Сынки-папики

У Донхэ начался переходный возраст, и Хёкдже каждой частичкой своего воспаленного родительскими переживаниями разума ощущал всю трудность этого перехода. Его ребёнок, всегда милый, добрый, здравомыслящий и рассудительный, за полтора года превратился в свою тёмную сторону – хищную бестию, которая охотится лишь за собственным благополучием и никогда не думает о других. Типичный хулиган с вызывающей внешностью, пропадающий ночами на улицах и приносящий в дом сплошные проблемы. – Опять на ужин экзотическое блюдо «Жричоесть»? – в кухню, где за столом уютно разместились Хёк с Чолем, из своей комнаты вышел Донхэ с рюкзаком через плечо, явно куда-то собрался, на ночь глядя. – Занимательное это кушанье, я вам скажу! Вы, старики, пооригинальнее ничего придумать не можете? Например, суши-сет на дом заказать? Услышав слово «старики» из уст подростка, Хичоль подавился от возмущения, и ладно бы если подавился он чаем, нет, это была целебная микстура, которая, по словам его любимой мамочки, способна сохранить молодость тела сорокалетнего мужчины. А уже привыкший к подобным выпадам в сторону своего возраста Хёкдже лишь недовольно хмыкнул и взволнованно посмотрел на своё нерадивое дитё. – Опять после полуночи дома появишься? – После полуночи только всё самое интересное начнётся! – глаза парня мечтательно загорелись, но искорка эта была отнюдь не счастливой, как хотел бы того Донхэ, чтобы отец ничего не заподозрил, но из-за своей врождённой наивности Хёкдже ничего лишнего и не думал. – Так что не жди, в общем-то как обычно! – Хэ подмигнул папаше и, схватив со стола бутерброд, направился в прихожую. – Я люблю тебя, пап! – Ага… – бесстрастно ответил ему Хёк. После щелчка закрывшегося дверного замка в квартире больше ничего не было слышно, и Донхэ это знал, когда яростно пнул стену рядом с входной дверью. Его выводило из себя то спокойствие, с которым Хёкдже отвечал на его совсем не сыновьи чувства. На какое-то время Хэ смог забыть, что любит, что любит не так, как дети любят своих родителей, любит гораздо сильнее и от этой любви больно. Сердце на кусочки разлетелось, когда пару месяцев назад парнишка увидел своего отца, под ручку прогуливающегося с какой-то дамочкой. Было так больно, что Донхэ забыл все свои обиды и за долгое время впервые вернулся домой рано, дождался отца и обнял его. Попросил прощения за все свои последние выходки, попросил доверять ему, уверял, что изменится в лучшую сторону. Но Хёкдже не растаял от такого порыва, о чём, собственно, часто жалел впоследствии – Донхэ остался прежним хулиганом. – Как часто он тебе говорит, что любит? – с умным видом Чоль закинул в рот печенюшку и запил её своей лечебной настойкой из травок. – Ну, последние пару месяцев раз пять на дню, – обречённо выдохнул Хёк. А его другу совсем необязательно было знать, что Донхэ ещё пяток раз говорит ему это ночью, когда возвращается после своих гулянок и какое-то время находится в комнате отца. – И тебя ни на какие мысли это не наталкивает? – Хи вопросительно изогнул бровь – неужели его друг такой дурак, что не видит очевидного, или не хочет замечать это. – Нет, а что? – Странным не кажется, что он тебе слишком часто это говорит? – Нет. У него не было матери, поэтому кому он ещё может подарить свою любовь, кроме как не мне? – Донхэ никогда не говорил, что любит меня, даже шутки ради. – Кто ты ему? – Хёкдже уже начал раздражаться, совершенно не желая слушать непонятные доводы своего друга. – А ты кто ему? Он не твой сын! Вспомни уже об этом! – Хичоль так негодовал, что со всей силы кинул обратно в вазочку недоеденную печенку. – И, правда, Хи. Кто я ему? – Хёку тяжело давалось сдерживать свои гневные позывы, поэтому он уже начал повышать голос, прикрикивать. – Мужик с улицы? Да я душу в него вложил! Растил его как родного! Человека делал из него! – Человека? Ты об этом оболтусе, который спать тебе спокойно не даёт, гуляя хрен знает где? Он в школу-то ещё ходит? – У нас с ним договорённость: я не лезу в его дела, даю добро на всё, что он хочет, конечно, в пределах допустимого; он же продолжает прилежно учиться. Пока что нарушений не было. – Ага, не