подумал… прости… – Забудь… – Сонмин-а~ Парень вздрогнул, услышав своё имя, сказанное голосом самого рассерженного ныне в квартире – Хичоля. Тот высунул нос из своей обители и взглядом начал прожигать спину Мина, смогшего выдавить из себя лишь жалкое «А-а?». – Ты знаешь, что так просто не отделаешься от меня? – П-почему я? – Сонмин так и не повернулся к старшему лицом, а Хёкдже посмеивался, наблюдая за эмоциями, отражающимися на его лице. – Думаешь, я поверил, что это со мной мой милый Хёки сотворил? Он слишком взрослый для подобного. – Я старше его! – возмутился было Мин. – На четыре месяца? – И четыре дня, – добавил Хёк, засмеявшись в голос. – К тому же Хёки не будет писать имена твоих не сложившихся любовников с дополнениями в виде «сука, ублюдок, скотина…». Другое следует перечислять? – Что ты хочешь? – обречённо вздохнул Сонмин, когда его ночную шалость полностью раскрыли. – Ляжешь под меня! – с полной серьёзностью заявил Чоль и немедля скрылся в своей комнате, показно громко хлопнув дверью. – Что? – с тормозной реакцией слова старшего всё же были осознанны Сонмином. – Не переживай, завтра он уже забудет, – Хёк продолжал смеяться над другом, зная, что Хичоль способен только припугнуть, но редко когда доводит сказанное до дела. – Ага, легко тебе говорить… – Он мне также угрожал, когда я его белые штаны постирал с чьей-то розовой толстовкой. До сих пор не понимаю, откуда она взялась… – Так я у вас её оставил? – опомнился Мин, даже с какой-то радостью посмотрев на Хёкдже. –Ну-у… Она такая с длинными ушами на капюшоне и большим карманом на животе. Твоя? – Конечно! – воскликнул парень, протягивая руки к другу в жесте «дай!». – Моя самая любимая! – Этих любимых у тебя столько… Хёк усиленно делал вид, что не замечает беспокойной суеты в движениях Сонмина, ведь у него на самом деле было столько вещей, которые он все любил. В принципе эта его излишняя любовь распространялась и на большом количестве любовников, чьи имена он буквально недавно стирал с кожи лица Хичоля. Поэтому, посмотрев на Донхэ, чтобы полностью отвлечься от друга, Хёкдже будничным тоном добавил всего несколько слов, которые разрушили все надежды на счастливое воссоединение Мина с его давно потерянной розовой толстовкой: – В ней Хэша теперь спит, когда ему холодно становится.