Сынки-папики

Очередное осеннее утро встретило Донхэ чужим теплом под его одеялом. На другом крае его же подушки покоилась голова Хёкдже, чьи конечности своим весом прижимали парня к матрасу. Хэша умилённо улыбался, разглядывая умиротворённое лицо отца, который, по-видимому, вдруг почувствовав, что на него смотрят, приоткрыл глаза. «Безумно красивые глаза», – думалось Донхэ. Несмотря на смущение, залившее краской его щёки, и пробуждающееся внизу живота возбуждение, Хэ продолжил любоваться Хёком, вглядываясь в каждую чёрточку любимого и такого родного лица. – Доброе утро, – просипел Хёкдже, приподнявшись на локте и рукой, которая до этого лежала на талии Донхэ, провёл по его щеке, убрал упавшую на глаза чёлку и, наклонившись к сыну, поцеловал его в лоб. Казалось бы, куда ещё краснеть, но у Хэ это получилось. Беднягу даже передёрнуло от нежного прикосновения влажных и таких мягких губ Хёка. Парню захотелось большего, да и возбуждение давало о себе знать, благо оно никуда не упиралось, кроме как в пижамные штаны. Донхэ вовремя опомнился, сообразив, что ему подобает играть роль плохого, а не покладистого мальчика. Оттолкнул отца, а сам развернулся и сел на краю кровати, свесив с неё ноги. – Что ты здесь делаешь? – он спиной чувствовал растерянный взгляд Хёкдже, который тяжело вздохнул на столь напряжённую обстановку дел. – Замёрз ночью… – Хёк не стал говорить, что этой самой ночью Донхэ кричал, бился в истерике, так и не просыпаясь. Кошмары? Хёкдже не знал, что творилось с его ребёнком. Но парень успокоился, когда отец прижал его к своей груди, тихо шепча всякие успокаивающие глупости. – Что, на старости лет кровь уже не греет? В ответ на дерзкие слова сына Хёкдже лишь печально усмехнулся, поднялся с кровати и вышел из комнаты Донхэ, расстроившимся голосом бросив напоследок: – Умывайся и пошли завтракать. Дверь закрылась, и Хэ остался один в тёмной комнате с зашторенными окнами и мрачно-серыми стенами. Парень облегчённо вздохнул и спустил штаны, наконец, дав свободу напрягшейся плоти. Утренние стояки уже стали частью жизни, особенно когда не имеешь доступа к желанному телу, а другие тела не хочешь из принципа – Донхэ в последнюю очередь изменил бы самому себе. Опыта половых отношений у него ещё не было, но за последние несколько лет руку набить он уже успел, причём до такого мастерства, что делал всё на автомате и экстаз получал чётко через определённый промежуток времени. Всё так же сидя на краю своей кровати, Донхэ надрачивал себе, от удовольствия закидывая голову назад и свободной рукой лаская нагую кожу на груди. Так хотелось прикрыть глаза от блаженства, но он боялся. Боялся увидеть образ Хёкдже, чьё имя неизменно каждый раз срывалось с его губ, когда он кончал, брызгая семенем на пол. Придя в себя, но всё ещё мелко подрагивая в послеоргазменных судорогах, Хэ привычно выудил из прикроватной тумбочки коробку с салфетками, вытер ими руки, пол около ног, натянул штаны и отправился в ванную. Проходя мимо гостиной, Донхэ не придал значение разговору отца и Хичоля, а следовало бы, может быть. – Мой мальчик влюбился, – воодушевлённо заявил Хёкдже, разливая свежесваренный кофе по маленьким кружечкам. Чоль поперхнулся маминой настойкой из трав и во все глаза уставился на друга. – Я уже вторую неделю прошу нас познакомить, а он всё огрызается. – А ты разве не знаком со своей шизофренией? – как бы без намёков промямлил Хичоль, прокашлявшись. – И ты ни капли не ревнуешь? – Ну-у, есть немного, мой птенчик скоро из гнёздышка улетит, буду скучать по нему… Чолю искренне захотелось пробить столешницу головой, но он удержался и лишь слегка шлёпнул себя ладонью по лбу, тем самым спас и бедный неодушевленный предмет, которому в принципе всё равно в каком состоянии находиться – побитом или нет, и своё прекрасное личико. Обдумывая, что бы такого гадкого сказать, чтобы вразумить друга, Хичоль потирал ушибленный лоб, а потом, тяжело вздохнув, – видимо, ничего не надумав, – вернулся к своей излюбленной теме: – Когда ты скажешь Донхэ, что он не твой сын? – Да что ты заладил? Мой – не мой… – Хёкдже обозлёнными глазами смотрел на Чоля, прожигая в нём