Сынки-папики

В спешке покинув парковку, Хёкдже не успел зайти в лифт, как у него в кармане зазвонил телефон. Отчаянным голосом Сонмин просился в гости, и, несмотря на собственные проблемы, Хёк не смог отказать другу. Разговор закончился где-то между первым и последним этажом высотного здания. Хёкдже, вдруг вновь окунувшийся в вяжущую смесь из страха и паники, остановил лифт и вышел на лестничную площадку. Сердце выпрыгивало из груди от осознания того, что ему вскоре придётся посмотреть в глаза Донхэ, поговорить с ним, ещё раз убедиться, что тот не врал о любви. Ноги его начали подкашиваться… – Да что такое?! – съезжая по стене, бубнил он. – Веду себя как малолетний пацан… Давно уже не пацан, а зрелый состоявшийся мужчина. Только вот слишком уж глубоко он увяз в отцовстве, забыл о том, что помимо родительских чувств бывает ещё и романтика. Не одноразовые свидания для секса без обязательств, а настоящая любовь. Непреодолимое и сложное, но до невозможности прекрасное чувство, о котором даже Донхэ, возможно, знал больше, чем сам Хёк. Он заигрался в семью, и, кажется, ему этого хватало. Хватало до тех пор, пока Хэ не заявил о своей любви к нему. Хёкдже подумалось, что если бы у него была постоянная возлюбленная, с Донхэ бы ничего подобного не произошло. Но он своим наивным мозгом не понимал, что парень в любом случае полюбил бы его. Такого нежного и милого. Мужчину почти четырёх десятков лет, взгляд которого растапливал самые ледяные сердца. Хёкдже поджал ноги, обнимая их руками и утыкаясь в колени головой. Давно он не чувствовал себя таким потерянным. Его дикого зверя загнали в угол. Буйного, неукротимого зверя лишили свободы и воздуха. Он задыхался от безысходности, тонул, не умея плавать в подобного рода проблемах. Хватался за горло, отчаянно желая вдохнуть спасительный глоток кислорода, но борьба с устоявшимися понятиями не давала. Нужно было смирение, но Хёкдже не из тех, кто так просто сложит знамёна. Он сначала помучает себя, взбаламутит всю воду, доведёт до сумасшествия, а потом скажет: – Да что это я?! – опомнился Хёк, когда в кармане вновь зазвонил телефон – Сонмин уже пришёл. В нелёгких думах мужчина даже не заметил, как быстро пролетело время, он не обращал внимания на шум проезжающего мимо лифта, на периодически появляющихся на лестничной площадке людей. Поднявшись на ноги, Хёкдже отряхнул брюки и поправил на себе куртку. Набрал полные лёгкие воздуха и начал медленно выдыхать его, подходя к лифту и неуверенно в своих действиях нажимая кнопку вызова. Он смотрел на своё нечёткое отражение в глянце дверок лифта, и ему казалось, что время вновь застыло – ничего вокруг него не происходило, тишина и неменяющийся свет ламп дневного освещения, а внутри него всё замерло в ожидании чего-то, что точно перевернёт его жизнь. Когда дверки, наконец, открылись, Хёк развернулся к ним спиной, мгновенно решив, что лучше он пешком поднимется до квартиры. Оставалось-то всего этажей… пятнадцать. Зато будет время подумать и хоть немного отложить момент встречи с сыном. Хёкдже совершенно не торопился, нарочито медленно перебирая ногами, считая ступеньки лестниц и сучки на деревянных перилах, читая надписи на уже запылившейся побелке стен, следя за медленно меняющимся на экране мобильника временем. Ещё два этажа. Он остановился, увидев разбросанную бумагу у люка мусоропровода и взмолился, благодаря удачу за это. Но навести порядок ему не дал дикий ор знакомого голоса. Сорвавшись с места, Хёкдже быстро преодолел оставшиеся пролёты, и тут удача махнула ему ручкой – буквально на последней