Сынки-папики

Мы не знаем, насколько долго продлится наша любовь, и не можем быть полностью в ней уверены. Кто-то с головой погружается в это чувство, кто-то его до такой степени боится, что запирает своё сердце на громоздкий замок повышенной защиты. А сердце… оно замерзает без любви. Надолго, возможно, даже навсегда. И не каждому под силу разжечь огонь того масштаба, что смог бы растопить ледяную оболочку и не сжечь само сердце. Переборщить, и оно вымрет, сгорит, на долгое время разучится чувствовать, а к новому огню уже вряд ли подойдёт. У Хёкдже именно так оно было. Его сердце перегорело в ту секунду, когда последняя песчинка праха Шивона слетела по ветру с его ладони. Он зажил лишь памятью о близком человеке, которая с самых первых дней меркла, тускнела настолько быстро, что он отчаянно цеплялся за каждое воспоминание. Но Донхэ был для него слишком ярким солнышком, он ослеплял своим присутствием, и Хёк терял хватку. А когда солнце засветило во всю свою мощь, когда Хэ признался, что любит, Хёкдже начал забывать. Он забыл ту боль, что оставил после себя Шивон, забыл, что когда-то безответно любил и балансировал где-то на грани желания «хочу» и понимания «нельзя». Сердце Хёкдже медленно, но верно возрождалось из остывшего пепла с каждым поцелуем, с каждым объятием, подаренным ему Донхэ. В мужчине жизнь забурлила по новой, выплёскивая наружу счастье, которым он светился, и душевное спокойствие. Лишь одно не давало достичь пика умиротворения – официально Ли Донхэ оставался сыном Ли Хёкдже. – Извините! – прервав монолог пожилого учителя, парень соскочил со своего места и начал собирать тетради с ручками в рюкзак. – Мне нужно идти! – Дождись окончания урока, а потом будешь… – Я извинился за своё нахальство, поэтому прошу меня простить. До свидания! – Донхэ на ходу помахал одноклассникам рукой и, в дверях поклонившись учителю, вышел из класса. Школьные преподаватели любили Донхэ и всегда прощали ему его редкие шалости. Парень прилежно учился, зачастую схватывал всё налету, не заставлял за себя переживать. Добрую половину своих товарищей по учёбе он вёл за собой, как староста и их негласный лидер. Но не всё так просто, как казалось на первый взгляд. Донхэ не нужно было то, что он имел. Он думал, что было бы лучше быть серой мышкой, которую никто не замечает, на которую не возлагают ответственность. Но как бы гневно он себя не дёргал за язык после очередного праведного слова в присутствии учителей, измениться у него не получалось. Сломя голову Хэ бежал по длинным школьным коридорам, мимо охранников и вахтёров, через дыру в заборе, о которой знали лишь ученики, и которая вывела его прямо на автобусную остановку. Решив не дожидаться автобуса, он поймал такси и уже через десять минут заходил в высотное здание. Молодая женщина на ресепшене, признав в нём сына президента компании, улыбнулась ему и пропустила его без лишних вопросов. Парень редко бывал на работе Хёкдже, но тех считанных раз ему хватило, чтобы запомнить дорогу до президентского кресла. Донхэ знал, что в кабинете никого не будет, поэтому он без стука завалился в светлое помещение, игнорируя недовольные возгласы секретаря, и начал раздеваться. Школьная форма полетела на пол вместе с удобными растоптанными кедами, из рюкзака появился аккуратно сложенный тёмно-синий пиджак, за ним белоснежная рубашка и такого же цвета брюки. Одежда сидела на мускулистом теле Хэ как влитая, но вот отполированные до блеска ботинки немного жали, а галстук совсем не хотел завязываться его неумелыми ручками. – Чёрт! Да как же..? – бранился Донхэ, стоя перед зеркалом и