дыру. – По документам он мой, и люблю я его как родного! – У тебя нет родного, откуда тебе знать? – Твою мать, Хичоль! – прикрикнул Хёк. – Мать мою не трогай! – повторил недобрый говор друга Хичоль. – Она вон заботится о нас, микстурки всякие присылает. А Донхэ… Что если ему пересадка органов понадобится когда-нибудь, как объяснишь, что ты в доноры не подходишь? – Пап, что-то случилось? – в гостиной появился Донхэ, опасливо поглядывая на мужчин. – Нет, сынок. Всё в порядке! У дяди Хи сдвиг по фазе, не так ли? – с вопросом Хёк обратился к другу, который фыркнул от недовольства. – Возможно, ты этого и не видишь, но, не говоря всей правды, ты делаешь ему больно! – Чоль одним глотком осушил кофейную кружечку, морщась оттого, что напиток ещё не остыл, поднялся из-за стола и вышел на балкон, закуривая сигаретку. – О чём он? – Хэ ошеломлённо посмотрел на отца. – Хибом у него рожает… – задумчиво ответил Хёкдже. Завтракала неразлучная троица в полной тишине. Одинокий папаша вновь слишком эмоционально переваривал слова Хичоля, который, в свою очередь, наблюдал за активным мыслительным процессом друга, отражающимся на его лице. Донхэ недоумевал от сложившейся ситуации и старался как можно быстрее прикончить яичницу с тостами, чтобы безнаказанно покинуть место дислокации. – Па, можно Дукати взять? – Ключ у меня в комнате на комоде. Хэ удивился быстрому ответу отца – обычно тот начинал читать лекции о безопасном вождении, но в этот раз даже не задумался, продолжая витать где-то в своих мыслях. Пользуясь случаем, парень быстро собрался и зашёл в комнату отца за ключом. Рядом с комодом стоял стул, на котором висели брюки Хёка с выпавшим из их кармана бумажником. Оглянувшись на входную дверь и удостоверившись, что она закрыта, Донхэ раскрыл бумажник и с удивлением начал рассматривать свою фотографию. Совсем ещё малыш: тёмные волосики, блестящие глазки, румяные щёчки. Хэ не помнил себя таким, запретное чувство выжгло в нём воспоминания о милом ребёнке, которым когда-то он являлся. – Кто это? – парень хотел заменить свою фотографию на другую, где был изображён уже взрослым и в обнимку с отцом, но ему под ноги упала другая карточка, с которой на него смотрел незнакомый мужчина, стоящий рядом с Хёкдже. – Твой биологический отец, – неожиданно раздался тихий голос из-за спины. Донхэ развернулся и встретился взглядом с Хичолем, подпирающим спиной дверь. – Кто? – Его звали Шивон. Кажется, Чхве Шивон… В течение следующих трёх минут Донхэ старательно пытался вникнуть в суть слов Чоля. Всё казалось таким странным и лживым, что парень не знал, радоваться ему или нет. С одной стороны, Хёкдже вдруг оказался не его отцом, чужим человеком с улицы, который когда-то подобрал осиротевшего ребёнка. Его можно было любить, ему можно было признаться в сильных чувствах, с ним можно было попробовать начать всё заново. С другой стороны – сколько лет Донхэ жил во лжи? Всю свою жизнь? Да! С самых пелёнок и до нынешних дней. Хоть что-то было правдой? Хэ не знал. Поэтому путался, мысли сбивались, роились в голове, не позволяя здраво рассудить, что да как. – Хёкдже, скорее всего, не хотел бы, чтобы ты узнал об этом, но, думаю, так будет лучше для вас обоих. – Пошёл ты со своими думами! – рявкнул Донхэ, схватил с комода ключ от мотоцикла и, отталкивая от дверей Хичоля, помчался вон из квартиры, которая вмиг стала ему не родным домом, а ненавистной клеткой, сковывающей его на протяжении шестнадцати лет. Выбежав на подземную стоянку, парень оседлал чёрный Дукати и с визгом шин тронул его в направлении выезда, совсем не замечая, что Хёкдже бежал за ним. Хэ не надел шлем, поэтому не понимал, из-за чего по щекам бегут слёзы – то ли от скорости и холодного воздуха, то ли от боли, раздирающей душу. Сердце жалкой мышцей сжималось в груди, пропуская удары, так необходимые для кровообращения. Пальцы замёрзли до такой степени, что ими уже и не чувствовался руль. Лёгкие не давали нормально дышать, позволяя Донхэ лишь захлёбываться собственными всхлипами. Мир, которым жил парень, рухнул за какие-то три минуты. – Зачем ты это сделал? – на всю стоянку прокричал Хёкдже, когда к нему подошёл