Сынки-папики

Донхэ всегда любил тёплый летний дождь, особенно когда вода лилась с неба мощным потоком, а сам он в это время находился под крышей сухого помещения. Парень сидел в небольшом уютном кафе и за чашечкой чая с двумя шариками мороженого пережидал ливень, из-за которого небо затянуло плотной пеленой туч, а на улице стало темно, хотя часы показывали лишь первую половину дня. Конечно, на дворе ещё только разыгрывалась весна, но полюбоваться на крупные капли, орошающие землю, можно было в любое время года. – Счёт, пожалуйста, принесите, – попросил Донхэ подошедшую к его столику девушку в форме официанта и начал складывать в рюкзак все свои вещи, которые успел достать за полчаса непрекращающегося ливня. Расплатившись за свой поздний завтрак, парень вышел на открытую веранду кафе, где одиноко стояли пустующие столы со стульями за ними. Он подошёл к одному из них и провёл пальчиком по столешнице, собирая капельки уже закончившегося дождя в незамысловатый узор. На гладкой глянцевой поверхности постепенно вырисовывались буквы имени его любимого человека. Сделав пару снимков на камеру телефона, Хэ выбрал лучший, отредактировал его и добавил в мобильный дневник с надписью: «Завтра у него День Рождения». Зима прошла для Хёкдже и Донхэ довольно быстро и без происшествий, вообще без каких-либо: плохих или хороших. Если парень думал, что после того, как его чувства признают и как-никак ответят на них, всё изменится, то Хёк не хотел ничего менять, ну, или просто не торопился. «Теперь мне нужно защищать тебя и от самого себя», – ставшая любимой фраза Хёкдже, которую он повторял раз за разом, когда поцелуи и объятия заходили дальше позволенного, по его мнению. А Донхэ и не был против, наоборот, он жаждал продолжения в любом его проявлении. Конечно, Донхэ был несказанно рад, что Хёк принял его не как сына, а как человека, которому однажды искренне скажет слова любви, но между ними ещё многое осталось не озвученным. Хёкдже не часто подпускал к себе Хэшу, из-за чего – парень не понимал, а добиться объяснения не получалось. Это расстраивало Хэ, он обижался, но долго дуться на Хёка не выходило, особенно когда он просил прощения своими тёплыми объятиями. Донхэ стал часто гулять в одиночестве, единолично погружаясь в раздумья под любимую музыку, звучащую в красно-чёрных мониторных Битсах. Плеер плавно сменял одну песню другой, а парень невидяще шёл вдоль ряда просыпающихся от зимней спячки деревьев, которые отделяли его от широкой дороги. Он так глубоко задумывался, что не чувствовал с каждой лужей всё больше промокающих кроссовок и редких капель, падающих ему на лицо с раскидистых ветвей над ним. Порой Хэ сталкивался с людьми, что шли ему навстречу, но даже нелестные слова в его сторону не могли заставить его вернуться в мир реальности. «Хёкдже просто ещё не привык…», – утешал он себя. – Почему ты никогда не празднуешь свой День Рождения? – Донхэ сидел на полу рядом с диваном, положив руку на колени Хёкдже и подперев ею голову. Хёк же развалился на самом диване, периодически переключая каналы в поисках вечерних новостей и пропуская меж пальцев свободной руки длинные пряди волос Хэ. В своём раннем детстве парень не обращал внимания на то, что у тогда ещё его отца не было такого радостного праздника, но с годами он начал задумываться над этим. Каждое четвёртое апреля Хёкдже проводил где угодно, только не дома. Работа, командировки, срочные отъезды – Донхэ ненавидел всё это, потому что каждый раз его старания стремительно летели в топку, ещё не успев воплотиться в жизнь. Год из года парень хотел устроить незабываемое торжество, но Хёк, казалось бы, сбегал, поджав хвост. Это огорчало, а четвёртое апреля давно стало самым серым днём, несмотря на часто солнечную погоду и весеннее настроение окружающих Донхэ людей. – В этот день погибли твои родители… – нехотя выдохнул Хёк, чувствуя, как тело Хэши напрягается. – Они были моими друзьями, единственными и самыми лучшими, верными. Мы вместе выросли и через многое прошли. На их могиле я пообещал, что буду заботиться о тебе. Хёкдже не стал договаривать, что он долгое время винил себя и Хичоля в их смерти, что послевкусие этой вины всё ещё свежо, хотя и прошло много лет. Если бы в тот день, в своё двадцатитрёхлетие, он не решился бы спрыгнуть с моста, Шивон и Суён были бы живы. Если бы Чоль не позвонил им с просьбой приехать, они были бы живы. У Донхэ были бы родители. Мама и папа. Их тепло и забота взрастили бы в сыне такого же прекрасного человека, каковыми они являлись сами. Но… Судьба сыграла не по правилам, к которым привык Хёкдже, и свалила на