Принц Даккар мертв

Передо мной лежит мой дневник – до конца исписанная толстая тетрадь. Два десятка листов из середины вырвано, лишь у корешка топорщится неровная бумажная бахрома. Я помню, как пришел, оглушенный, в свою каюту, зажмурившись, рухнул на кровать лицом вниз, а перед глазами будто вспыхивали фейерверки – счастья, боли и ошеломления. Помню, как строчил страницу за страницей, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. А потом выдрал исписанные листы и разорвал их в мелкие клочья. Что бы ни произошло между мной и капитаном, оно должно остаться в строжайшей тайне. Однако день 23 января 1872 года разделил мою жизнь на до и после, и совсем избежать объяснений я не смогу. Не только жизнь моя изменилась, изменилось и мое отношение к себе. Мало того – глядя в прошлое, теперь я вижу его иначе, чем видел тогда – ослепленный иллюзиями и лишенный ясного понимания происходящего. Впрочем, состояние, в котором я тогда пребывал, отчасти меня извиняет: я был не просто влюблен, я был словно одурманен, я тонул в любовной горячке, как тонет пчела в сахарном сиропе. Бесконечно так продолжаться, разумеется, не могло – падение никогда не длится долго. Все завершилось в день, когда капитан Немо заявил мне – напуганному, сгорающему со стыда: «Я знаю вашу тайну, и уже довольно давно». А еще он сказал: «И поверьте, Пьер, – это ни на йоту не умалило моего глубокого к вам уважения и самой искренней симпатии». Но потом – выгнал меня из своей каюты, не пожелав принять даже толику того наслаждения, что доставил мне сам. «Куда делось ваше чувство такта, господин Аронакс?» Насмешливые слова еще долго звучали у меня в ушах, когда я пришел к себе, бросился на кровать, и ощущение высочайшего счастья парадоксальным образом сливалось во мне с чувством глубочайшего несчастья подобно тому, как в ощущении ожога сливается для нас восприятие чего-то очень горячего и очень холодного. Я словно лишился кожи – все было слишком остро, невыносимо близко, я не знал, как мне жить дальше, как смотреть капитану в глаза. Дамоклов меч пригвоздил меня к пиршественному столу, я был словно разрублен надвое. Признаюсь, на какие-то минуты меня даже посетила малодушная мысль броситься в океанские волны и избавить капитана – и себя самого – от своего существования. Однако потом привычка к рефлексии взяла верх. Я поднялся с кровати, сел за стол, взялся за перо – и начал приводить в порядок мысли и чувства. Итак, капитан знал о моей больной любви, знал давно – и это перевернуло мое восприятие прошедших событий, как легкий поворот трубы меняет узор в окуляре калейдоскопа. Он сказал, что питает ко мне уважение и симпатию, и я осознал, что это не просто слова. Своеволие и гордость капитана «Наутилуса» были мне хорошо известны – стал бы он отдавать столько времени и внимания человеку ненужному и несимпатичному, стал бы одаривать своей любезностью и дружеским участием человека случайного? Я понял, что капитан простил мне мою природу, как мне простили ее Консель и Франсуа д`Обиньи. Этого мало. Немо мог ценить меня лишь как ученого, помощника его изысканиям, с брезгливой жалостью терпя мою противоестественную страсть. Самая мысль о подобном отношении наполняла мое сердце смертной тоской – но я пришел к выводу, что она ошибочна. Для человека, тяготящегося чужими чувствами, капитан слишком часто меня касался. С изумлением и душевным трепетом я осознал, что все, что происходило между нами последние недели, гораздо больше напоминало осторожное и тонкое соблазнение, чем стремление удержать коллегу и друга на определенной дистанции. Я писал и рвал листы дневника, снова писал и снова рвал, я не верил сам себе. Я вспомнил ночь перед прорывом через Босфор, вспомнил, как Немо пришел согреть меня – да, у меня не хватило душевных сил отпустить его, но ведь и он не ушел, даже когда я отогрелся, и остался со мной до утра! Мысленно я пытался поставить себя на место капитана и понять, как стал бы действовать сам. Стал бы я согревать Франсуа, или Конселя, или еще кого-то из моих друзей, попади мы в ледяную ловушку? Несомненно. Остался бы с ними, оберегая их сон, даже когда в том исчезла необходимость? Едва ли, и