ступеньке мужчина споткнулся. Упав, он разбил себе нос в кровь, но, будто не чувствуя боли и липкого тепла на губах и подбородке, ворвался в свою квартиру, распахивая с грохотом входные двери. Дома были все, но Хёкдже почему-то засомневался, были ли все дома у этих всех. Посреди гостиной стоял Сонмин со штопором в одной руке и тёмно-зелёным горлышком от бутылки – в другой. Он озверевшим взглядом смотрел на Хибома, который прижимался к груди Чоля, медленно отходящего к своей комнате. Донхэ же заливался смехом, лёжа на диване. Мнимый страх с нотками издёвки в глазах Хичоля сменился на неподдельное удивление, когда он увидел запыхавшегося Хёкдже. Сонмин ввернул штопор в пробку и, тоже посмотрев на Хёка, распахнул глаза, выдергивая её из горлышка, жаль, что характерного звука не получилось, как если бы бутылка была целой. Сняв обувь, Хёк прошёл в комнату и только тогда увидел мутновато-бардовую лужу у ног Мина, который уже с полотенцем в руках направлялся к другу. – Что случилось? – в один голос спросили друг друга трое мужчин. – Папа! – Донхэ подлетел к отцу, холодными пальцами начал стирать кровь с его губ и вытирать её о свои домашние треники. – Как так? – он обеспокоенно загляну в глаза Хёкдже, а по его щекам уже катились крокодильи слёзы – в мысли Донхэ мгновенно закралась вина. – Тебя кто так? – Хичоль под шумок закрыл Хибома в своей комнате и подошёл к другу, разглядывая его разбитую переносицу. – А? – будто не понял Хёк. – А-ау! – Прости-прости! – Хэша случайно надавил на ушиб. – Мм-м… – мученически простонал Хёкдже. – Это это… боевое ранение. Да! – Надеюсь, тому другому больше досталось!? – Угу… вмятина на бетоне осталась, – пробубнил себе под нос Хёк и поплёлся в ванную. Придя в себя и утерев слёзы, Донхэ, прихрамывая на больную ногу, бросился за ним. Как оказалось не зря. Нерадивый папаша начал промывать свои раны горячей водой, отчего крови прибавилось. Мало того, что Хёкдже измазался в ней сам вместе с одеждой, так ещё и пол начал покрываться алыми пятнами. Послушавшись сына, он разделся, залез в ванну, постепенно наполнившуюся водой с пеной, и запрокинул голову на бортик, останавливая непрекращающуюся кровь из носа. Донхэ прополаскивал небольшое полотенце в раковине и протирал лицо отца, аккуратно касаясь переносицы и будто случайно задевая открытые для него участки кожи любимого человека. – Прости, – обречённо вздохнул парнишка, пальчиком задевая небольшую ссадину на носу отца. – За что? – Это, наверно, из-за меня… – тихо, словно боясь собственных слов, говорил Донхэ, склонив голову над лицом Хёкдже и прикрыв глаза. – Я не хотел… Не думал, что такое может случится. Я не должен был тебе говорить… – Что мной услышано было, того уже не забыть. Не знаю, радоваться мне или нет, но я доволен, что ты открылся мне, – Хёкдже сам удивлялся тому, как уверенно у него получалось говорить о вещах, буквально двадцать минут назад вводящих его в ступор. – Ты уже совсем взрослый. Наверно, мне пора перестать печься о тебе. Донхэ открыл глаза и встретился взглядом с отцом, который, не отрываясь, разглядывал своего уже экс сына. В то время как Хёкдже всего лишь с интересом всматривался в красивые черты лица Хэ, парень с румянцем на щеках открыто любовался старшим. Даже вот таким – с ссадиной на переносице, с уже появляющимися морщинками и начинающими тускнеть глазами. Его сердцу совершенно плевать было на разницу в возрасте, оно срывалось на сумасшедшие пляски, когда парень видел Хёка, замирало, когда он прикасался к нему, таяло в объятиях любимого человека. Хёкдже, неосознанно