пытаясь совладать с элегантным аксессуаром, именуемым в народе удавкой. В отражении зеркала его руки двигались совсем не так, как ему того хотелось. Опустив голову и уже напрямую смотря на галстук, Хэ заново начал его завязывать, совсем не обращая внимания на чужое присутствие. – Всему-то тебя нужно учить, – тихий нежный голос раздался из-за спины парня, а на плечи легли тёплые руки его обладателя. Хёкдже через зеркальное отражение взглянул на Хэ и ласково окунул его в свои объятия. От удовольствия Донхэ уже готов был заурчать, но, разомкнувшись, руки Хёка переместились ближе к шее и начали показательно-медленно исполнять сложный трюк – завязывать галстук. – Тебе уже доложили о моём прибытии? – Я ждал тебя… Закончив с удавкой, мужчина слегка ослабил её, чтобы Донхэ было максимально удобно и в то же время прилично смотрелось. Развернувшись к нему, Хэ привстал на носочки и невесомо-мягко коснулся его губ, а затем отшагнул назад, дабы увидеть Хёкдже во всей его красе. Зрелый ангел, сошедший с небес персонально для него и ни для кого больше. И ничего неважно и нестрашно, пока он рядом, ибо есть защитное крыло и стойкая опора для любых случаев жизни. – Заканчивай и спускайся в конференц-зал. Кто хотел, уже пришёл, а остальных ждать не будем. Пора начинать. Добродушно улыбнувшись, Хёкдже направился к выходу из своего кабинета, провожаемый влюблённым взглядом Донхэ. Прекрасное чувство цвело между этими двумя, не позволяя чему-либо омрачить себя. Связь, созданная ещё когда Хэ был совсем маленьким, крепчала. Ощущался между ними небольшой напряг, но он компромиссно компенсировался обеими сторонами. Большего и не желалось, хотя было одно «но», и Донхэ знал, что скоро он этим завладеет. Когда за Хёком закрылись двери, парень вновь встал перед зеркалом и принялся укладывать немного растрёпанные волосы. Слегка размявшись всем телом, он придал естественный вид своему наряду, до этого идеально сидевшему на нём, словно на манекене. Бросив последний взгляд на своё отражение, Хэ отправился вслед за Хёкдже. Нарочито медленно он спустился на этаж ниже, а, подойдя к дверям конференц-зала, остановился и прислушался к голосу, сквозь мощные динамики доносившегося до его слуха. – Добрый день, дамы и господа. Сегодня мы все вместе собрались здесь… Из когда-то ранимого и эмоционально мальчика Хёки получился хороший руководитель. Он творчески подходил к управлению компанией, нагружал её сотрудников ровно настолько, насколько считал нужным и уместным, периодически устраивал корпоративы, на которых вёл себя наравне со своими подчинёнными, никогда не возвышая себя над другими. Его уважали и любили, но не забывали и бояться – оплошностей он не любил и, если на первый раз прощал, на второй увольнял. Мужчина добросовестно относился к своей работе и того же отношения требовал от всех без исключения. Донхэ редко бывал на мероприятиях, устраиваемых Хёком, он вообще не стремился вливаться в сферу его компании, но по нынешнему случаю не мог отказать любимому в своём присутствии. Ровно пятнадцать лет прошло с того момента, как молодой парень, ещё учившийся на вечернем отделении, подрабатывающий на стройке и воспитывающий маленького ребёнка, вложил первую монету в своё собственное дело. Из этих пятнадцати уже пять лет Хёкдже сидит в кресле президента. Эти годы были важны для него, этими годами он гордился и хотел сохранить их в своей памяти. И Хёкдже считал, что Хэ просто обязан посетить празднование в честь знаменательной даты, ведь он является неотъемлемой частью этих полутора десятков лет. – Сегодня в этом зале присутствует мой сын! Сомкнув