него тяжкий груз. Ответственность за ребёнка и долг перед умершими друзьями. А думать о том, что его самая большая вина в желании покончить со своей жизнью, Хёкдже просто боялся. Даже в свои почти полные четыре десятка, он всё ещё не простил себе этот грех, а самобичевание не пошло бы на пользу, ни ему, ни Донхэ, ни кому-либо из их окружения. – Какой была… мама? – парню с трудом далось последнее слово, впервые он произносил его именно в том смысле, что оно значит – его родная мама. – Хочешь фотографии посмотреть? – Угум, – не размыкая губ, согласился Донхэ. Поцеловав Хэ в макушку, мужчина поднялся с дивана и направился к двери в кладовку, где в самом дальнем углу уже больше десятка лет пылилась небольшая коробка. Донхэ быстро метнулся за мокрой тряпкой, протёр пыль с крышки коробки и выжидающе посмотрел на Хёкдже. До того открыть эту крышку было сродни вернуться в прошлое, которое он с таким трудом забывал, и, кажется, воспоминания о нём до сих пор так же болезненны. Сердце разрывалось от былой потери, а совесть кричала о вине, норовя вспороть все зажившие шрамы. – Вот она. Чхве Суён. Хёк открыл фотоальбом и показал Хэ на первую же фотографию, с которой ему улыбались вечно молодые Шивон и Суён и когда-то молодой Хёкдже. Мужчина, передав в руки Донхэ альбом, поднялся на ноги, взял из коробки, стоящей на кофейном столике перед диваном, виниловую пластинку и подошёл с ней к раритетному граммофону. – Только из-за неё я всё ещё не выкинул этот проигрыватель, – Хёкдже улыбнулся своим словам, от которых душа затрепетала, ведь память живёт на разных носителях. – Это голос Суён… Из колонок льющаяся мелодия затмилась приятным женским голосом, который был, на удивление, знаком Донхэ – первые детские воспоминания, покрытые вуалью прожитых лет. Парень вслушивался в медленную песню, а по его коже от тихого голоса толпами пробегали мурашки. В груди скапливалась боль и радость. Впервые Хэ почувствовал жалость к себе, впервые было так отвратно-противно за свою сиротскую сущность, но знание того, что его любили, согревало душу. Если бы не страшная авария, он наверняка был бы счастливейшим ребёнком, хотя и сейчас он не считал себя несчастным. – «D&D»? – парень посмотрел на Хёка и потряс в руках буклетом. – Dancer and Diva. Мы с твоей мамой когда-то выступали на одной сцене. – А Шивон? – Почему его ты не назвал отцом? – Какое-то время у меня был отец, и тебя я считал родным. – И каково тебе было полюбить родного отца? Донхэ задумался над вопросом Хёка. Это ненормально полюбить мужчину, к тому же ещё и отца. Господь улыбнулся ему в тот момент, когда погибли его настоящие родители, и дал парню жизненный пинок в другую сторону, неплохо поработав с его мировоззрением. Хэ примерно понимал, что на данный момент ощущает Хёкдже, как ему непросто бороться с самим собой, ломать себя, направляя в другое русло. Изменить себя, заставить полюбить или свыкнуться с не должным быть чувством – это изматывает морально, уж не говоря о том, что нужно продолжать улыбаться и оставаться прежним в чужих глазах. – Поэтому я терпеливо и жду твоих чувств. – Терпеливо ли? – мужчина усмехнулся и, сев рядом с Донхэ, обнял его. Вместе они стали смотреть альбом, перелистывая странички и комментируя каждую фотографию. Хёк рассказывал парню истории из жизни его родителей и довольствовался заинтересованным взглядом пары шоколадных глаз. На последней странице, где на фотографии был изображён его друг, мужчина завис. Он, не моргая, разглядывал когда-то любимые черты лица высокого стройного парня с широкими плечами и сильными руками. Уголки его губ были слегка приподняты, а глаза переливались счастьем и печалью – фото было сделано в день рождения Донхэ, в день, когда Хёкдже последний раз разговаривал со своим другом. – Почему ты считаешь, что мне не стать таким же, как он? – Донхэ проглотил ревность к Шивону и обратился к Хёкдже, спрашивая чисто из тех соображений, что сам себя он считал неплохим человеком, а любовь к Хёку могла бы сделать из него всё, что угодно. – Потому что не хочу, чтобы ты менялся?! – мужчина пожал плечами и, наконец, взглянул на Хэ. – Оставайся собой, мальчик мой. – Я не мальчик! – А кто? Девочка? – Я мужчина! Мне через полгода семнадцать! – По сравнению с моими завтрашними тридцатью девятью твои годы ещё младенческие, – Хёкдже рассмеялся, сгребая в охапку недовольно брыкающегося парня. – А со мной ты себя моложе не чувствуешь? – мужчина, неопределённо кивнув, начал щекотать бока Донхэ, отчего тот залился радужным смехом, выгибаясь всем телом в сильных руках. В квартире стояла приятная тёплая