облизнувший пересохшие губы, привлёк к ним всё внимание Донхэ, который не смог совладать с собой и, наклонившись, поцеловал их. Лёгкое недолгое прикосновение, ставшее явным началом чего-то абсолютно нового для обоих, взорвавшее их сознания, подарившее просто огромное количество тепла и горя, соединённых в одном флаконе жизни. Уже через пару секунд Хэ отстранился от желанных губ, накрыл лицо отца влажным полотенцем и вышел из ванной. Подпирая дверь спиной, при этом водя пальцами по губам, а затем и проходя в свою комнату, Донхэ не замечал пристального взгляда Хичоля, который наблюдал за ним из кухни. Он облегчённо вздохнул, когда паренёк скрылся из виду – наконец хоть что-то сдвинулось в места, дела начали разворачиваться так, как он того хотел. Его душа ликовала, радуясь за друга и ребёнка, чьи немые страдания он созерцал последние несколько лет. Ради такого стоило бы и просто выпить, и вспомнить свои безбашенные гуляния в молодости (на этой мысли Хичоль поперхнулся маминой травяной настойкой), да и вообще можно было бы закатить целый банкет с кучей народа, выпивкой и плясками, веселиться до утра… – Где все? – прекрасные и цветущие мысли Чоля прервал, собственно, тот, для кого он хотел воплотить их в жизнь. Хёкдже вышел из ванной в одном полотенце на бёдрах и с другим на голове. Рукой он щупал свою переносицу, периодически морщась от боли. – Донхэ у себя, Сонмин в магазин пошёл. Между мужчинами повисла липкая паутина тишины, нарушаемой тихим жужжанием компьютера Донхэ и стиральной машинки под боком у Хичоля. Каждый из них перетягивал на себя свой конец, но тонкая нить ни в какую не рвалась, а только опутывалась вокруг шеи хозяев. Нелюбящий держать язык за зубами Чоль заговорил первым, хотя Хёку подумалось, что лучше бы тот молчал. – Вы, наконец, поняли друг друга? – О чём ты? – Хёкдже, поправляя на голове полотенце, спустил его на глаза, чтобы не смотреть на друга, не видеть его проницательного взгляда. – Ты знаешь… Хёк молчал, путаясь в своей паутине всё больше. В его мыслях всплывали воспоминания, когда Хичоль ему намекал о чувствах Донхэ, причём намекал открыто, так, что только совсем идиот бы не понял. Получается, что он и есть идиот? Да! Теперь Хёкдже признавал это и жалел, что смысл слов друга не был им осознан раньше. Тогда, когда ещё можно было бы что-то исправить. Мужчина осекся. Что раньше, что сейчас – править нечего. Не то, что бы Хёкдже отказывался понести ответственность за поступки и действия своего… сына своего умершего друга, но смириться с тем, что и без того неполная семья разрушена, ему было крайне сложно. Он любил Донхэ, но не в том ключе, что Донхэ любил его. Ему не требовалось больше, чем знания о том, что с ребёнком, хотя уже вполне взрослым человеком, всё в порядке. Сознаться себе, что тоску по этому мальчишке не перекрыло бы ни одно другое чувство, Хёк не мог. Быть правильным – что-то типа девиза, с которым он жил на протяжении пятнадцати лет. Не оступиться, не показаться сыну слабым, не разочаровать его – этого он желал больше, чем простой сыновьей любви, о которой и так часто слышал, но, к сожалению, раньше не понимал её серьёзности. – Я же тебе говорил… – Да все вы мне что-то да говорите, – раздражённо перебил Хичоля Хёк. – А я хочу всё делать по-своему! Так что не надо меня учить! – Я всего лишь хочу… – Не надо, Хи. Не надо… Хёкдже скинул с себя невидимую, но удушающую паутину и ушёл в свою комнату, переоделся в домашние шмотки, смазал нос заживляющей мазью и вышел обратно на кухню, чтобы приготовить чего-нибудь съестного. Аппетит зверски разыгрался, а