пальцы на микрофоне, мужчина говорил уверенно и громогласно и глазами искал Донхэ, который не верил своим ушам. Как возможно, что Хёк за долгое время вновь назвал его своим сыном? Ведь такого просто не может быть! Всё ещё стоя за дверьми конференц-зала, парень осмыслял только что услышанные слова и, дабы удостовериться, что их сказал именно Хёкдже, тот, кого он любил и кто любил его, Хэ решил войти в зал. С небольшой трибуны мужчина сразу же устремил на него взгляд, также моментально переменившись в лице – он не видел в Донхэ того парня, что обнимал его буквально несколько минут назад. Хёкдже замолк, продолжая разглядывать погрустневшего и ничего не понимающего Хэ, а после одними губами спросил, что у того случилось. Парень покачал головой и прошёл в зал, занимая отведённое ему место прямо напротив трибуны. – Извиняюсь за заминку, – под взволнованными взглядами публики продолжил мужчина, когда Донхэ сел. – Как и любой родитель, я бы хотел, чтобы мой ребёнок продолжил дело, которому я отдал много сил и времени. Но Донхэ, мой сын, ещё слишком молод и не хочет этим заниматься, да и я не так стар, чтобы уже уходить на покой, – Хёк усмехнулся своим словам и в шуме смеющегося зала не услышал, как Донхэ недовольно хмыкнул. Помимо сотрудников и акционеров компании на празднование были приглашены репортёры известных газет, которые не преминули своими возможностями и после окончания речи президента принялись задавать ему различные вопросы. Воспользовавшись занятостью Хёкдже, Хэ поднялся и вышел из зала, какое-то время он стоял ещё за его дверями, где вновь услышал это ненавистное «сын», а после поплёлся обратно в кабинет Хёка. Снова переодеваться у него не было ни желания, ни сил, поэтому он медленно складывал свои вещи и убирал их в рюкзак, порой застывая на месте, будто впадая в астрал, загружённый своими мыслями. Возвращаться на ту стадию отношений, где Хёкдже был для него лишь отцом, ему не хотелось. То уже в прошлом, уже даже забыто, зачем только нужно было об этом вспоминать? Умом-то Донхэ понимал, что невозможно так вот просто взять и признаться всем окружающим в своих неподобающих чувствах, что, возможно, они с Хёком всю жизнь будут убегать от этого, но сердце ныло, рассылая боль и усталость по всему телу. Собрав всю свою школьную одежду, Донхэ уже готов был уйти домой, никого не дожидаясь, но, повернувшись к дверям, он увидел Хёкдже, стоящего в них и обеспокоенно глядящего на него. Парню так хотелось верить этим родным глазам, хотелось знать, что Хёк понимает, что делает, что он защитит их чувства, сохранит их ценность для себя и никогда не поставит их под удар. Но если мужчина подойдёт и обнимет Хэ, он вновь забудет, вновь смирится с чем угодно, лишь бы чувствовать тепло любимого человека, а парню нужна была правда, даже от которой, возможно, будет больно. – Донхэ, что-то случилось? – усмирив своё беспокойство, спросил Хёкдже и шагнул вглубь кабинета, желая подойти как можно ближе к Донхэ, но тот отшатнулся от него. – А разве ничего не случилось?! – ещё сдерживая свой гнев, себе под нос пробормотал парень. – Объяснись. – Ты снова назвал меня своим сыном! Этого мало? – А что ты хотел? Чтобы в присутствии своих подчинённых и прессы я назвал тебя своим любовником? Так было бы лучше? – Нет… – Донхэ замялся, прекрасно осознавая неминуемые последствия подобных слов. – Но я тебе не сын! – выкрикнул он, отчаянно желая, чтобы Хёк подтвердил это. – Для них, ты – мой ребёнок. Они должны так считать, пусть это и ложь… – Что Вы имеете в виду? – со стороны дверей послышался незнакомый голос, на который сразу же