считая ваших ссор! – колкий голос от раздражённого носителя язвительного язычка. Хёкдже задумался. Серьёзно и глубоко. Каждое упоминание о ссорах с Донхэ вводило его в ступор. Жёсткий такой и долгий. Последнее их выяснение отношений было буквально на днях. Милый Хэша нахамил отцу, послал его в долгое плавание и смотался из дома. Отключил телефон, перед этим предупредив друзей, чтобы Хёку ничего не говорили, и исчез. Хёкдже жутко переживал – впервые его ненаглядное чадо не выходило на связь больше суток. Ближе к вечеру следующего дня позвонил Сонмин, сказал, чтобы Хёк забирал своего ребёнка, ибо он мешается романтическому свиданию Мина на дому. Камень с души упал, и отец-одиночка на всех парах понёсся за Донхэ. Сам перед ним извинился, выспрашивал, чем можно было бы загладить свою вину, на что Хэ ответил: – Скажи, что любишь меня! – Я люблю тебя! – без задней мысли, да и вообще не думая, выпалил Хёкдже. Что уж тут говорить, Донхэ это, естественно, не понравилось. Слишком быстрый ответ, но с другой стороны – отец, значит, уверен в своих чувствах. Жаль, что только отец. Вполне уже взрослый парень хотел совершенно других чувств и трезво отдавал себе в этом отчёт. Эта ссора отцов и детей в принципе закончилась так же безрезультатно, как и без оснований она началась. Старший, в очередной раз блеснув своей недальновидностью, так ничего и не понял, младший не смог приглушить свои откровенные желания. Проницательный Хичоль со стороны всё прекрасно видел, но ни одно его праведное слово не доходило до воспалённого мозга Хёкдже, озабоченного трудностями своего ребёнка. Даже тяжёлая артиллерия в виде Рёука, по профессии психолога, не помогла. Бедняге битый час пришлось выслушивать, какой Донхэ хороший мальчик, прям-таки до безумия хороший, что у него осложнённый процесс взросления и созревания, прямо как когда-то у самого Хёкдже. О том, что Хэ не его родной сын, Хёк вновь забыл, конечно же. Мужественно вытерпев мучения, будто Рёук сам сидел на душещипательном приёме, одарённый психолог вынес вердикт: Донхэ для своего папаши всё ещё маленький ребёнок, за которым нужен глаз да глаз. Болезнь эта хроническая и неизлечимая, хотя шанс на выздоровление имеется, но не у одного из представителей расы придурков, утонувшего в родительских заботах. – Заканчивай уже совать свой нос в наши с Донхэ дела, – с серьёзным видом проговорил Хёкдже, вставая из-за стола и направляясь в свою комнату. – Да я вам обоим как мать родная! – донесся ему в спину всё ещё гневный голос Хичоля. – Мать родная травяными настойками поит, а ты? Бренди, абсент, текила? – Я бы сейчас от молочного коктейля не отказался, – поумерив свой пыл, Хи попытался сгладить сложившуюся ситуацию шуткой, но её уже никто не слышал – Хёк скрылся за дверью своей комнаты. – Аайщ! Тем временем на город опускались сумерки. Движение на дорогах замедляло свой ход, жилые дома оживали светом в своих многочисленных окнах. Лёгкий ветерок можно было почувствовать лишь кожей, деревья, не шевелясь, засыпали под спокойствием осенней ночи. Остывший воздух колыхался в свете полной луны от мощных потоков музыки, льющейся из увесистых усилителей, стоящих по краям небольшой сцены. Городской парк открыл свои ворота для желающих насладиться движением танца, молодёжь суетилась, стараясь занять наиболее удобные места, чтобы было хорошо видно и слышно. Одиночки и команды собрались недалеко от сцены, жажда сражения пронизывала их тела насквозь, норовя сорвать заслонки между простым смертным и сумасшедшим, что грезит быть богом в мире уличных танцев. – Как сорвёшь куш, не уходи, – полноватый мужчина подошёл к Донхэ и в знак приветствия похлопал его по плечу. – Сегодня у нас гость, уверен, тебя он заинтересует. – И кто же это? – парень даже обрадовался, что у него появился лишний повод дольше не возвращаться домой – он так и не остыл после последнего с виду абсолютно невинного разговора с отцом. – Не торопи события, юнец… Донхэ согласно кивнул, проводил взглядом удаляющегося Пухлика и с интересом посмотрел на своего соперника в предстоящем батле. Тот выглядел уверенным в себе, примерно того же возраста, что и сам Хэ, чем-то они