No cabe duda

— Я сын своего отца. — Да, Козимо, вы сын своего отца. Боюсь, в вас от него больше, чем в нем самом. — Медичи: Повелители Флоренции

       Армандо не помнил отца, но был определенно точно уверен, что его отец - настоящий пример для подражания. В Барселоне, да и вообще во всей Испании как считали члены его семьи, фамилия Салазар была слишком известной. Флавио, как его описывали его бывшие сослуживцы и сестры, был высоким и мрачным мужчиной с насыщенно-рыжими волосами и едва заметной бородкой, которую он предпочел сбривать и лишь в долгих плаваниях отращивал. Армандо любовался портретами в семейном доме, стремясь найти хоть одно-единственное сходство с таким далеким, но в то же время близким человеком, который даже с легкой улыбкой казался ему слишком серьезным и холодным.       Еще он знал то, что пойдет по его стопам. Не раз он доверчиво внимал историям испанских моряков о том, как Флавио вел жестокую войну против пиратов, как он самолично ловил сотни этих мерзких отбросов, как потерял глаз в бою и как погиб за свою страну в плену у пиратов, будучи вздернутым на главной площади Тортуги. Вот так, ни останков, ни могилы у отца Армандо не было — лишь память о нем периодически мелькала в глазах матери и сестер, которые были старше младшего брата на добрых десять лет и помнили своего родителя. У них были воспоминания об отце, сходство в виде ярко-рыжих волос, а у Армандо не было ничего. Только позор.       Смерть Флавио Салазара не была благородной ни в коем разе и это оставляло сильный отпечаток на репутации всей семьи и от того сильнее было желание его сына облагородить свою фамилию, вернув ей былое величие и уважение. — Era tal, nuestro padre, ya sabes ... Silencioso, serio, pero te amaba incluso antes de que nacieras. Y murió, probablemente pensando en ti, — говорила его сестра, чистя высокие ботфорты брата, когда тот рассматривал свой новый мундир и как бы невзначай начал разговор об отце.       Да и не так уж часто им удается поговорить - сестры живут не в родном доме, а в доме их мужей вот уже долгие десять лет и каждая из них обзавелась двумя детьми.       Подобные слова тогда вселили уверенность, ведь это было его первое плавание в качестве капитана. Сестры гордились им, а мать недовольно хмурилась, сплевывала, но после этого, почему-то брала мужчину за руку и прижимала его ладонь к своим полным, но иссохшим губам. В те моменты Армандо казалось, что у матери жар, но нет — потом он понял, что это была материнская забота, копившаяся в этой суровой женщине долгие годы.       По его возвращению после долгих и утомительных плаваний, никто из семьи не проявлял ярких и нежных чувств, но подобное было лишним. Да и вряд ли бы его мать, носительница гордых греческих и римских кровей стала бы проявлять свои эмоции. И даже капля испанской крови не разбавила холод этой тучной женщины. Сестры же, повыходили замуж, едва им обеим стукнуло шестнадцать лет и Дулсе считала этот союз максимально выгодным для их семьи. "Es una pena que no estuvieras en nuestra boda, hermano ... Su esposo es un buen hombre, un herrero, forja armas para ti y herraduras para caballos." — читал Армандо письмо Луизы и на несколько секунд отвел взгляд в сторону, пытаясь представить свою жизнь иной, отличной от той, что сейчас есть у него. Не представляется...       А в последнее время мать все чаще стала заводить разговор о том, что Армандо нужно жениться и продолжить свой род, вот только сам мужчина так не думал и на молодых испанок смотрел слишком равнодушно. И не раз Дулсе приводила в дом юных невест: дочерей, племянниц, кузин и прочих родственниц близких друзей семьи. Но мужчина предпочитал отделываться холодными и равнодушными кивками и стандартными разговорами о солдатской жизни, которые отпугивали любых, даже самых хладнокровных потенциальных жен, вызывая недовольство Дулсе, которая впоследствии влепляла ему подзатыльник с ругательствами, которые знать даме ее положения и статуса нежелательно. После он упоминал, что только благодаря ему ей не приходится торчать за готовкой и уборкой — капитанское жалование и постоянные платы за головы особо опасных пиратов обеспечивали женщине безбедную старость, но этого ей было мало. — Moriré solo cuando te cases... — заявила Дулсе, когда Армандо спустился к завтраку. — Y ayer dijiste, mamá, que morirías si no me casara, — с улыбкой ответил Армандо, беря в руки нож и поднимая тяжелый взгляд черных глаз на лицо матери. Та тяжело вздыхает и бормочет что-то нечленораздельное, но мужчине кажется, что в ее словах прозвучали проклятия в адрес его отца. Дулсе вспоминала о Флавио только тогда, когда злилась, была недовольна или грустна. В любом случае, настроение в те моменты у нее было не сахар вопреки излюбленным десертам, которыми она пыталась пичкать сына. Сладкое он любил. Еще он любил вечно мрачную и недовольную мать и двух сестер, которых больше никогда не видел, а только получал от них письма, потому что... Потому что должен был любить. По той же причине он любил Бога и свою службу, а к последней относился с обожанием и энтузиазмом. Все остальные люди, а в частности женщины, казались ему пресными и неинтересными.