испуганно обернулся Хёкдже. На пороге с камерой в руках стоял один из репортёров, очевидно, что самый любопытный и настырный, ибо на все вопросы Хёк уже ответил, кроме того он запретил кого-либо пускать на этаж, где находились кабинеты высшего руководства. – Что Вы здесь делаете? – возмутился Хёкдже, собравшись с мыслями. – Ответьте сначала на мой вопрос! – Директор, простите, у него даже приглашения нет! – в кабинет вбежало несколько мужчин в форме охраны. – И всё же он здесь… Выведете его отсюда. – Что значат Ваши слова, что он не Ваш сын? – кричал репортёр уже из коридора, по которому его тащили к выходу из здания строительной компании чуть ли не на весу. Быстро сообразив, Хёк созвонился с начальником охраны и приказал выведать, что слышал репортёр, а также не дать попасть этой информации на страницы периодики и экраны телевидения. Вызвав своего секретаря, он поручил ему лично контролировать весь процесс и обо всём без отлагательств сообщать. – Понимаешь, к чему твоя детская недальновидность может привести? – обратился мужчина к Донхэ, облегчённо вздохнув, чувствуя, что дело под контролем, и расслабленно развалившись в своём кресле. – К тому, что работа и мнение общества для тебя важнее меня? Парень чувствовал вину, мысленно просил за это прощение, но отступать не хотел. Да и что мог слышать этот репортёрышка? Хёкдже же богат и может себе позволить заткнуть рот какому-то отродию жёлтой прессы. Но Донхэ из-за своей нелепой обиды даже понять не хотел, что Хёк работает на благо тех людей, кому его компания дала крышу над головой. Защищая себя, сохраняя некоторые стороны своей личной жизни в тайне, Хёкдже защищал и всех своих работников, и своё дитё – компанию, а значит, защищал и самого дорогого ему человека – Донхэ, обеспечивая их общее беззаботное будущее. А Хэша был зол и слеп, чтобы это понять, Хэша был ещё ребёнком. – Какой же ты маленький… Разочарованно покачивая головой, Хёк думал, что ошибся, что не нужно было отвечать на чувства этого ребёнка, а настоять на своём, сохранить его детство невинным и правильным. Сейчас всё было бы по-другому, и пусть бы он сам загнулся в погоне за молодостью и своими чувствами, но Донхэ, ребёнок, которого он растил, выкладываясь во все свои силы, был бы счастлив и не мучился бы лишними вопросами. Сейчас всё было бы иначе. Жаль, прошлого не вернуть и за ним не угнаться. – Ну, и что с того? Да, я школьник, эгоистичный семнадцатилетний подросток. Что с того? Разве я не вправе любить и отстаивать свою любовь? – Меру, малыш, знать нужно и понимать, что в нашей с тобой ситуации от любого твоего решения или действия зависит наше совместное будущее, – Хёкдже говорил спокойно, но в его голосе звенела твёрдость. – Я не малыш! Вырос уже… – буквально взвыл Донхэ и сразу же осёкся – понял всю соль последствий своих чувств и желаний. – Я всё понял. Прости, – виновато посмотрев на Хёкдже, парень опустил голову. – Впредь я буду думать прежде, чем что-либо делать. Донхэ стоял в нескольких метрах от входной двери, ожидая одобрения и прощения. Хотя парень и был в какой-то степени уверен в своей правоте, чувствовал, что Хёк не по делу на него взъелся, но другого выхода, кроме как смирения, он не видел. Но разве ж, с безапелляционной покорностью приняв факт, можно чему-либо научиться? В кабинете повисла тишина. Слышался шум суеты за его пределами, дождь, мелкими каплями ударявшийся о стёкла его окон, и размеренное дыхание Хёкдже, который сидел за своим столом и наблюдал за Хэ, напряжённо замершим и не подающим ни звука. Выдержав паузу, мужчина поднялся и вплотную подошёл к парню, обнимая