атмосфера. Закатывающееся за горизонт вечернее солнце разливало свои лучи по полу гостиной комнаты, где двое влюблённых, если их уже можно так назвать, были поглощены обществом друг друга. На экране плазменного телевизора высвечивались кадры какого-то фильма, который в принципе не был никому интересен. Даже Хибом с Шампанем не обращали внимания на милую кошечку – одну из главных героинь, а продолжали вылизывать лапки, причем не каждый сам свои, а друг другу. Наблюдая за котами, Хёкдже довольно улыбался, прижимая Донхэ к себе как можно ближе. – Ты завтра снова уедешь? – уткнувшись носом в плечо мужчины, спросил Хэ, боясь услышать ответ, который его расстроит. – Мы завтра поедем к Сонмину на дачу. – Когда он успел? – Донхэ приподнялся и посмотрел на Хёка. – Сам удивляюсь, я даже не знал, что моя компания её строила, причём по его дизайну. – Хорошо получилось? – Не то слово. Завтра увидишь. – А ещё кто будет? – Ну, сам хозяин, Хичоль, Йесон с Рёуком, Сора с семьёй приедет… – Понятно, мы не одни, – несколько огорчился парень, отводя взгляд в сторону. – Если хочешь, можешь кого-нибудь из друзей позвать. Эмбер, например. – Нет, мне её развлекать придётся, как в Рождество, а я с тобой хочу время провести. – Она же не помешает, – Хёкдже пожал плечами, совершенно не понимая, что Донхэ хотел тет-а-тет’а. – О, голубки! Воркуете? – с порога квартиры послышался голос Хичоля. – Так, я не понял, что это они делают? – Чоль указал рукой на котов, которые уже вовсю ласкались друг об друга. – Да уж, в вашей семье о натуралах можно забыть. – Сам-то далеко ушёл? – одновременно проговорили Хёк с Донхэ, прекрасно зная пристрастия старшего. – А я что? Я, между прочим, влюбился! – самодовольно заявил Чоль. – И в кого же? – Вам пока рано ещё знать, а тебе, Хэша, вообще ещё не положено! – Почему это? – возмутился парень. – Маленький ещё! – Да вы задрали уже! Маленький-маленький, – начал разоряться Донхэ, поднимаясь с дивана, но Хёкдже его вовремя схватил за руку и утянул обратно, обнимая ещё крепче, чтобы не вырывался, и успокаивая своим теплом. – Вот когда Хёка по росту догонишь, тогда и поговорим, – Чоль, довольно улыбаясь, прошёл в кухню и начал раскладывать покупки по полочкам холодильника. – Да он сам со стельками ходит! – Хэ выдал всем известную тайну Хёкдже, переводившего удивлёно-испуганный взгляд с парня на друга. – Сам факт, Донхэ, сам факт, – победоносно вскинул руки старший и отпил из бутылки немного сока, закинув голову назад. – О, лампочка перегорела. – Я поменяю, – вызвался Хёк, но его опередили. – Я сам! Хэша соскочил с дивана и понёсся в кладовку за новой лампочкой, даже не спросив какую именно нужно было заменить. Благо? удача сыграла ему на руку, и он принёс как раз то, что было нужно. Лихо заскочил на стул, с него прыгнул на стол, который был несколько выше привычных обеденных столов, а оттуда уже потянулся к потолочному светильнику, в котором как раз таки перегорела лампочка. Хёкдже не смог спокойно наблюдать со стороны, переживая за парня, а вдруг тот навернётся с такой высоты-то, поэтому он подошёл ближе и встал около стола, приготовившись, если что, ловить своё сокровище. Донхэ долго мучился с плафоном – маленькие головки декоративных болтиков не давались его пальцам. Справиться со светильником всё же удалось, но со лба уже катилась не первая капля пота. – Готово! – Хэ развернулся и выжидающе посмотрел на Хёкдже. – Молодец, спускайся аккуратно. Довольно просияв, парень наклонился и отдал Хёку перегоревшую лампочку, а затем выпрямился и задрал нижний край футболки, чтобы вытереть испарину со лба. Пока Донхэ обтирал лицо, мужчина заворожёно следил за его шевелящимися мышцами появляющихся кубиков пресса под оголённым участком кожи. Этот ребёнок пробуждал в нём истинные желания обладать, вожделение другого тела. Хёкдже не был маститым любовником, но как доставить удовольствие этому человеку он знал, более того – он хотел этого. Но… Не время. Сглотнув вязкую слюну и мысленно добавив «Я должен защищать тебя и от себя, Донхэ», Хёк тяжело вздохнул и ринулся к дверям ванной комнаты, за которыми моментально и скрылся, дабы никто не увидел его напряжения в штанах. Проследив его побег, Хичоль с Донхэ переглянулись. Парень спрыгнул со стола и, поправив на себе одежду, спросил старшего: – Что это было? – Возрадуйся, тебя хотят. – В каком смысле? – В том, в котором ты сам понимаешь, – Хичоль ухмыльнулся и с гордо поднятой головой направился в свою комнату, причитая себе под нос по поводу ребяческого поступка своего великовозрастного друга. А Хэ так и остался стоять на кухне с идиотской улыбкой на лице.