даже были похожи внешне, только ростом отличались. Чёрные волосы, спрятанные под длинной косой чёлкой глаза цвета горького шоколада, аккуратный носик, красивая форма губ, проколотые уши; кожаная жилетка на джинсовой клетчатой рубашке с закатанными рукавами, громоздкие браслеты на тоненьких ручках, спортивные штаны со свисающей мотнёй и цветастые кеды. Пока Донхэ рассматривал своего соперника, паренёк поправил на себе номерок – тот же самый, что и на груди у Хэ, – и спрятался под широким козырьком реперской кепки, отвернувшись от заинтересованных глаз. Обижено хмыкнув себе под нос, Хэша отправился к столам, на которых стояли бутылки с различными напитками. Жутко вдруг захотелось попить – Донхэ понравился этот парень своей миловидностью и, казалось, недосягаемостью. До дрожи в коленках хотелось сразиться с ним, обыграть и показать, что королей этой сцены нельзя просто так игнорировать. За каких-то полгода, проведённых в уличных танцах, Донхэ смог подняться на значительные вершины, но его ещё не все признавали. Поэтому приходилось бороться за свой статус, постоянно принимая участие в батлах. Для него это было не в тягость, даже наоборот – Хэ безумно любил танцевать, наверно, больше всего в своей жизни, кроме одного… Хёкдже. Но если отец был недоступен для него, то танцы стали легко подвластным занятием, а самое главное – приносили небывалое удовольствие юному дарованию. Более того, ведомый своим упрямством Донхэ не шлялся ночами по улицам, желая хоть как-то растормошить Хёка, а был увлечён вполне серьёзным и безопасным делом. Музыка затихла, и на сцену с микрофоном в руках вышел тот самый Пухлик. В один голос публика заскандировала его имя – Шин Донхи. После радушного приветствия всех пришедших начались схватки в батлах. За увлекательными выступлениями очередь быстро дошла и до Донхэ, в глазах которого горело уверенное намерение победить. Минутную тишину прорезал быстрый ритм неизвестной Донхэ мелодии, но это только ещё больше возбудило его. Сердце забилось в унисон ударам буфера, кровь долбила в висках, а тело само двигалось, подстраиваясь под темп музыки. Взгляд же Донхэ был полностью сосредоточен на сопернике. В глазах парнишки не было резона победить. Он наслаждался танцем, пластично изгибаясь, время от времени делая резкие выпады, вкрадчиво заглядывая в глаза Донхэ. Хэ из-за этого сбивался, но виду не подавал – слишком желанным был выигрыш и неизгладимо чисто отточено мастерство. Музыка неожиданно изменилась, если Хэша уже был знаком с этим, то его соперник оказался новичком. Парнишка встал столбом и во все глаза начал смотреть на продолжающего танцевать Донхэ, который уже в этот момент понял, что победа за ним, и решил ещё больше блеснуть, показывая свои недавно заученные движения. На высокой ноте мелодия прервалась. Батл окончен, куш забран, осталось дождаться конца, где Шин-хёном был обещан сюрприз. Донхэ встал в сторонке, восстанавливая сбившееся дыхание и смачивая пересохшую глотку колой. Через какое-то время тело остыло, и стало немного холодно. Достав из своего рюкзака кожанку с шарфом, парень закутался в тёплые вещи по самый нос. Осмотревшись вокруг, Донхэ нашёл свободную лавку, с которой очень даже хорошо была видна сцена. Заняв её своей упругой задницей, Хэ начал вертеть головой в поисках чего-нибудь достойного его внимания. Взгляд пал на небольшую компанию, в центре которой сидел тот самый паренёк – поверженный соперник, и перебирал струны старенькой гитары. На лице ни капли разочарования, даже время от времени появлялась лёгкая улыбка, адресованная его друзьям и, по-видимому, любимому музыкальному инструменту. Донхэ долго наблюдал со стороны, но всё же решился послушать песнь гитары вблизи – из-за громкой музыки для батлов её не было слышно. Но как только Хэ поднялся с насиженного места, Пухлик снова вышел на сцену и объявил о незапланированном выступлении когда-то ярко сверкающей звезды. Все притихли, громкость музыки сошла на нет, прожекторы потухли. Глаза долго не могли привыкнуть к темноте, но когда им это удалось, Донхэ увидел в полнолунном свете фигуру высокого стройного парня, замершего в расслабленной позе.