его, прижимая к себе. Донхэ засомневался, стоит ли обнимать в ответ, но ему было крайне сложно сопротивляться самому себе, и он сдался без боя. Его руки оплели талию Хёка, а голова уютно устроилась на сильной груди. Слушая ровное биение чужого сердца, Хэ прикрыл глаза и от получаемого удовольствия и нежности сильнее сжал руки, дабы не упустить своё маленькое счастье. Счастье любить кого-то. Как удержаться? Как сохранить самообладание, когда самый дорогой человек рядом? Так хочется любить всегда и защищать, пока можешь. Желание обладать чужой душой, сердцем и мыслями граничит где-то с нещадным живодёрством. Собственничество, зародившееся чуть ли не в пелёнках, требует единоличного владения человеком напротив, и руки с ещё большей силой сжимаются на его талии. Любовь Донхэ жаждет контакта и, кажется, чем крепче объятия, тем она реальнее и долговечнее. Так тяжело противостоять себе, но хочется большего. А единственная здравая мысль – нельзя, не время и не место – уже улетучилась, даже не успев стать более явной. – Донхэ, ты сломаешь мне рёбра, – Хёкдже попытался отстранить от себя парня, но ничего не вышло. – Хэ~~ – наигранно просипел он и глубоко вздохнул, когда его освободили от мёртвой хватки рук Донхэ, который не упустил возможности и, привстав на носочки, втянул мужчину в поцелуй. Хёк повременил, не желая отвечать сразу, а после перехватил инициативу, буквально вдавливая тело Хэ в себя и зарываясь рукой в его волосах. Поцелуй сшибал все рамки приличия и невинности, стирал границы отношений отца и сына, выводил их на всё более высокий уровень, но Донхэ чувствовал – что-то тут не так. – Дорогой мой, – неожиданно выпустив из плена губы парня, произнёс Хёкдже, и хотя его слова и были искренними, но их звучание оставляло желать лучшего… для Донхэ. – Ты так и не усвоил урок. – Что? – недоумевал Донхэ из-за столь быстрой смены настроения Хёка – он был холоден, но вдруг обнял, он был так нежно страстен, но вновь похолодел. Как его понять? – На улице дождь, ты сам до дома доберёшься или..? – подойдя к своему рабочему столу, Хёк поднял трубку локального телефона. – Скажи водителю, чтобы к выходу подогнал машину. – Я не понимаю тебя! – прошипел ошарашенный Хэ после того, как Хёкдже отдал приказ подчинённым. – Что на этот раз? – Мы всё ещё в компании, празднование в самом разгаре, журналисты, как видишь, снуют везде. Сам же сказал, что всё понял, так к чему всё это? – Но ты же сам первый меня обнял! – Когда отец обнимает сына, в этом нет ничего особенного. – Ты ответил на мой поцелуй… – тихо добавил Донхэ, осознавая, к чему клонит Хёкдже. – Ты не должен был его даже затевать. – Мог бы и остановить… – Тебя водитель ждёт, – Хёк даже не смотрел на парня, делал вид, что перебирает какие-то бумаги, водил ручкой между строк, напечатанных на них, но на деле совершенно не мог вникнуть в их смысл. – Да пошёл ты! Крик Донхэ эхом звучал в голове мужчины, сопровождаемый более оглушающим эхом от грохота захлопнувшейся двери. Он остался один в кабинете, и ничто не могло заглушить в нём сожаления, но как ещё можно было внушить Хэ простое правило – думать, прежде чем делать. Кажется, что никак, этот мальчишка не позволит гнуть из себя свою кривую, а Хёкдже бы и не хотел ломать его собственное «я». Но крайние меры ими и остаются, пока есть вероятность предполагаемой опасности, и в данный момент Хёку следует быть начеку. А что если жёлтая пресса сделает своё дело? Отбросив непрошеные мысли, мужчина принялся за работу, что не хотела бежать волком в лес. Ему следовало бы вернуться в конференц-зал, повеселить гостей, составить им