желудок начал урчать, почувствовав запах свежей вкусности. В скором времени вернулся Сонмин с паком пива и тортом. Кушанье расположилось в гостиной на полу вокруг кофейного столика, диван с креслами были немного отодвинуты в стороны, плазма тихо вещала какой-то фильм. Кстати, стоит заметить, что Хёкдже бы и не вспомнил о мутновато-буром пятне на полу, если бы Мин с Чолем сами ему не рассказали. Оказалось, что благодаря Хибому, удачно попавшему не под те ноги, была разбита бутылка коллекционного вина, которое Сонмин принёс, чтобы залить свою душевную боль. – Это всё Кюхён виноват! – заявил изрядно опьяневший Мин после двух часов попойки и почти полностью опустошённого ящика пива. – А он-то тут причём? – Притом! – Тебе спать пора, – выдохнул Хёкдже, поднимаясь с пола. – Э-эй! – надув губки, Сонмин утянул друга обратно на мягкий ковёр. – Ты не хочешь меня послушать? Всё! Я обиделся и ухожу от вас! – мужчина сам начал подниматься, но пошатнулся и упал обратно. – Так вот… Дальше в течение часа Хёкдже и Хичоль слушали историю, которая столкнула Сонмина с Кюхёном, напарником офицера Ким Ёнуна. Рассказ часто прерывался тихим похрапыванием, но любопытные друзья пинками под рёбра легко возобновляли его. После предпосылок в виде: «День был такой хороший, солнечный и тёплый. Ветер играл с моими волосами, а очки то и дело спадали на кончик носа. А ещё я наклонился один раз неудачно, и телефон вылетел у меня из нагрудного кармана прямо в грязь (о том, зачем Сонмин наклонялся к грязи, спрашивать никто не стал, ибо монолог и без того уже затянулся). А телефон был новый, я даже игру ещё не полностью на нём прошёл» и тому подобной воды, Сонмин, наконец, перешёл к самому главному. – Да, я виноват, переходил дорогу в неположенном месте, но эта козлина! Он мог бы сделать вид, что не обратил внимания! Не-ет! Когда я уже дошёл до разделительной полосы, он поманил меня ручкой, причём так мило смотрелся в этот момент, что я просто не смог ему отказать. – Ты вообще никому не можешь отказать, – съёрничал Хичоль, вызывающе подмигнув Мину, но тот был слишком увлечён своим рассказом, чтобы это заметить. – Я думал, он сейчас скажет: «Ай-яй-яй (автор Агутина с N'evergreen’ом напевает), так нельзя делать!», и отпустит меня. Но не тут-то было. Представляете, он начал мне штраф выписывать! – Хичоль и Хёкдже притворно пораскрывали рты и глаза, чтобы хоть как-то поддержать друга, а тот даже не посмотрел на них и в очередной раз всхрапнул, правда, сам уже «проснулся». – Ну, я заспорил с ним. Торопился я, а до светофора ещё бежать и бежать было. И на дороге никому не помешался. Так он мне ещё за сплошную штраф выписал! На этого урода, который на самом деле невъебенчески красив, даже моё эйгёшество не подействовало! Нет, вы только представляете, а?! Сонмин спокойно выдохнул, а его друзья снова разинули рты, правда, и им самим, и Мину это показалось излишне по-идиотски. Няшное существо перевело дыхание, будто марафон только что пробежало, и продолжило с понурым видом. – А я ему ещё и ляпнул, что там двойная сплошная была… Больше ни Хёк, ни Хичоль терпеть не могли. Оба заржали, как кони на выпасе, а их попытки остановиться заканчивались тем, что они на пару секунд задерживали дыхание, а потом вновь начинали смеяться. Сонмин то ли от стыда, то ли от количества выпитого всё больше заливался краской, а когда к Хёкдже и Чолю присоединился ещё и Донхэ, который просто заразился чужим смехом, то Мин и вовсе поднялся на ноги и направился к балкону. – Иди за ним, – сквозь дикий ржач выдавил из себя самый старший. – Почему