даже если да, то лишь с самыми близкими мне людьми. Значит ли это, что привязанность капитана ко мне перешла границы дружеской? Я бросал перо и принимался ходить по каюте в полном смятении. Я не понимал его, не понимал, как в одном человеке может ужиться столько противоречий. Если он знал о моих чувствах и они были ему не нужны, зачем он делал то, что делал? Я пытался рассмотреть ситуацию беспристрастно, как научную проблему. Допустим, некая милая дама, с которой я был связан самой сердечной дружбой, воспылала бы ко мне страстью, которой сама стыдилась, – разве я стал бы, не желая ее, ее соблазнять? А соблазнив, неужели тут же б отверг? Что за нелепая, необъяснимая жестокость! Однако сама нелепость этой жестокости намекала на то, что я не понимаю чего-то очень важного. Быть может, я совершаю ошибку и бросаюсь из одной крайности в другую, приписывая капитану низкое коварство там, где причиной служили только внезапный стыд и невозможность преступить через свою истинную, единственную любовь? Быть может, он поддался порыву сострадания, мимолетному побуждению удовлетворить мою страсть, но потом осознал, что зашел слишком далеко? И тогда – не мучается ли он сейчас так же, как и я, не зная, что делать дальше, чувствуя себя запачканным – не мной, мне не в чем было себя упрекнуть, но самим собой? Я решил в тот день, что не буду усугублять то, что он наверняка считает ошибкой. Решил, что не стану специально искать с ним встречи, а когда мы все-таки увидимся, постараюсь вести себя, как будто ничего не произошло. Это решение было нелегко принять и еще труднее исполнить. Я метался между отчаянием и надеждой, нежностью и ужасом, я не знал, как поступлю, если капитан откажется меня видеть, если снова начнет обходиться со мной холодно и высокомерно. Я не знал, наконец, хватит ли у меня сил проявить сдержанность и продемонстрировать спокойствие, которого я отнюдь не испытывал. В конце концов я вернул себе подобие душевного равновесия, решив, что холодность и замкнутость капитана больше скажут не о его отношении ко мне, но, скорее, к себе самому, скажут не о пренебрежении, но о раскаянии. В тот день я так и не осмелился покинуть каюту. С капитаном Немо мы увиделись лишь на следующее утро. После завтрака я пришел в библиотеку с твердым намерением вернуться к научным изысканиям и занести в журнал наблюдений то открытие, что сделал накануне: описать удивительный способ питания, которым Создатель наградил «кардиналов» – глубоководных белых червей, населяющих длинные хитиновые трубки. Первые полчаса или час я провел как на иголках, напряженно прислушиваясь к тихим звукам, наполняющим «Наутилус», и обмирая от любого щелчка, напоминающего поворот дверной ручки. Однако постепенно привычное и любимое дело успокоило мои нервы. Я почти увлекся описанием вчерашних экспериментов и поднял голову, краем глаза уловив движение. Капитан Немо стоял напротив меня через стол и пристально смотрел мне в лицо. Мне казалось, что сердце перестало биться, мне казалось, что я падаю спиной вперед. Но странное дело – от величайшего напряжения сознание будто раздвоилось, и та часть моего существа, что металась, как мотылек в огне, отступила перед другой частью. Я поднялся навстречу капитану и с удивлением услышал свой собственный спокойный голос, произнесший самым любезным тоном: – Доброго утра, господин Даккар. Я позволил себе систематизировать наше вчерашнее обсуждение «кардиналов», не желаете ли взглянуть? На несколько мгновений в его глазах отразилось удивление – видимо, он не ожидал от меня такой дерзости. Но потом обошел стол и молча принял из моих рук пухлую тетрадь. Мы заговорили о текущих исследованиях, продолжив вчерашний утренний разговор практически с того момента, на котором он был прерван. Немо держался доброжелательно, но суховато, я принял его тон. С каждой минутой гнетущее напряжение между нами слабело, мы словно поставили обратно на рельсы потерпевший крушение паровоз, и теперь тот снова пытался ехать вперед, с лязгом и скрежетом проворачивая погнутые колеса. Тем же вечером капитан сообщил, что мы покидаем прибрежные воды Исландии и возвращаемся к берегам Соединенных Штатов Америки.