Within Temptation – Angels (ибо этот пост http://vk.com/wall-33455039_57712)

Заиграла медленная мелодия, и тонкий женский голосок влился в ночную темноту. Свет одного из прожекторов упал на незнакомца, который казался таким далёким и неизвестным, до скрёжета зубов чужим. Он начал свой танец с глубоких вдохов и высоко вздымающейся груди, поверх которой лежала одна рука со сверкающими в ярком свете браслетами и кольцами. Плавные, чёткие движения сменялись короткими перебежками по сцене и резкими замираниями у самых её краёв. Парень то падал на деревянное покрытие, то выпрыгивал в высоту, вытягиваясь всем телом. Казалось бы, медвежья неуклюжесть и кошачья грация несовместимы, но не в случае этого парня. Не сбивающийся ритм с элементами балетной классики и современного хип-хопа. Руки и ноги жили своей жизнью, с головы ни разу не спал широкий капюшон свободной расстегнутой толстовки, под которой видны были в движении рельефные мышцы торса, обтянутого чёрной майкой. К концу выступления от разгорячённого тела парня клубился пар, зрелищности добавил горячий выдох в промозглый воздух на последних нотах песни и плавное скольжение на коленях до края сцены. Когда музыка затихла, Донхэ понял, что дышит так же тяжело, как и незнакомец, только что оттанцевавший свой номер. Публика кругом не издавала ни единого звука. Тишину нарушал лишь неожиданно поднявшийся ветер и сбившееся дыхание двух людей, любивших жизнь в минуты танца. Парень поднялся на ноги и, всё так же не снимая капюшона, отошёл в тень, где его не было видно. А Донхэ распирало от любопытства: что это, чёрт возьми, было? Не то, чтобы Хэ раньше не встречал достойных себе конкурентов, но подобного ещё не было. Незнакомец превзошёл каждого из них, и Донхэ увидел в нём не соперника, а учителя, у которого хотелось бы перенять все знания и умения. Слишком многого захотелось… Подсуетившийся Шиндон, он же Пухлик, вытащил своего гостя обратно на обозрения публике, которая взорвалась диким криком и овациями. Донхэ не удержался и присвистнул так громко, что привлёк внимание незнакомца. Тот повернул в его сторону голову, но непонятным было, смотрит ли он на Хэ или нет. – Полтора десятка лет назад он ушёл со сцены, на которой мы стоим. То было его личным решением, и никто не мог его остановить. Сколько было сожалений, что талант пропадает, но то, что мы увидели сейчас – живое доказательство: величество не пропьёшь! Ни разу непобеждённый Ынхёк! – Шин рукой показал на парня, прося его предстать перед публикой во всей красе. – Отец!? – ахнул Донхэ, когда танцор медленно стянул с себя капюшон. Внутри всё перевернулось, моментальный зрительный контакт с Хёком подлил масла в огонь. Хэ взбесился, но в душе ликовал – человек, которым он всю свою короткую жизнь восхищался, стал в его глазах ещё более идеальным, непревзойдённым. – Может, скажешь что-нибудь начинающим? – обратился Пухлик к Ынхёку. Не желая слушать, Донхэ развернулся к сцене спиной и направился к выходу из парка. – Ни одно из сегодняшних выступлений не сравнится с отцовством. Поэтому, Донхэ, – парень, услышав своё имя, остановился, поворачиваясь обратно к сцене. – Если хочешь, папа тебя, конечно же, всему научит, но