я? – возмутился было Хёк, но, поняв, что он в отличие от остальных не пил, поднялся с пола и, всё ещё хихикая, поплёлся за другом. – Я с тобой! – Донхэ вцепился в низ футболки отца рукой, словно мамонтёнок за свою маму-слониху. До сих пор не свыкшийся с новым положением дел или просто из-за не совсем юного возраста забывающий о не такой, как нужно любви Хэши, Хёкдже обнял сына, и они вместе перешагнули порог балкона. Как оказалось, переживать было не из-за чего – Сонмин снова закемарил, облокотившись на перила руками и положив на них голову. Семейная чета опять загоготала, отчего бедняга проснулся и вскрикнул, пьяным состоянием ощутив высоту, на которой он находился. Хёкдже вместе с Донхэ помогли ему покинуть балкон и уложили его спать на диване в гостиной. Смилостивившийся Хичоль даже своим пледом поделился, в душе же он благодарил друга за хорошее настроение. Пока трезвенник-язвенник прибирался в гостиной после посиделок, Чоль и Донхэ сидели на кухне, попивая кто травяную микстурку, кто тёплый чай на ночь. И если старший наблюдал за Хэ, то Хэ пристально следил за каждым движением Хёка. Как он передвигался по комнате, наклонялся, тёр виски, почёсывал за ухом, щурился, случайно задевая ноющую переносицу, иногда бросал недовольные взгляды на отдыхающих бездельников. В нём, казалось бы, не было уже ничего нового для любящего сердца, но это самое сердце сжималось от напора чувств, просыпающихся в Донхэ, когда тот смотрел на своего отца. Парень уже смирился, свыкся с той мыслью, что он ничегошеньки не знает о своих родителях, что он сирота. Ему было удобнее думать о Хёкдже, как о человеке, которого он любит. В мыслях Хэ уже не было нотки горести от однополой любви – какая разница, если любишь? Донхэ думал лишь о том, как завоевать сердце любимого человека, как влюбить его в себя, как избавить его от родительских наклонностей. Конечно, подростку не по годам было понимать, что такое долг умершему другу, забота о ребёнке и отцовская любовь, но ради своих чистых и искренних чувств, он был готов на многое. Жаль, что плана ещё как такового не было, но возможно, Хичоль поможет?! – Релла, – с серьёзностью в голосе позвал Донхэ мужчину, увлёкшегося пусканием пузырей через соломинку в мамину настойку. – Мм-м? – Он же полюбит меня? – Думаю, да. – Мне нужна твоя помощь. – Я тебе уже достаточно помог, дальше твой ход. Либо ты пойдёшь жалкими пешками и к сорока годам будешь таким же, как он, либо повременишь с Дамой и в нужный момент загонишь его сердце в шах и мат. Чоль так громко ударил ладонью о стол, что даже спящий глубоким сном Сонмин вздрогнул на диване, а Хёкдже с Донхэ во все глаза уставились на старшего. – Дерзай, голубчик! Он обошёл стол и наклонился к уху Хэ, тихо прошептав: – У меня не получилось его соблазнить, может, у тебя выйдет что-то. Донхэ залился краской и прижал ладошки к румяным щекам, а довольный, как объевшийся сметаны кот, Чоль прошествовал в свою комнату. Хёкдже, так ничего и не поняв, продолжил уборку, правда, закончить с ней ему уже помог Хэша, отбросив все свои недетские мысли на более позднее время, хотя куда ещё позже – на табло электронных часов обновились следующие сутки. Донхэ думал, что перед сном вымысел плана по захвату станет прекраснейшей сказкой, но даже второй час пролёживания боков не принёс должных быть результатов. Поднявшись с кровати, парень на ватных от усталости и травмы ногах пошёл в комнату Хёкдже. Он старался не шуметь, чтобы не потревожить сон отца, но тот не спал. Тусклый свет ночника не давал полностью разглядеть черты человека, чей