испуганный Хичоль. Увидев, как его чадо на большой скорости скрылось из виду, Хёк упал на колени и склонил голову к земле, переживая ту же боль, что по его мнению чувствовал Донхэ. – Если с ним хоть что-то случится, тебе не жить! – Хёкдже вскочил на ноги и за грудки приподнял друга, злостно смотря на него. – Я вздёрну тебя и даже глазом не моргну на то, что ты мой лучший друг! – Рано или поздно он бы всё равно узнал, – просипел Чоль, даже не думая брыкаться. – Но не таким образом! Где мне его теперь искать-то? Мм-м? – Успокойся, у нас есть Канин, он что-нибудь придумает. – Неважно как, но я хочу, чтобы Донхэ к вечеру был дома! Иначе тебе несдобровать! А день только начинался, не предвещая ничего хорошего ни для Хёкдже, ни для Хичоля, ни для Донхэ. Люди кругом суетились, природа жила, несмотря на то, что для кого-то жизнь замерла в ожидании чуда. Донхэ не появился ни к вечеру, ни на следующий день, ни через день. Канин, который сказал, что пока не пройдёт трёх суток, парня никто не будет искать, уже встал на дыбы и взбаламутил весь участок. Сонмин приглядывал за Хёкдже, чтобы тот не сделал чего-либо абсурдного и необдуманного. Сложным было это дело, ведь обеспокоенный папаша своим нытьём безжалостно трепал всем нервы. – Я открою, – Мин удержал друга на месте и направился к входной двери, в которую звонили, не переставая. – Ты? – парень с гневом в глазах уставился на одного из пришедших, что не скрылось от перешагивающего через порог Чоля. – Сонмин, познакомься, это Кюхён – напарник Канина. Кюхён, это Сонмин – мой хороший друг, – говорил на ходу Хичоль, быстрым шагом приближаясь к дивану в гостиной, на котором сидел Хёк. – Мы нашли его! Ты только не волнуйся, – Хёкдже напрягся всем телом, но не вымолвил ни слова, чтобы быстрее услышать о местонахождении своего сына. – Он сейчас в центральной больнице. Попал в аварию… Аййщщ! Хичоль схлопотал обещанную трёпку в виде неслабого удара кулаком в скулу, а пятки Хёка только и сверкали в дверном проёме его комнаты. Он быстро оделся, схватил ключи от машины и бумажник с правами и понёсся на парковку. Рассекая вечернюю улицу на максимально позволенной скорости, Хёкдже пытался успокоить себя, засунуть плохие мысли на задний план, он старался думать только о хорошем. Хотя, что может быть хорошего в аварии и больнице? Абсолютно ничего. Но от облегчения, пронизавшего его тело, когда он увидел Донхэ, живого и вроде бы здорового, Хёк чуть не упал. Застыл на пороге палаты, рассматривая мирно спящего парня на одной из кушеток поверх одеяла и в верхней одежде. Всё и, правда, хорошо. Пара ссадин на лице, рука перебинтована – ничего, шрамы украшают мужчин. Только вот Донхэ хотелось оберегать от любой боли. Жаль, не получилось. Казалось, рана, нанесенная его душе, куда глубже, чем царапины на его теле. Хёкдже карал себя за то, что не смог оградить от этого жуткого чувства. Он знал, что такое не иметь родителей, расти в детдоме, жить, лишившись самого ценного тепла, больше всего необходимого ребёнку. Поэтому Хёк лгал. Хотя он не видел ничего предрассудительного в том, чтобы заботиться о чужом сыне, как о родном. Возможно, если бы не Хичоль, Хёкдже никогда бы не открыл правды. В больничном коридоре послышался громкий топот, и остолбеневшего Хёка чуть не сбила с ног орава, состоящая из шести зрелых мужиков. К Сонмину, Чолю и Кюхёну присоединились Канин, Рёук и Йесон. Все как один тяжело дышали и огромными глазами смотрели на потерянного в собственных раздумьях папашу. От раздавшегося шума проснулся Донхэ и, найдя взглядом Хёка, нежно посмотрел на него. Правда мягкость в глазах быстро исчезла, стоило Хэ вспомнить, кем ему является Хёкдже. – Донхэ, как ты? Что случилось? Ничего не болит? – засуетился папаша, наконец, пришедший в себя. – Всё нормально, – буркнул себе под нос Донхэ. – Можете идти домой, не смею задерживать, – порыкивал Хэ, сторонясь зрительного контакта с отцом. А Хёкдже и не злился, не обижался. Он прекрасно понимал столь озлобленное и негодующее состояние своего сына. Ему слишком больно, чтобы вновь довериться, чтобы понимать, что ничего не изменилось… Ошибка Хёкдже. Изменилось всё и на