думай, пожалуйста, в первую очередь о семье, а потом уже о своих увлечениях. Донхэ перекосило от голоса, которым был сказан его отцом столь детский лепет. Он ещё больше ощетинился, набрал в лёгкие как можно больше холодного воздуха, чтобы немного остудиться, но когда он увидел издалека жалостливые глазки Хёкдже, границы сдержанности полетели к чертям. – Я не хочу, чтобы ты был моим па-апой! – намеренно презрительно протянув последнее слово, выкрикнул парень так громко, что его слышали все, даже в самых отдалённых уголках парка. – Сынок… – сердце отца кольнуло, глаза потухли, болью сщемило всё тело. – Не называй меня так! Не подходи ко мне! Забудь, кто я для тебя! – всё громче кричал Хэ, срывая связки до хрипоты. – Ты придурок? – сбоку от Донхэ раздался девичий голос. Парень повернул голову и наткнулся на злые глаза своего последнего соперника, сидящего всё с той же гитарой в руках. Хэ не сразу понял, кому принадлежал голос, осмотрел девушек, что находились поблизости и вновь вернулся взглядом к миловидному пареньку. – Ты хоть знаешь, что каждый из нас хотел бы такого отца? – Ты..? – Хэша был больше удивлён тем, что его соперником оказалась девушка, чем тем, что его отцом восхищался не только он сам. – Да, я девушка! Коробит, что не дал мне выиграть или..? – Сто-оп, стоп! Неважно на сколько сотых секунд я раньше тебя пересёк финишную черту, также и здесь. Ты сама не захотела выиграть! Меня не интересует девка ты или парень. Победа она и в Африке победа! – Не груби девушке, она может стать твоей женой! – внезапно подошедший Хёкдже положил руку на плечо сыну. Пацан дёрнулся и отошёл в сторону. – С чего это? У меня уже есть любимый человек! Так что извольте… – Донхэ гордо задрал голову и, чеканя шаг, направился к выходу из парка. Всё бы ничего, да за ним, как-то осунувшись, поплёлся Хёкдже. Правда, об этом Хэ не догадывался, и он изрядно испугался, когда кто-то подхватил его со спины за талию и начал крутить вокруг своей оси, сладким голосом приговаривая: «Сына, поздравляю! А я её знаю? А она красивая, умная, добрая девочка?». Новая волна безысходного бешенства накрыла Донхэ с головой, и парень начал брыкаться, вырываясь из рук своего отца. Но тот не пускал, терпя удары по рёбрам и коленям, поэтому Хэ сдался, отдавшись целиком наслаждению от крепких объятий любимого человека. Человек этот был самым тёплым и родным для Донхэ, отпускать его не хотелось, быть всегда рядом – несбыточная мечта. И парню ничего не оставалось кроме как плыть по течению, иногда бушуя, выплёскиваясь за берега. Хёкдже всё стерпит, Хэ был в этом уверен. Не будь этих абсурдных чувств, он бы рос самым счастливым ребёнком. С таким-то отцом можно было бы горы свернуть, но… Донхэ любил. Любил настолько сильно, что до одури необходимые объятия, такие нежные и желанные, тупой болью неоднократно проходились по сердцу всего за какие-то секунды. – Поехали домой, Хэ, – отпуская сына из своих рук, проговорил Хёк и повернулся к глянцево-чёрному Дукати, на сидушке которого лежало два шлема. – Там и поговорим о твоей любви. – Я тебя люблю, осёл необъезженный, – буркнул Донхэ, когда двухколёсный конь уже громко урчал, набирая добрую сотню по пустующему ночному шоссе.