силуэт был виден около окна… с сигаретой в руках. Донхэ не знал, да никогда и подумать не мог, что Хёк курит. Это стало для него сокрушительным и неприятным открытием. – Что ты делаешь? – с нескрываемым возмущением спросил он отца и, прикрыв за собой дверь, подошёл к нему. – Как видишь, никотинку посасываю… – Хёкдже ничуть не смутился, о нём и так уже многое было известно. – Лучше б что-нибудь другое пососал, например, – Донхэ, наконец, понял, зачем Хёк всегда на столе держал вазочку с леденцами. Он взял одну из конфеток и протянул её отцу. – А если попа слипнется? – усмехнувшись, ответил тот, делая глубокий затяг и выдыхая смок, закинув голову назад. Донхэ это действие показалось безумно сексуальным, но с трудом сдержав себя от восхищённого вздоха, он нашёл в себе силы ещё и съязвить: – Ты её в рот положи, а не… – Я не хотел, чтобы всё так вышло, – кажется, его шутка не была оценена. – Донхэ, я не знаю, что мне сейчас делать и как поступить. – Не хочу, чтобы ты курил! – в попытке уйти от ненавистной темы разговора, Хэ придумывал на ходу, за что бы зацепиться. – Я редко… – И всё же! – парень чуть повысил голос. Потупив взгляд, Хёкдже надул губки, но на серьёзного Хэ это не сработало. Пришлось выкинуть недокуренную сигаретку и прикрыть окно, оставив небольшую щель между рамой и фрамугой свежему воздуху. Донхэ неосознанно ахнул, когда Хёк вышел в свет ночника – под его глазами начали появляться синяки. – Наверно, жутко больно?! – Намажешь мне? – Конечно! Хёкдже достал из ящика тумбочки мазь, включил свет поярче и осел на кровать, выжидающе смотря на сына. Тот подошёл к нему и, не задумываясь о своих действиях, встал на колени между ног Хёка. До какого-то момента всё казалось таким естественным, а потом Хёкдже взял Хэшу за руку и притянул его в свои объятия, вновь затевая неприятный разговор: – Скажи, как мне с тобой поступить, мм-м? Я боюсь, что любое мое решение сделает тебе больно. – Перестань, – Донхэ попытался выбраться, но у него не получилось – объятия были не только до одури приятными и тёплыми, но и крепкими. – Если я тебя оттолкну, тебе будет больно, если дам надежду, тебе тоже будет больно. – Тогда не давай мне ничего, просто останься прежним, я сам справлюсь, – горячо дыша отцу в шею, шептал Хэ. – Я так не могу. Всё изменилось, Донхэ-а… – Ничего не менялось, пап, по крайней мере, со мной, – Хэ сам не верил своим словам, но верить хотелось. – Не называй больше меня так… – обречённо вздохнул Хёк, ослабляя объятия, но Донхэ уже сам вцепился в него мёртвой хваткой. – А как тогда? – Хёкдже? Хёкдже-ши? Можешь Ынхёком меня звать… – Я хочу просто Хёки! – Так только… – Только Шивон тебя так звал? – Донхэ немного отстранился и заглянул Хёку в глаза, чтобы быть уверенным, правду ли ему говорят или нет. – Нет, не только он… – Па… Хён, я… Не отталкивай только меня, ладно? Я попробую… Смирюсь… Разлюблю… Донхэ врал, но получалось у него правдиво, Хёкдже поверил, но внутри что-то кольнуло, зажало сердце в тиски боли. Он не хотел, чтобы его разлюбили, ему этого не нужно было, а что если потом он разучится летать?! А Донхэ всегда дарил ему крылья с широким размахом. У Хёка не было ближе людей, чем Донхэ, Хёк любил его больше всех, пусть и не той любовью, что хотел бы Хэ. – Иди уже спать… – Отнеси меня, мм-м? – Не маленький уже, сам дойдешь. В принципе, Донхэ ни на что и не рассчитывал, он привык уже не надеяться на несбыточное. Порой в самые паршивые моменты депрессии он даже мечтать себе запрещал об ответной любви. Порой гнался за этой мечтой, будучи полностью уверенным в её