корню! Просто он ещё этого не заметил, а Донхэ душой радовался изменениям, не подозревая, что его же порой с трудом выдавливаемая ехидная улыбка – самая что ни на есть настоящая и искренняя. – Ты чего в одежде-то? – Домой собрался, а меня не отпускают… Папаша засиял оттого, что сын с ним разговаривал, не игнорировал его, оттого, что сказал, что домой собрался. Домой! Хёк переживал, что Хэ не захочет больше жить с ним. Разлука далась бы тяжело. Приёмные часы в больнице закончились, ребята все разошлись, оставив воссоединившуюся семью одну в палате. Хёкдже, наконец, хорошо спал всю ночь, несмотря на то, что он, скрючившись, сидел на стуле рядом с кушеткой Донхэ и не выпускал руку парня из своих ладоней. На следующее утро Хэшу выписали. Оказалось, что аварии как таковой не было. Донхэ слетел в канаву, хорошо ещё, что в ночное время парень поубавил обороты и ехал медленнее. Кусты в кювете были мягкими, но ногу в щиколотке Донхэ всё же растянул, благо обошлось без переломов. Помощь вовремя оказали очевидцы, не проехавшие мимо, они же привезли Хэ в больницу. Он чувствовал себя уже относительно хорошо, поэтому и рвался домой, где нет пресной каши, общих туалетов и до омерзения противных белых стен. – В ближайшее время тебе нельзя танцевать, – с неприкрытой осторожностью в голосе говорил Хёкдже, помогая сыну вылезти из машины. – Поэтому я запрещаю тебе уходить из дома на ночь глядя. – В ближайшее время батлов и не будет. Но ты… Какое ты имеешь право что-либо мне запрещать? – на всю парковку прокричал Донхэ и, с остервенением сбросив руки отца со своих плеч, отошёл от него, прихрамывая на одну ногу. – Я твой отец! – на лице Хёкдже читалось возмущение, но внутри всё болезненно сжалось. – Не родной! – Но люблю тебя как родного! – А я люблю тебя совершенно по-иному! Гораздо сильнее и искреннее! – на одном дыхании выпалил Хэ, не отводя взгляда от глаз отца, в которых плескалась ледяная смесь из обиды, страха и непонимания. – Что ты несёшь? – шёпотом спросил он. – Что слышишь! Я люблю тебя! Не как отца, и я даже рад, что я тебе не родной! – Донхэ выкрикивал каждое слово всё громче, а Хёк чувствовал, как земля уходит из-под ног, песком осыпается в бездну, откуда нет выхода, по крайней мере, в неосквернённом виде. – Я столько времени убивался, вёл себя как последний урод, отталкивал тебя. А ты всё равно не менял своего отношения ко мне. Всё такой же милый, добрый, заботливый папочка. Да не нужно мне было этого! – Донхэ… – Хёкдже сделал шаг в сторону сына и протянул к нему руку. Тот отшатнулся, не позволив дотронуться до себя, но продолжил испепеляюще смотреть на отца. – Теперь ты знаешь! И я знаю, что преград больше нет! Я хочу твоё сердце, и я его получу! Моментально, за какие-то считанные секунды, покинувший состояние разумной реальности и пересёкший границу безумия Хёкдже так и остался стоять столбом, невидяще смотря, как Донхэ хромает в сторону входа в дом и лифта. Выстраиваемая полтора десятка лет крепость для защиты Донхэ, разрушилась от его же руки. Бережно выложенные один к одному понятия-кирпичики рассыпались и потеряли весь свой смысл, оставив после себя руины невозвратимого прошлого и горькое послевкусие неизвестного будущего. Хёк провалился в дебрях собственных мыслей, которые беспощадно ранили его сознание своими колючками. «Я люблю тебя!» – кричащие слова, казалось бы, бездумно сказанные Донхэ, являлись для Хёкдже самой ярко выраженной мыслью, вокруг которой невозможно было заново выстроить прежнюю крепость. Отныне всё будет по-другому, всё начнётся заново, а что самое страшное – Донхэ больше никогда не будет прежним, как и сам Хёк, в принципе. Хёкдже потряс головой, наконец, переставая смотреть вслед давно скрывшемуся Донхэ и откидывая все без исключения мысли, и пошатнулся на месте. Сложив руки лодочкой и накрыв ими лицо, он горячо дышал в ладошки и потирал указательными пальцами переносицу. Тяжело было сделать первый шаг, второй – чуть легче, с третьего Хёк побежал за Донхэ, отчаянно желая его догнать, но безрезультатно. Хэ его уже заждался, сидя за кухонным столом и строя планы по завоеванию чужого, но такого родного сердца.