хорошую компанию, но неприятное предчувствие не покидало его, заставляя буквально застыть на своём месте в ожидании новостей. Вплоть до полуночи он безвылазно сидел в компании, периодически заказывая секретарю кофе и судорожно отвечая на каждый звонок. Шумиха из-за второсортного репортёра улеглась так же быстро, как и началась, а Хёкдже ещё больше начали одолевать мысли о Хэше. Он чувствовал себя виноватым перед ним, но понимал, что должен перетерпеть, ради самого Хэ. Дождь так и не прекратился, продолжая поливать, хоть уже и с меньшей силой. Покрытие дорог отражали яркое свечение фар, слепящее глаза автомобилистов. Машина Хёкдже быстро рассекала ночную пустоту, темнотой, словно покрывалом, опустившуюся на город. Мужчина спешил домой, убедиться, что Донхэ там и никуда не ушёл – водитель отзвонился и доложил, что выполнил указание, но мало ли что взбредёт в голову этого взбалмошного ребёнка. Где-то далеко впереди виднелись красные стопори других машин и быстро приближающийся свет фар редкой встречки. Только проехав мимо, Хекдже понял, что тот мокрый комок, что сидел на обочине, может оказаться кошкой или щенком. Воображение услужливо дорисовало четкие черты бедного существа, и мозг тут же среагировал на сочувствие, прося о немедленной остановке. Машина резко замедлила свой ход, чудом удержавшись от скольжения по мокрому асфальту, и рывком остановилась, сдавливая ребра Хёкдже ремнем безопасности. Включив аварийку, мужчина вышел под дождь и, не страшась и самому промокнуть, побежал в обратном направлении вдоль дороги. Прозябший, дрожащий щенок даже не заметил появления Хёка рядом с собой, сгорбившись, он продолжал сидеть с закрытыми глазами и подрагивать. Вдоль дороги не было фонарей, поэтому Хёкдже видел лишь силуэт собаки, у которой, казалось, шерсть мокрыми сосульками торчала во все стороны. Тишину природы нарушал шум дождя и где-то вдалеке – урчание моторов. Мужчина стоял перед брошенным грязным существом и пытался понять, какие именно чувства его одолевают. Жалость? Он её ненавидел, терпеть не мог слова «мне жаль тебя» или «как он жалок», сам никогда не употреблял их в своём лексиконе… Но что заставило его остановиться и выйти под дождь? Хёка неожиданно резко ослепили фары приближающейся машины, и он инстинктивно прикрыл животное собой, опускаясь практически на колени перед ним и в полной мере ощущая на себе то, что этот маленький щенок наверняка не раз уже перенёс на своей шкурке, сидя под дождём на обочине. Его никто не замечал, все проезжали мимо, обливая холодной водой с дороги, игнорировали его присутствие. Быть может, завтра пресса точно также выплеснет на него всю свою грязь… Быть того не может! Всё под контролем! Хёкдже убеждал себя в этом, но… Нет, нет, нет! Мысли прочь! Мужчина поднялся и, не оглядываясь, направился к машине. Всё, чего он добился, было сделано им самим, а каждая протянутая рука помощи, по его мнению, делала его слабее, чем он был на самом деле. И щенок должен справиться сам! Если хочет жить, справится. Но ведь он всего лишь щенок… Уже дёрнув дверную ручку, Хёкдже замер. Секунда, две, три… пятнадцать… Ещё одна машина проехала мимо. Двадцать три… Дождь усилился, стуча по металлической крыше. Тридцать семь… Подумать прежде, чем сделать. Хёкдже забыл, что не все ситуации подходят под это правило. Порой, пока думаешь, события приобретают необратимый характер. Пятьдесят девять, шестьдесят. Хёкдже поднял голову и посмотрел в сторону, где находился щенок… Он попытался встать, но лапки подкосились, и он упал. Казалось, что замертво… Прежде, чем начать думать, Хёкдже мог помочь ему…