достижении. Хэ чувствовал себя уже взрослым и часто забывал веселиться со своими одноклассниками и друзьями, пребывая в своих мыслях, которые принадлежали лишь одному человеку. Казалось, что он любил летать в облаках, абстрагируясь от внешнего мира, до него не могли докричаться, даже сидя вместе с ним за одним столиком. Хэ пугал своих друзей, но ещё больше притягивал их внимание. Его невозможно было пропустить мимо, невозможно было не заметить его необыкновенных глаз с кучей загадок, вечно открытого рта и нестандартных для подростка действий. Его многие любили, но он тратил свою любовь лишь на Хёкдже. Хёкдже с малых лет стал для него всем. Он так глубоко засел в душе парня, что искоренить столь сильные чувства было невозможным. – Спокойной ночи, хён, – Хэша поднялся и подошёл к двери. – Я люблю тебя. На этот раз не было ответа, вообще никакого. Хёк не знал, правильно это или нет, но застрявшие в горле ответные слова он так и не озвучил вслух. Дверной замок щёлкнул, в комнате он остался один. Сон его накрыл быстро, как и провалившегося в мягкие подушки и одеяло Донхэ. Они оба вымотались за день, усталость не позволяла и вымученно проскулить, когда тело приняло уютное горизонтальное положение, а мыслить уже было не о чем – все пережитые за день эмоции выжгли друг друга дотла. Проснувшись на следующее утро, первым делом Донхэ отправился проведать Хёка, а тот уже вовсю готовил завтрак. В гостиной приятно пахло мятой с лимоном, ближе к кухне запах сменился на сладкий. Хёкдже стряпал булочки из слоеного теста с джемом – любимая сладость Хэши. – Ты чего так рано встал? – Донхэ уселся за стол и, потерев глаза тыльной стороной ладони, посмотрел на отца. – Привычка уже… – Надо тебя отучивать по выходным раньше будильника подниматься, – парень открыл рот, начиная зевать, а Хёк, пользуясь случаем, закинул ему туда размороженную ягодку малины. – Иди досыпай свои положенные часы, всё равно пока ещё не готово. – Можно чаю? – Наливай, запарился уже, наверно… – А поухаживать за мной?! – Кто ещё за кем ухаживать должен!? – Вы..вы..вы..Вы! – из комнаты Хичоля выбежал раскрасневшийся Сонмин, размахивая руками и быстро приближаясь к кухне. – Он..он..он... – Что случилось? – от вида друга Хёкдже готов был рассмеяться в голос, но из уважения сдерживался. – А у тебя ничего так синяки под глазами, – увидев друга, Мин резко поубавил обороты своей эмоциональности, и его выражение лица приняло обычный вид – слегка с дуба рухнувший. – На все случаи жизни я всегда ношу с собой… Тоналку! – В твоем нынешнем случае тебе тоналка не поможет. – Ах да! Этот! Этот урод, он… – Сонмин вновь затараторил, интенсивно жестикулируя руками и расхаживая по кухне из стороны в сторону. – Помнишь, он как-то угрожал мне, что я под него лягу? Так я сейчас проснулся под ним… ну, в смысле, он лежал на мне… в смысле, он спал на мне. А ты чего ему глаза закрываешь? – Сонмин, надень уже штаны хоть, а! – Что-о? Убирая руки Хёкдже со своего лица, Донхэ, наконец, рассмеялся – наблюдать за нервничающим голым Сонмином было забавно. Мужчина совершенно не замечал своей наготы, а когда Хёкдже указал ему на это, он начал краснеть и прикрываться, хотя было уже поздно. – Э-эй! Не смотрите! Закройте глаза! – Да что я там не видел?! – Йяа-а! – Ты лучше скажи, чего в таком виде-то? – А я знаю? У извращенца с кошачьей мордой спроси! – Как ты вообще в его комнате оказался, мы же тебя в гостиной на диване спать уложили? – Это всё Кюхён виноват! – выдал абсурдное оправдание Сонмин и засеменил в комнату Хёкдже, прикрывая свой светящийся синяком зад.